Марина заметила первую странность в четверг. Андрей стоял у окна с телефоном, спиной к кухне, и говорил тихо, не своим голосом. Когда она вошла, он вздрогнул и сбросил звонок.
– Мама? – спросила она.
– Да. По поводу дачи.
Он улыбнулся, и улыбка эта была из чужого комплекта. Такими улыбаются коллегам на корпоративе. Марина поставила чайник и не сказала ничего. В пятнадцать лет брака ты уже знаешь, когда молчать выгоднее.
Но в животе у неё остыло.
Андрей ушёл в комнату, закрыл за собой дверь. Дверь щёлкнула дважды — она слышала, как он провернул щеколду. Щеколду в их собственной квартире, где до этого она не закрывалась ни разу. Марина смотрела на чайник и думала: ты, кажется, сошла с ума. Муж имеет право разговаривать со своей матерью. Муж имеет право закрыть дверь.
И всё-таки.
Она достала из холодильника творог, посмотрела на срок годности, положила обратно. Руки двигались сами, и это было хорошо. Пока руки заняты, голова может думать.
Квартира была их с Андреем. Двухкомнатная, на седьмом этаже, в доме девяностого года. Окна во двор, тихий подъезд, консьержка тётя Валя. Марина помнила, как они её покупали: Андрей тогда продал отцовскую квартиру, добавили её накопления, взяли ипотеку на восемь лет. Восемь лет они платили. Восемь лет она отказывалась от отпусков, от новой шубы, от ремонта на кухне. В две тысячи двадцатом они погасили остаток, и Андрей принёс домой торт с безе.
– За нашу крепость, – сказал он тогда.
Она запомнила это слово. Крепость.
Чайник щёлкнул, и Марина налила себе кипятка без заварки, потому что заварка закончилась ещё вчера, а купить она забыла. Села за стол. Через стену было слышно, как Андрей набирает номер. Потом его шёпот.
Потом тишина.
В пятницу утром он уехал на работу раньше обычного. Марина проснулась от хлопка входной двери и долго лежала, глядя в потолок. Потолок был белый, с подтёком у люстры. Подтёк появился прошлой осенью, соседи сверху затопили, и они так и не собрались переклеить. Всё откладывалось. Ремонт, отпуск, разговор.
Она встала, заварила кофе, взяла телефон. Последние сообщения Андрея себе. «Буду поздно, не жди». «Ужинал у мамы». «Задержусь на встрече».
За две недели — восемь таких сообщений.
Марина листала переписку, и внутри поднималось то самое, для чего в русском языке есть хорошее слово: нутром почуяла. Нутром — это когда голова ещё ничего не понимает, а ноги уже знают, куда идти.
Она встала и пошла в комнату.
Письменный стол Андрея стоял у окна. Порядок там был свой, не её: стопка квитанций, чехол от очков, пустая чашка с налётом кофе. Марина никогда не лезла. Не потому что так договорились, а потому что не хотелось. Доверие — это ведь не принцип, это привычка не проверять.
Сейчас она выдвинула верхний ящик.
Там лежали ручки, флешка, таблетки от головы, старый паспорт. Во втором ящике — папки. Белая, синяя, серая. Она взяла серую. В серой были налоговые уведомления, копия трудовой, страховка на машину.
В синей — договор на технику.
А в белой, под справками о доходах, — договор дарения.
Марина прочитала первую строку и не поняла. Перечитала. Пальцы стали холодными, будто она только что вытащила руку из морозилки.
– Даритель, Попов Андрей Викторович, передаёт в дар Одаряемой, Поповой Лидии Павловне, принадлежащую ему на праве собственности квартиру, находящуюся по адресу…
Её адрес. Их адрес.
Она села на пол. Папка лежала на коленях, и она видела только слова: «в дар», «безвозмездно», «на праве собственности». Дата — 23 сентября. Две недели назад.
Андрей переписал квартиру на свою мать.
Без её ведома.
Сначала, что она сделала, — положила папку на место. Точно так же, как взяла. Белую — между синей и серой. Договор — под справки. Ящик задвинула до щелчка.
Руки тряслись, но голова работала чисто.
Марина вышла из комнаты, закрыла дверь, прошла на кухню. Села на табурет и сидела минут десять, глядя в одну точку. Точка была на холодильнике — магнит из Сочи, куда они ездили в позапрошлом году. Дельфин с облезлым носом.
