За дверью играла музыка.
Лена стояла в подъезде на Бабушкинской с телефоном в одной руке и пакетом чистящих средств в другой — приехала протереть квартиру перед показом, новые жильцы должны были подъехать через час. Нажала звонок. Открыл Кирилл — пасынок, двадцать пять лет. В Лениных тапочках, с кружкой. За его спиной, на кухне, мелькнула незнакомая девушка в растянутой футболке.
— О, Елена Сергеевна. А батя не сказал, что ли?
Виктор объяснился вечером. Спокойно, как будто передвинул мебель без спроса.
— Лен, я тебе, в принципе, говорил на той неделе. Ты, видимо, не вслушалась.
Лена вслушалась бы. Она точно вслушалась бы, если бы муж сообщил, что поселил своего взрослого сына в квартиру, которая приносила тридцать пять тысяч в месяц.
— Виктор. Я приехала показывать квартиру. Семья с ребёнком — мы договаривались на среду. Я им отказала, потому что не смогла открыть собственную дверь.
— Ну, — он потянул слово, как всегда, когда выигрывал время, — в принципе, я мог забыть сказать. Закрутился на работе. Но Кириллу деваться некуда — с квартиры попросили, хозяин продаёт, а снимать сейчас — сама знаешь, сколько стоит.
Лена знала. Именно поэтому сдавала.
— На сколько?
— Месяца на два-три. Ему встать на ноги надо. Он работу ищет, ему сейчас каждая копейка. Ты же, в принципе, не жадный человек, Лен.
Слово «жадный» легло точно туда, куда Виктор его положил.
Тётя Рая оставила Лене эту однушку, когда Лене было тридцать два. Детей тётя Рая не имела, племянницу считала за дочь. Завещала с одним условием: «Не продавай». Лена не продала. Сама возила плитку из строительного на такси, сама нанимала сантехника, сама выбирала кухонный гарнитур в рассрочку на восемь месяцев. Квартира маленькая, тридцать один метр, но ухоженная — новая сантехника, стиральная машинка, чистые стены.
Жильцы попадались разные. Лена научилась отбирать: без животных, с постоянным доходом, не больше двух человек. Тридцать пять тысяч в месяц шли на отдельный счёт — это была Ленина подушка. Не семейный бюджет. Не общий котёл. Её деньги. Правда, оттуда же уходило: налог самозанятой, мелкий ремонт, раз в год — помощь матери на лекарства. Но за полтора года Лена всё равно отложила прилично.
Виктор о подушке знал. И, видимо, считал её ничейной.
Через неделю Лена заехала забрать зимние куртки из шкафа — хранила часть сезонных вещей в однушке, так было удобнее. Кирилл открыл не сразу. В прихожей стояли два чемодана и коробка из-под телевизора. Девушку звали Настя. Она сидела на кухне с ноутбуком, в наушниках, и не обернулась.
— Кирилл, Настя тут живёт?
— Ну мы вместе, Елена Сергеевна. Не по разным же углам.
Лена открыла шкаф. Её курток на месте не было. На вешалках — чужая одежда, мужская и женская вперемешку.
— А мои вещи где?
— Мы их в пакеты сложили. На балконе, кажется. Насть, куда мы пакеты тот раз дели?
Настя стянула один наушник.
— На балконе вроде.
На балконе пакетов оказалось три. В первом — Ленины куртки, запиханные комом, одна с оторванной вешалкой. Во втором — пустые коробки от доставки еды. В третьем — мусор, уже с запахом.
Лена забрала свои вещи и уехала.
Виктору она пересказала всё в тот же вечер. Он слушал терпеливо — это была его манера. Терпеливость, за которой стояло: «Выговорись, я подожду, пока ты сама остынешь».
— Она даже наушник снять не соизволила, Вить. Сидит в моей квартире, на моей кухне, ест из моей посуды.
— Ну молодёжь. Они все сейчас такие. Ты к Кириллу, в принципе, всегда с претензиями.
— С претензиями? Он живёт бесплатно в моей квартире третью неделю. С девушкой, о которой ты тоже мне не сказал.
— Лен, это временно. Я же, в принципе, объяснил.
— Кто платит коммуналку?
Пауза. Виктор покрутил телефон на столе.
— Я ему скажу.
— Ты ему три недели назад сказал переехать «на пару месяцев». Замок он уже сменил. Кто его попросил менять мой замок?
— Это, в принципе, для безопасности.
— От кого? От меня?
Виктор положил телефон.
— Ты устала. Давай завтра поговорим.
Завтра не наступило. Наступил март, потом апрель.
В марте Лена зашла в однушку предупредить, что будет проверка счётчиков. Позвонила заранее — Кирилл сказал «ладно, ок». Приехала к двум, как договаривались, — дверь не открыли. Набрала Кирилла — «мы отъехали, перезвоню». Перезвонил через три часа, когда Лена уже была дома.
На кухне теперь стоял чужой стол. Лениного — белого, который она покупала по акции в «Хофф», — не было. Потом нашла его на балконе: ножки подломились, когда на него, видимо, поставили что-то тяжёлое. Вместо него — компьютерный стол Кирилла, чёрный, с тремя мониторами и путаницей проводов на полу. По квартире ходил рыжий кот. Шерсть лежала на диване ровным оранжевым слоем.
— Кирилл, мы же договаривались — без животных.
— Это Настин кот, мы его не могли оставить. Он домашний, не портит ничего.
Диван говорил другое. И ободранный угол обоев за диваном — тоже.
В ванной силиконовая затирка на плитке почернела — не от времени, от сырости. Вытяжку, видимо, не включали ни разу. Стиральная машинка стояла криво — подставки, которые Лена покупала специально, исчезли.
В апреле Лена случайно столкнулась с Настей в магазине возле однушки — заезжала в аптеку рядом, за каплями для матери. Настя шла с двумя пакетами из «Перекрёстка», не узнала или сделала вид. Лена окликнула.
— Настя, здравствуйте. Как вы там?
— Нормально, — Настя замедлилась, но не остановилась. — Кирилл на собеседовании.
— Хорошо. У меня к вам просьба. Квитанции за коммуналку — за январь, февраль, март — не оплачены. Суммы небольшие, но я не хочу, чтобы копился долг.
Настя посмотрела так, будто Лена попросила её вымыть подъезд.
— Это к Кириллу, наверное. Я в это не лезу.
— Передайте ему, пожалуйста.
— Ага, — Настя кивнула и пошла дальше.
Квитанции не были оплачены ни в апреле, ни в мае.
Виктор в это время жил так, будто проблемы не существовало. Каждый второй вечер звонил Кириллу, спрашивал: «Ну как, нашёл что-нибудь?» — тоном, каким спрашивают подростка про секцию. Кирилл отвечал: «В процессе, бать». Виктор вешал трубку и говорил Лене: «Он старается, в принципе. Сейчас рынок такой, за неделю не найдёшь».
Рынок был «такой» уже четвёртый месяц.
В марте Виктор снял пятнадцать тысяч с общей карты — той, на которую они скидывались на еду, бытовую химию, коммуналку за свою квартиру. Лена увидела списание, спросила.
— Кириллу на собеседование нужен был костюм. Не пойдёт же в джинсах.
— Пятнадцать тысяч — на костюм?
— Ну и туфли ещё.
— С общей карты?
— Лен, ну это же мелочь. Я в следующем месяце доложу.
Не доложил. В апреле — ещё восемь тысяч: «Ему на бензин, он на машине по собеседованиям ездит». У Кирилла была старая «Лада Гранта», которую Виктор ему купил два года назад. Целиком. Лена тогда промолчала — ну а как иначе, сын всё-таки. Пусть и от первого брака.
Лена считала. Это было её право и её профессия — она двадцать лет работала бухгалтером в строительной компании. Тридцать пять тысяч аренды за четыре месяца — сто сорок тысяч. Коммуналка — примерно пять тысяч в месяц за двоих, за четыре месяца двадцать. С карты — двадцать три тысячи на костюм и бензин. Итого: сто восемьдесят три тысячи.
Сто восемьдесят три тысячи рублей — и это только деньги. Без стола. Без обоев. Без подставок для машинки.
Подруга Галя, из одного отдела, сказала прямо:
— Лен, ты же понимаешь, что он не съедет сам.
— Понимаю.
— А Виктор не выселит.
— Тоже понимаю.
— И что ты собираешься делать?