– Так, – сказала она вслух. – Так.
Голос был чужой.
Она встала, налила себе воды, выпила. Потом ещё одну. Потом позвонила Оксане.
Оксана училась с ней в школе, потом пошла на юридический и стала работать по семейному праву. Сейчас у неё своё бюро, два помощника и загруженность такая, что записаться к ней — как к хорошему эндокринологу. Но для Марины она была просто Ксюха, с которой они в девятом классе прогуливали химию.
– Алло.
– Ксюша. Это я.
– Марин, я в машине, на громкой. Говори.
– Мне нужно к тебе. Сегодня.
Оксана помолчала секунду.
– Что случилось?
– Андрей переписал квартиру на свекровь. Без меня.
Тишина. Потом:
– Ты где сейчас?
– Дома.
– В шесть у меня. Приезжай.
Марина положила телефон на стол. Стол был в крошках от утренних тостов. Она взяла тряпку и стала протирать. Потом протёрла плиту. Потом окно. Потом сняла шторы и отнесла в стирку. К полудню кухня блестела, а у Марины болела спина.
Боль была хорошая. Физическая. Понятная.
От головной боли спасает только другая боль — это она знала давно.
Офис Оксаны занимал две комнаты в деловом центре на Красной. Лифт пах кофе и чьими-то духами. Марина поднялась на четвёртый этаж, назвала фамилию секретарю, села в кресло. На стене висела картина с маками. Маки были нарисованы криво, но цвет у них был правильный.
Оксана вышла сама.
– Идём.
В кабинете она закрыла дверь, усадила Марину на диван, налила ей чаю из электрического чайника. Чай был в пакетике, дешёвый, и от этого стало почему-то легче.
– Рассказывай с начала.
Марина рассказала. Про звонок у окна. Про щеколду. Про папку. Про дату — 23 сентября.
Оксана слушала, не перебивая. Потом встала, подошла к столу, что-то записала.
– Договор дарения заключён между ним и его матерью. Она сейчас собственник. По бумагам.
– Я знаю.
– Марин, смотри. Вы в браке?
– Да.
– Квартиру вы покупали в браке?
– В две тысячи двенадцатом. Мы поженились в две тысячи десятом.
Оксана кивнула.
– Квартира — совместно нажитое имущество. Даже если оформлена на одного. Он не имел права её дарить без твоего нотариального согласия. Без согласия — сделка ничтожна.
Марина смотрела в чашку. Чай был слишком горячий.
– И что это обозначает?
– То, что сделку можно оспорить. Но.
– Но.
– Есть одно «но». Если он брал твоё согласие и при этом подделал подпись, то это уже уголовное дело.. Статья триста двадцать семь. Подделка документов.
– А если не подделал?
– Тогда объясни мне, как он оформил дарение без твоей подписи.
Марина поставила чашку на стол.
– Ксюша, я не подписывала. Точно. Я бы помнила.
– Ну видимо либо нотариус пропустил, что квартира в браке, — что маловероятно, но бывает. Либо подпись твоя там есть. И тогда — подделка.
Оксана села рядом.
– Нужно идти к нотариусу. Посмотреть оригинал. Если подпись не твоя — у нас всё в руках. Если твоя, но ты её не ставила, — это тоже в руках, только сложнее. Экспертиза.
– Мы можем пойти завтра?
– В понедельник. У нотариусов суббота короткая, и нам нужен запрос. Я сделаю запрос как твой адвокат.
Марина кивнула. Кивала, кивала, потом вдруг поняла, что кивает уже минуту без остановки.
– Ксюш.
– Да.
– А он зачем это сделал?
Оксана посмотрела на неё долго. Потом сказала:
– Марин, это не мой вопрос. Это твой. Но обычно — либо кредит, либо женщина, либо мама. Иногда всё сразу.
\\\
Домой Марина ехала на метро. В вагоне было много людей. Девушка рядом читала с телефона, беззвучно шевеля губами. Мужчина рядом спал, склонив голову на поручень. На «Электрозаводской» вошла женщина с двумя пакетами из магазина, поставила их у ног, выдохнула.
Марина смотрела на женщину и думала: у неё тоже, наверное, есть квартира. И муж. И мать мужа. И щеколда.
Дома Андрей был уже. Ужинал. На столе — пельмени, кетчуп, открытая бутылка пива.
– Ты где была?
– У Оксаны.
Он поднял глаза от тарелки.
– А в чем дело?
– Ничего. Давно не виделись.
Марина сняла пальто, повесила в прихожей. Прошла на кухню, налила себе пельменей из кастрюли. Села около мужа. Он жевал, глядя в телефон. На экране — новости.
– Вкусно?
– Нормально.
Она смотрела на него. Человек, с которым она прожила пятнадцать лет. Человек, который знал, какой у неё крем в ванной и какие таблетки она пьёт по средам. Человек, который две недели назад пошёл к нотариусу и отдал их квартиру своей матери.
– Ань. – Она называла его так иногда, в настроении.
– М-м?
– Ты мать давно видел?
Он жевал ещё пару секунд.
– В воскресенье. Ты же знаешь.
– А сегодня ей звонил?
Он поднял глаза.На секунду, всего на одну, в них мелькнуло что-то острое.
– Звонил. Про дачу. Помнишь, я говорил.
– Помню.
Марина ела пельмень и смотрела ему в лицо. Лицо было знакомое, родное, с ямочкой на правой щеке, с шрамом над бровью, который он получил в двадцать два в драке в общаге. Она знала это лицо как своё.
И всё равно — чужое.
– Завтра я к маме поеду, – сказал он. – Помочь с плитой. Плита у неё барахлит.
– Хорошо.
– А ты что?
– Я посплю. Устала.
Они доели в тишине. Потом Андрей встал, отнёс тарелку в мойку, ополоснул. Хорошая у них была привычка — посуду за собой. Марина научила его в первый год брака.
Он обнял её сзади за плечи. Поцеловал в макушку.
– Ты какая-то грустная сегодня.
– На работе тяжело.
– Отдыхай.
Он ушёл в комнату. Марина осталась одна на кухне, с двумя пельменями в тарелке. Она смотрела на них и думала: интересно, когда это началось. Вот сейчас — это когда? Когда он решил? Когда позвонил матери? Когда пришёл к нотариусу и поставил подпись?
Или раньше.
Намного раньше.
В субботу Андрей уехал к матери. Марина осталась дома одна — первый раз за неделю по-настоящему одна. Она заварила кофе в турке, достала пачку печенья, которую прятала от себя же, села за кухонный стол.
В двенадцать позвонила Лидия Павловна.
Марина увидела имя на экране и похолодела. Но ответила.
– Мариночка, – голос у свекрови был медовый. – Как ты там, одна?
– Нормально, Лидия Павловна.
– Андрюша у меня. Обедаем. Говорит, ты устала, не приехала.
– Устала.
– Ты, милая, себя береги. Вам же ещё детей рожать.
Марина держала телефон и молчала. Про детей — это был удар под дых, прицельный. У них с Андреем не было детей. Пытались, не получилось, ходили к врачам. Лидия Павловна в этой истории имела только одну позицию: «виновата невестка».
– Точно, – сказала Марина.
– Ты ж знаешь, я за вас переживаю. Квартира у вас хорошая, место хорошее. Детской-то комнате есть где быть.
Марина закрыла глаза.
– Конечно, – ответила она. – Есть.
– Ну ладно, не буду отвлекать. Целую.
– Пока.
Марина положила телефон экраном вниз. Потом перевернула. Потом опять. Рука не знала, куда его деть.
– Детской комнате есть где быть. Женщина, на которую этой ночью переписана её квартира, говорила ей про детскую.
Марина встала, подошла к окну. Во дворе дети играли в снежки. Снег выпал рано в этом году, в середине октября, и уже второй день лежал. Дети кричали. Одна девочка упала, встала, отряхнулась, побежала дальше.
– Ну вот и всё, Лидия Павловна, – сказала Марина тихо.
Окно было холодное, и стекло запотело от её дыхания.
В воскресенье Оксана прислала сообщение: «Нотариус — Иванова И. С., бюро на Пушкинской. Завтра в десять нас примут. Возьми паспорт, свидетельство о браке, копию СОН на квартиру. Если найдёшь. Если нет — сделаем у них».
Марина весь день разбирала документы.Она не доставала СОН, свидетельство о собственности, целых пять лет.. Искала в каждой папке. Нашла в чемодане, в боковом кармане, вместе со старыми билетами на самолёт.
Квартира была на Андрея. Марина это помнила. Когда покупали, он сказал: «Давай на меня, мне проще на работе вычет оформить». Она согласилась. Пятнадцать лет назад ей казалось: какая разница.