Лена не знала. Она прожила с Виктором восемнадцать лет и привыкла к тому, что если подождать — проблема рассосётся. Виктор ведь не плохой человек: не орёт, не пьёт, зарплату приносит. Просто у него есть Кирилл, и Кирилл всегда стоит первым в очереди. Лена это знала и раньше — когда Кириллу покупали машину из общих денег, когда Кириллу оплачивали курсы, когда Кирилл жил у них три лета подряд, пока его мать Ирина устраивала личную жизнь. Лена каждый раз говорила себе: ребёнок ни в чём не виноват. Ему было пятнадцать, потом восемнадцать, потом двадцать два. Сейчас — двадцать пять. В какой момент ребёнок перестаёт быть ребёнком?
Всё сдвинулось в конце апреля. Зоя Павловна, Ленина мать, упала дома — зацепилась за край ковра, который Лена сто раз просила убрать. Перелом шейки бедра. Скорая, Боткинская, операция на третий день. Лена моталась между работой и больницей, спала по четыре часа, ела что придётся.
Зое Павловне семьдесят три. Одна нога и так короче другой после давнего перелома. Врач сказал в коридоре, без обиняков:
— Одну мы её выписать не можем. Ей нужен уход — минимум полтора-два месяца. Кто-то должен быть рядом. Не целый день, но утром, вечером, помочь встать, дойти. Если нет родственников — сиделка. Одну не отпустим, это я вам как хирург говорю.
Сиделка на два месяца — от сорока тысяч в месяц, если повезёт. Восемьдесят тысяч минимум. Лена полезла на счёт — тот, куда откладывала арендные деньги. Там оставалось шестьдесят две тысячи. Четыре месяца без аренды, плюс ремонт, плюс налог — высосали остальное.
Лена пришла домой и села на кухне. Посидела. Потом пошла к Виктору.
— Давай мама поживёт у нас. Комната Кирилла свободна — он же в однушке. Два месяца. Я буду ухаживать сама, тебе ничего делать не надо.
Виктор оторвался от телефона. Медленно.
— Зоя Павловна? У нас?
— Да. В комнате Кирилла.
— Лен, нет.
— Что — нет?
— Я понимаю ситуацию. Но я после работы прихожу домой — это мой дом, я тут отдыхаю. Жить с тёщей — извини, нет.
— Она не будет мешать. Я всё беру на себя.
— Лена, я сказал нет. Это окончательно. Найми сиделку.
— На какие деньги? Я четыре месяца не получаю аренду, потому что в моей квартире живёт твой сын с подружкой и котом.
— Это не связано.
— Это напрямую связано, Виктор.
Виктор поднялся, подошёл к раковине, налил воды, выпил. Повернулся.
— Мой сын — это одно, Лен. Это семья. А твоя мать — взрослый человек, пусть сама решает. Сиделку найми. Или в однушку к ней переезжай, раз уж она «твоя».
— В однушку, где живёт твой сын.
— Это совершенно разные ситуации.
Лена не повысила голос. Сжала пальцы под столом и проговорила медленно, как зачитывают акт сверки:
— Виктор. Четыре месяца назад ты заселил своего сына в мою квартиру. Без моего согласия. Бесплатно. С посторонним человеком и животным. Я потеряла сто восемьдесят тысяч. Ты с общей карты потратил двадцать три тысячи на его костюм и бензин. Когда я просила оплатить коммуналку — ты говорил «скажу ему». Не сказал ни разу. А сейчас я прошу — временно, на два месяца — поселить мою мать после операции в пустую комнату. И ты мне говоришь «нет».
Виктор молчал. Потом:
— Ты всё сводишь к деньгам.
— Нет. Я свожу к тому, что ты отдаёшь моё и называешь это щедростью. А когда я прошу за свою мать — говоришь «это другое».
— Это и есть другое. Кирилл молодой, ему нужна поддержка. А Зоя Павловна всю жизнь сама справлялась.
— Она сейчас не может встать с кровати.
— Значит, сиделка, Лен.
Лена посмотрела на него. Восемнадцать лет. Она жила с этим человеком восемнадцать лет и только сейчас увидела формулу целиком: его проблемы — наши; мои проблемы — мои. Его люди — семья; мои — «пусть сами». А «в принципе» — это не слово-паразит. Это предохранитель, который позволяет говорить «нет», не произнося «нет».
Лена забрала мать к себе. Поставила кровать в комнате Кирилла, принесла ходунки — одолжила у соседки Тамары Николаевны. Виктор сказал: «Я тебя предупреждал». И стал задерживаться на работе.