Какая разница.
Вот какая.
Вечером Андрей вернулся от матери. Привёз банку варенья и пирог. Пирог был с капустой, Марина их не любила, но молчала об этом пятнадцать лет.
– Мама передаёт привет.
– И ей.
Он сел ужинать. Она смотрела на него и думала: ещё двенадцать часов. Ещё двенадцать часов — и ты встретишься с нотариусом.
– Ты завтра во сколько на работу?
– К одиннадцати.
– А я к десяти, – сказала Марина. – С Оксаной встречаюсь, потом в офис.
– По делам каким-то?
– Она мне налоговый вычет помогает оформить. По квартире.
Андрей жевал пирог.
– А-а. Давно пора.
Он даже не поднял головы.
Бюро Ивановой И. С. было на втором этаже старого дома с лепниной. Вход — через арку, потом направо, потом в подъезд с кодовым замком. Марина шла за Оксаной и смотрела на её спину, на её чёрное пальто, на её каблуки, и думала: какая она стала взрослая, Ксюха из девятого «Б».
Нотариус их ждала. Женщина лет пятидесяти пяти, в сером костюме, с короткой стрижкой. На столе — компьютер, принтер, кружка с надписью «Лучшему юристу».
– Ирина Сергеевна, – представилась она.
– Оксана Леонтьева, адвокат. Это моя доверитель, Марина Попова.
– Присаживайтесь.
Они сели. Ирина Сергеевна смотрела внимательно — не на Оксану, а на Марину.
– Вы по поводу договора дарения от двадцать третьего сентября?
– Да.
– Я подняла дело. Договор заключён между Поповым Андреем Викторовичем и Поповой Лидией Павловной. Предмет — квартира по адресу.
Ирина Сергеевна назвала адрес. Марина кивнула.
– Марина Игоревна, – нотариус посмотрела на неё, – вы супруга Попова Андрея Викторовича?
– Да.
– Квартира приобретена в браке?
– В две тысячи двенадцатом. Брак с две тысячи десятого.
Ирина Сергеевна медленно открыла папку. Достала лист. Перевернула.
– На момент сделки ваш супруг предоставил нотариальное согласие супруги на дарение. Документ заверен моим коллегой в другом бюро. Вот копия.
Она положила перед Мариной лист.
Марина смотрела. На листе была её фамилия. Её имя. Её отчество. Её паспортные сведенья. И её подпись.
Только подпись была не её.
Похожая, но не её. Её «М» — с петелькой сверху. Здесь «М» была с палочкой. И «а» в конце — её «а» шла вверх, а эта шла вниз.
– Это не моя подпись, – сказала Марина.
Голос у неё стал ровный. Она сама удивилась.
– Вы уверены?
– Я уверена. И я никогда не была в этом бюро. Я никогда не давала согласия. Я вообще не знала о сделке до прошлой пятницы.
Ирина Сергеевна перевернула лист. Задумалась.
– Согласие заверено нотариусом Тимошенко. Он работает в районе уже лет двадцать. Грамотный. Если подпись не ваша — это обозначает, к нему приходил человек с вашим паспортом. Не вы. Кто-то, кто выглядел как вы.
Оксана подалась вперёд.
– Или паспорт был фальшивый. Или оригинал паспорта Марины у кого-то на руках оказался на тот момент.
– Паспорт у меня, – сказала Марина. – Всегда.
И тут же вспомнила. Третьего сентября. Она оставляла паспорт дома, когда ездила с Андреем к его матери на дачу, собирать яблоки. Он сказал: «Зачем тебе паспорт на даче?» Она согласилась. Паспорт лежал в ящике в прихожей.
Три недели прошло между этой датой и днём сделки.
– Ксюш. Я один раз оставляла его дома. В начале сентября.
– На сколько?
– На день. Мы уезжали к свекрови.
Оксана посмотрела на нотариуса.
– Ирина Сергеевна, нам нужна копия этого согласия. И ваша справка о том, что сделка совершена. Марина Игоревна подаёт заявление в полицию по статье триста двадцать семь — подделка документов. И иск о признании сделки ничтожной.
Нотариус кивнула.
– Я сейчас распечатаю. Вы понимаете, что согласие — это документ. И у нас в реестре есть запись о выдаче. Я проверяла — запись есть, с подписью Тимошенко, человек был у него. С вашим паспортом.
– Женщина или мужчина?
Ирина Сергеевна помолчала.
– У Тимошенко стоит камера в приёмной. Это стандарт. Запись хранится полгода.
Марина посмотрела на Оксану. Оксана смотрела на Марину.
– Лидия Павловна, – сказала Марина. – Свекровь.
– Может быть, – сказала Оксана.
– Она точно, – сказала Марина.
Ирина Сергеевна встала, подошла к принтеру.
– Я распечатаю всё, что есть в деле. Вам нужны копии для заявления.
На улице шёл мокрый снег. Марина и Оксана стояли у арки. Оксана закурила. Она не курила уже три года, но сейчас закурила.
– Ксюш.
– Да.
– Её похожи на меня, эта женщина на видео. Она же будет похожа.
– Будет.
– У меня есть двоюродная сестра Андрея. Света. Мы похожи. Я видела раз её паспорт — даже карточка похожа.
Оксана посмотрела на неё.
– Видимо, Света. Или актриса какая-нибудь. Или соседка. Деньги за такое просят немного, если человек не в теме.
– Всё равно камера покажет.
– Камера покажет.
Они стояли молча. Снег падал тихо, плотно. На соседней крыше сидели две вороны и смотрели вниз, будто ждали чего-то.
– Я домой сегодня не пойду, – сказала Марина.
– Ко мне поедешь.
– А Андрей?
– Андрей подождёт. У нас заявление в полицию. У нас иск. У нас нотариус как свидетель. Он не знает пока. И пусть не знает.
Марина кивнула.
– Ксюш. Я не думала, что это возможно.
– Возможно всё, – сказала Оксана. – Всегда.
Она бросила окурок в снег.
– Поехали ко мне. У меня гостевая свободная. Вещей нам не нужно, всё завтра.
Вечером в гостевой у Оксаны Марина сидела на кровати и смотрела в окно. Окно выходило на парк. Фонари уже горели. По дорожке шёл человек с собакой. Собака была большая, лохматая, пуделеподобная.
Марина взяла телефон. Семь пропущенных от Андрея. Три сообщения.
– Ты где?
– Позвони
– Марин, я волнуюсь
Она положила телефон экраном вниз. Подумала. Перевернула. Написала:
– У Оксаны. Заночую. Устала.
Ответ пришёл через две минуты.
– Что случилось?
– Ничего.
– Точно?
– Точно.
Больше он не писал.
Она лежала в темноте и думала: вот человек спрашивает «точно?», и это обозначает — он знает, что не точно. Он всегда знал. Он две недели жил рядом с ней и знал, что не точно. Ел её пельмени, спал в её кровати, смотрел с ней сериалы по вечерам и знал.
Это было хуже всего.
Не то, что он сделал. А то, что он смог.
Следующую неделю Марина провела в странном режиме. Утром Марина выезжала из дома на работу: в маленькой фирме она была старшим бухгалтером. Днём обедала с Оксаной в кафе рядом с её офисом, а вечером возвращалась домой — и ужинала с Андреем. Еда проходила спокойно, без разговоров. Марина даже приноровилась улыбаться: как будто училась заново, медленно и с зажатыми плечами, но всё-таки училась.. Ужины были тихие. Она научилась улыбаться, как учатся водить: медленно, с напряжением в плечах, но водить.
Оксана тем временем работала. Подала заявление в полицию. Получила из бюро Тимошенко копию видеозаписи. На видео была женщина. Не Марина. Женщина была в тёмном пальто, в очках, со светлыми волосами до плеч. Лицом — похожа. Ростом — чуть ниже. Марине показали стоп-кадр на экране ноутбука.
– Ты её знаешь? – спросила Оксана.
Марина смотрела долго.
– Нет.
– А Свету?
Марина достала телефон, зашла в инстаграм Светы, покрутила. Света была светленькая, лет тридцати пяти, с двумя детьми, жила в Твери.
– Это не Света. Света полнее.
– Видимо, кого-то наняли.
– Видимо.
В среду Оксана позвонила в двенадцать дня.
– Полиция нашла её. Женщину с видео.
– Так быстро?
– У Тимошенко ведётся журнал. В день сделки он принял четыре клиента. Трое — постоянные, он их знает. Четвёртая — не постоянная. Он вспомнил, кто её привёз. Она приехала с пожилой женщиной в синем пальто.
Марина закрыла глаза.