Зоя Павловна стеснялась. Говорила по десять раз в час: «Леночка, прости, что я обуза». Просыпалась в пять утра и лежала молча, боясь разбудить зятя. Виктор здоровался вежливо — «доброе утро, Зоя Павловна», «спокойной ночи» — но по вечерам звонил Кириллу и говорил так, чтобы было слышно: «Тут мать тёщу поселила, хожу по квартире как в санатории, только бахил не хватает».
Лена стояла в коридоре с тазиком — замачивала бельё — и слышала каждое слово. Зоя Павловна, видимо, тоже слышала — стены в двушке не толстые. На следующее утро мать сказала:
— Леночка, может, я к себе поеду? Потихонечку, помаленечку. Я же хожу уже — с ходунками.
— Мам, тебе врач сказал — минимум полтора месяца с помощью.
— Ну я соседку попрошу, Нину Фёдоровну. Она заходит иногда.
— Нина Фёдоровна сама еле ходит, ей семьдесят девять.
Зоя Павловна замолчала. Потом тихо, в подушку:
— Я же слышу, как он про меня. Обуза я. Зря ты меня забрала.
Лена поправила ей подушку, подвинула табуретку с водой ближе.
— Ты не обуза. Ты — моя мать.
Через две недели Виктор поставил условие.
— Лен, я так больше не могу. Мне нужно, чтобы Зоя Павловна уехала. Я даже готов дать двадцать тысяч на сиделку.
— Двадцать тысяч — это сиделка на две недели, если повезёт.
— Ну а от меня ты чего хочешь?
— Я хочу, чтобы Кирилл освободил мою квартиру. Тогда я перевезу маму туда и буду приезжать утром и вечером. И ты свободен.
— Ты хочешь моего сына на улицу выкинуть?
— Ему двадцать пять. Пусть снимает комнату. Или к Ирине поедет — у неё трёхкомнатная в Мытищах.
— У Ирины муж новый, Кирилл с ним не ладит.
— А я не лажу с ситуацией, Вить. Четвёртый месяц. Сто восемьдесят тысяч. Испорченная мебель. Кот, которого я не разрешала. Документы, которые я нашла в мусорном мешке.
— Какие документы?
— Копии свидетельства на квартиру. Завещание тёти Раи. Когда Кирилл двигал стол — мой стол, который он сломал, — он вытащил мои папки из шкафа и кинул в мешок для мусора. Я их достала оттуда сама.
Виктор на секунду замолчал. Потом:
— Ну он не специально. Не знал, что там важное.
— Вот именно. Ему без разницы. Чужая квартира — чужие вещи — мусор.
— Ты опять считаешь.
— Да. Я бухгалтер. Я считаю.
Виктор посмотрел на неё — без сочувствия и без злости. С досадой. Как будто Лена портила порядок, в котором всё было удобно расставлено: его сын — тут, его покой — там, её деньги — где-то посередине, общие.
— Если ты выселишь Кирилла, — сказал он, — я буду считать, что наша семья тебе не важна.
— Наша семья — это ты и я. Кирилл — взрослый. А ты мне четыре месяца говорил, что я жадная, что «это же семья», что «не считай». Но когда я попросила за свою мать — семья кончилась. Она работает только в одну сторону.
— Это манипуляция с твоей стороны.
Лена встала.
— Манипуляция — это когда отдаёшь чужое и называешь это щедростью.
Кириллу Лена позвонила в среду. Голос держала ровно — как на совещании, когда надо проговорить неприятную цифру.
— Кирилл, мне нужна квартира. У мамы перелом, ей нужен уход, мне некуда её перевезти. Я прошу тебя съехать до воскресенья.
— Елена Сергеевна, это батя решал. Я с ним договаривался.
— Квартира оформлена на меня. Тётя Рая завещала мне, не бате. Я прошу по-человечески — до воскресенья.
— Я не могу за четыре дня найти жильё.
— Я нашла тебе жильё за ноль дней, когда пустила бесплатно. Четыре дня — это больше, чем ты дал мне, когда сменил замок.
Кирилл помолчал и повесил трубку.
Через десять минут позвонил Виктор. Голос — другой. Не «в принципе», не «давай завтра». Быстрый и злой.
— Ты позвонила моему сыну и поставила его перед фактом. Как ты могла?
— Как ты мог, Вить. Четыре месяца назад. Когда я приехала, а замок уже другой.