– Лидия Павловна.
– Лидия Павловна.
В пятницу позвонил следователь. Молодой голос, усталый.
– Марина Игоревна, нам нужно, чтобы вы пришли. Дать показания. Предъявить паспорт. Сверить подпись.
– Когда?
– В понедельник, если можно.
– Можно.
– И ещё. Ваш супруг вызван на опрос в среду. Мы подождём, пока вы дадите показания, потом будем говорить с ним. Чтобы он не успел… предупредить других.
– Хорошо.
Она положила трубку. Руки были спокойные. Не холодные, не дрожащие — спокойные.
Она вдруг поняла, что последние десять дней не чувствует злости. Злость была в первые часы, в субботу у окна. Потом — ушла. Остался холод. Ровный, как зимнее утро без ветра.
Это было страшнее злости. Потому что со злостью можно жить. Ты кричишь, бьёшь посуду, звонишь подруге. А с холодом — ты просто продолжаешь пить кофе по утрам.
В субботу вечером они с Андреем смотрели фильм. Какой-то скандинавский, медленный, про женщину с домом у моря. Марина сидела рядом с ним на диване. Он положил руку ей на колено.
– Зябко тебе?
– Нет.
– Ты холодная вся.
– Просто осень.
Он гладил её колено. Пальцы у него были тёплые, знакомые. Она смотрела в экран и считала дни. До понедельника — два. До среды — четыре. В среду он узнает. В среду всё рухнет.
– Ань.
– М-м.
– А ты маму давно не видел?
Он хмыкнул.
– Во вторник был.
– А она как?
– Нормально. Плиту наладили. На даче забор поправили.
– Хорошая она у тебя.
Он повернул голову, посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то.
– С чего вдруг комплимент?
– Думаю просто. Ты же сколько лет за ней. После отца.
Он кивнул.
– Пятнадцать. С его смерти.
– И правильно. Мать — это… – Марина сделала паузу. – Это навсегда.
– Навсегда, – согласился Андрей.
Они досмотрели фильм. Женщина в кадре в конце оставила дом и уехала. Никуда конкретно. Просто села в машину и уехала. Марина смотрела финальные титры и думала: да, так и надо.
В понедельник она пошла к следователю. Дала показания. Подписала протокол.Сдала образцы почерка: десять раз вывела «Согласна» и десять раз — свою фамилию.. Следователь был внимательный, записывал медленно, иногда переспрашивал.
– Марина Игоревна, вам есть где переночевать эту ночь?
– Дома.
– Я бы советовал не дома. В среду мы вашего супруга вызываем. Возможна… бытовая реакция.
– Я понимаю.
Он посмотрел на неё. Глаза у него были светлые, усталые, как у человека, который давно не спал на выходных.
– Если что — звоните сразу.
– Спасибо.
Марина вышла из здания. На улице шёл дождь со снегом. Она стояла под козырьком, искала в сумке зонт. Зонт был сломанный, она забыла поменять. Она раскрыла его, одна спица торчала, но укрывало.
Позвонила Оксане.
– Ксюш, я к тебе.
– Жду.
Во вторник вечером она вернулась домой. Сказала Андрею, что у Оксаны тяжело с мамой. Он кивнул.
– Ты сама-то нормально?
– Нормально. Устала.
– Ложись пораньше.
Она легла в десять. Лежала с закрытыми глазами и слушала, как он моет посуду, как включает свет в коридоре, как выключает. Как ложится рядом.
Утром он встал в семь, как обычно. Побрился, попил кофе, собрался.
– Я сегодня к одиннадцати, – сказал он на пороге. – А ты?
– Я к десяти.
– Вечером вместе?
– Да.
Он поцеловал её в щёку. Ушёл.
Она посидела ещё минут двадцать на кухне. Допила его кофе, который он оставил недопитым в кружке. Потом встала, оделась, взяла документы и вышла из квартиры.
На выходе из подъезда остановилась у доски объявлений. Там висело: «Соседи, ищу кошку. Рыжая, откликается на Симу». Марина стояла и читала три раза. Потом пошла.
Вызов Андрея в полицию был назначен на час дня. В три Оксана прислала сообщение: «Показания дал. Признался частично. Говорит, мать давила, говорит, хотел защитить квартиру от раздела при разводе. Никакого развода вы не обсуждали, да?»
Марина перечитала два раза.
– Нет, – написала она.