— Это совершенно разное.
— Это одно и то же. Только когда ты — «семья». А когда я — «манипуляция».
— Если он съедет — я уйду.
Лена стояла в коридоре. За стеной Зоя Павловна кашляла — тихо, стараясь не мешать.
— Уходи, — сказала Лена.
— Что?
— Уходи. Можешь к Кириллу — до воскресенья квартира ещё свободна. А потом ищите оба. Вместе. По-семейному.
Виктор не ответил. Сбросил.
Кирилл съехал в субботу — видимо, не захотел встречаться с Леной в воскресенье. Ключи — те, которые сам врезал, — кинул на кухонный стол. Лениных, старых, не оставил. Может, потерял. Может, выбросил.
Квартира выглядела так, будто в ней жили не четыре месяца, а четыре года и ни разу не убирались. Плитка в ванной треснула в двух местах — та самая, тёплого молочного оттенка, которую Лена выбирала сама. Смеситель на кухне тёк. На обоях — длинная полоса от содранного скотча, от пола до середины стены. Стиральная машинка не включалась — мастер потом скажет, что сгорел ТЭН, замена четыре тысячи с работой. На полу в комнате — пятна, которые Лена замывала два часа.
Лена позвонила слесарю — менять замок. Третий за полгода. Позвонила в управляющую компанию — долг по коммуналке за январь, февраль, март, апрель: двадцать три тысячи четыреста. Записала в тетрадку, в которой вела учёт квартирных расходов.
Виктор не написал. Не позвонил.
Зою Павловну Лена перевезла через неделю, когда починила смеситель и вымыла квартиру. Дважды — сначала с хлоркой, потом с обычным средством. Мать охнула на пороге:
— Леночка, а хорошо-то как. Уютно.
Лена не стала рассказывать, как квартира выглядела пять дней назад.
Купила ортопедический матрас — двенадцать тысяч, самый дешёвый в «Асконе». Поставила рядом с кроватью табуретку: стакан воды, телефон, пульт от телевизора. Приклеила на стену расписание таблеток — крупно, маркером, потому что мать без очков не видит, а очки ломает каждый второй месяц.
Виктор забрал вещи в среду. Три спортивные сумки, ничего лишнего. На столе оставил записку: «Ключи в ящике. Я, в принципе, надеялся, что ты одумаешься. В.»
Лена прочитала записку, сложила пополам и положила в тетрадку. Между страницами «коммуналка — 23 400» и «ТЭН стиральной машины — 4 000».
Соседка Тамара Николаевна зашла вечером с контейнером голубцов. Узнала про Виктора — от консьержки, наверное, — и села на кухне.
— Ну и как?
Лена достала тарелку. Положила два голубца, третий оставила — завтра отвезёт маме.
— У меня долг по коммуналке двадцать три тысячи. Замок — четыре с половиной. Машинка — четыре. Обои переклеить — ещё тысяч десять, если сама. Мужа нет. Мама лежит. А я сижу и думаю: почему я четыре месяца молчала?
— Ты знаешь почему. Потому что «хороший человек». Потому что «это же семья».
— Вот. А когда я сказала — за свою мать — он мне: «Мой сын — это одно, это семья. А твоя мать пусть сама решает». Так и сказал.
Тамара Николаевна повертела кружку.
— Жалеешь?
Лена помолчала. Голубцы остывали.
— Я жалею сто восемьдесят тысяч. Жалею плитку. Жалею, что четыре месяца слушала «в принципе» и «ты считаешь». А его — нет. Его не жалею. Я жалею восемнадцать лет, когда думала, что мы заодно, а оказалось — «заодно» только когда ему надо. А когда мне — «это другое».
Тамара допила чай, обняла её, ушла.
Лена вымыла тарелку и кружку. Убрала контейнер с голубцами в холодильник — верхняя полка, мамина порция. Открыла тетрадку, вписала: «Замок (3-й раз) — 4 500. Ортопед. матрас — 12 000. Сантехник — 2 700». Подвела итог. Закрыла тетрадку, убрала в ящик.
Утром — к маме. Голубцы, чистое бельё, сменить повязку. Потом на работу. Потом снова к маме.
Лена достала из шкафа чистую наволочку. Сдёрнула старую, натянула свежую, расправила. Поставила будильник на шесть. Легла.
Ничей сын. Рассказ.