– Тогда это отягчающее. Он сейчас в статусе подозреваемого. Не задержали. Отпустили. Он придёт домой, Марин. Ты где?
– На работе.
– Сиди на работе до шести. Я в шесть заеду. Ночевать у меня. Завтра подаём иск.
В шесть Оксана забрала её на машине. Они ехали по городу, и Марина смотрела на мокрые тротуары, на витрины, на людей с пакетами. Всё было обыкновенное.
– Звонил? – спросила Оксана.
– Семь раз.
– Отвечала?
– Нет.
– Правильно.
Они приехали к Оксане. Та поставила чайник, достала печенье, села около Марины.
– Марин. Слушай.
– Да.
– Он написал встречный ход. В смысле — его адвокат. Андрей утверждает, что ты знала о сделке. Что согласилась устно. Что согласие подписала его мать, приняв на себя ответственность, чтобы «не беспокоить тебя».
– Бред.
– Бред. Но. Он хочет довести до того, чтобы ты отступилась. Чтобы не было уголовного дела. Чтобы ты забрала заявление.
– Не заберу.
– Я знаю.
Оксана налила чай. Пар поднимался вверх и растекался.
– Марин, что ты хочешь? По итогу. Квартиру обратно — понятно. А с ним?
Марина смотрела в чашку. На поверхности плавал лепесток чая.
– Разрыв брака, – сказала она. – Раздел. Чтобы я осталась в квартире.
– Квартиру мы вернём. Полностью в совместку. Потом — раздел. Тебе, при прочих равных, половина. Или больше, если докажем, что ты вкладывала больше.
– Я вкладывала больше.
– Докажем.
Марина подняла глаза.
– А он — что ему?
– А он — его половина. Минус штраф по уголовке, минус моральный ущерб, который мы тоже заявим. По итогу он выйдет с очень маленьким куском. Если вообще выйдет.
Марина кивнула.
– Хорошо.
Вечером Андрей позвонил с незнакомого номера. Марина ответила, потому что Оксана сказала: «Отвечай, только молчи. Пусть говорит он».
– Марина.
Голос у него был сорванный.
– Марина, я знаю, ты там. Послушай. Я… – он замолчал. – Я дурак, ладно. Я повёлся. Мать сказала — на всякий случай, чтобы никто не отнял, и я. И я согласился. Я не думал, что всё так.
Марина молчала.
– Марин. Ты же меня знаешь. Я не вор. Я просто… Она меня уговорила. Она мне: «Андрюша, а вдруг она тебя бросит, а вдруг то-сё». Я говорил ей — Марина не бросит. А она своё. Говорит — для спокойствия, просто бумага, чтобы спать спокойно.
Марина молчала.
– Ты меня слышишь?
– Слышу.
– Марина. Я переоформлю обратно. Прямо завтра. Пойдём к нотариусу, и всё вернём. Только забери заявление. Только скажи им, что недоразумение.
Марина сделала вдох. Медленный.
– Ань.
– Что?
– Ты подпись мою подделал.
– Я не подделывал. Это мать.
– Ты отвёз женщину к нотариусу.
– Это мать всё организовала.
– Ты знал.
Тишина.
– Знал, – сказал он. – Знал.
Марина закрыла глаза.
– Спокойной ночи.
– Марин, подожди!
Она нажала отбой.
Ночью ей снилась дача его матери. Яблоневый сад. Лидия Павловна в синем пальто идёт по дорожке, и у неё в руках корзина. Корзина пустая. Марина смотрит сверху, из окна. Лидия Павловна поднимает голову и машет рукой. Марина не машет в ответ.
Она проснулась в пять. Лежала до семи, глядя в потолок у Оксаны. Потолок тут был ровный, без подтёков.
В семь встала. Сварила кофе. Села на кухне.
Телефон лежал на столе. Сообщений не было. В половине восьмого пришло одно — от Оксаны.
– Как спала?
– Нормально.
– Сегодня иск подаём.
– Ок.
В этот день к делу присоединилась Лидия Павловна. Её тоже вызвали. Следователь сказал Оксане, что пожилая женщина «Держалась до последнего, всё отрицала, а потом вдруг расплакалась.А потом Оксана сама объяснила следователю: Тамара — это знакомая её подруги, ей сорок пять лет. По словам Оксаны, Тамара должна была сыграть Марину у нотариуса Тимошенко. Оксана назвала цену — десять тысяч рублей. Именно столько, как говорила свекровь, стоила квартира Марины. Как только Оксана это произнесла, Марина хмыкнула и рассмеялась — так обычно смеются…. Оксана назвала сумму: десять тысяч рублей. Именно столько, по словам свекрови, стоила квартира Марины. Как только Оксана это произнесла, Марина хмыкнула и прыснула со смеху — так обычно смеются, когда все…. Оксана назвала сумму: десять тысяч рублей, ровно столько, по словам свекрови, стоила квартира Марины. Когда Оксана это произнесла, Марина хмыкнула и рассмеялась: так обычно смеются, когда все дело доходит до чистого расчёта. За десять тысяч рублей — ровно столько, как уверяла свекровь, стоила Маринина квартира. Когда Оксана это произнесла, Марина хмыкнула и засмеялась: ну вот так обычно смеются, когда доходит до чистого абсурда.. За десять тысяч рублей. Десять тысяч. Именно столько, по версии свекрови, стоила Маринина квартира. Когда Оксана это сказала, Марина хмыкнула и засмеялась — так смеются, когда доходит до абсурда.. За десять тысяч рублей.
Десять тысяч.
Столько стоила Маринина квартира по версии свекрови. Десять тысяч рублей.
Когда Оксана рассказала это, Марина засмеялась. Засмеялась так, как смеются, когда больше ничего не остаётся. Хрипло, без удовольствия, с дрожью в горле. Оксана подождала, пока она закончит.
– Ну что.
– Ничего, – сказала Марина. – Десять тысяч.
– Десять тысяч.
– У меня сапоги зимние дороже.
– У всех у нас.
Марина вытерла глаза. Смех кончился, и осталось что-то сухое.
– Ксюш. Я подумала.
– Что?
– Я хочу, чтобы она тоже получила.
– Кто?
– Свекровь.
Оксана кивнула.
– Получит. Соучастие в подделке, мошенничество группой лиц. По совокупности — реальный срок может быть. В её возрасте — скорее всего. Но судимость — да. И моральный ущерб по гражданскому — да.
– Пусть.
Судебный процесс длился полгода. Марина ходила на заседания. Сидела в коридорах, читала. Разговаривала с Оксаной шёпотом. Видела Андрея — он тоже ходил, похудевший, с впалыми щеками. Видела Лидию Павловну — с палочкой, в синем пальто, с поджатыми губами.
Они не смотрели друг на друга.
Ни разу.
Решение суда было в её пользу. Договор дарения признан ничтожным. Квартира вернулась в совместную собственность. Подано дело на расторжение брака и раздел. Марине досталось шестьдесят пять процентов квартиры — Оксана доказала её больший вклад через выписки за восемь лет ипотеки. Андрею — тридцать пять. По соглашению её доля выкупила его долю в рассрочку на три года.
Квартира стала её.
Полностью её.
По уголовному делу Андрей получил два года . Лидия Павловна — год . Тамара — штраф.
Десять тысяч превратились в судебные издержки, адвокатов, психолога, несколько пачек успокоительного, потерянные полгода жизни.
И квартиру, которая осталась.
Весной Марина переклеила потолок в спальне. Подтёк от соседей сверху исчез под новой плиткой. Она сама купила клей, сама замешала, сама наклеила, встав на стремянку. Плитка легла криво в одном месте, но она не стала переделывать. Пусть будет.
Магнит-дельфин из Сочи она сняла с холодильника. Положила в ящик. Потом подумала и выбросила.
Окно на кухне отмыла до скрипа.
Купила себе новую заварку. Чёрный чай с бергамотом, который Андрей не любил.
\\\*
В июне она сидела на балконе с чашкой и смотрела во двор. Во дворе дети играли в мяч. Женщина с коляской шла по дорожке. Сосед снизу выбивал ковёр.
Телефон звякнул.
Оксана.
– Как ты?
Марина посмотрела на сообщение. На город. На небо. Небо было чистое, без облаков, такое, какое бывает только в июне.
– Нормально, – написала она.
И поправила:
– Хорошо.
Отправила.
Чай был горячий. Бергамот пах резко, хорошо. Мяч во дворе стукнул о стену и покатился. Мальчишка побежал за ним.
Марина сидела на балконе и смотрела, как он бежит.
— Я сама разберусь с наследством, и ваши указания тут ни при чём! — жёстко отрезала Дарья свекрови