— Лена, я тебе как мужчина говорю: мама переезжает. Точка.
Андрей даже не поднял глаз от телефона. Сидел на диване, ел яблоко, как будто объявил о покупке нового чайника.
А я застыла посреди комнаты с мокрой тряпкой в руках.
— Что значит «переезжает»?
— Ну что непонятного? Она продала квартиру. Деньги вложила в какой-то фонд, а он лопнул. Теперь ей негде жить.
Я почувствовала, как холодеет спина.
— Андрей, у нас двушка. Двешка! Мы с трудом вдвоём здесь помещаемся.
— Она моя мать — он, наконец, посмотрел на меня. — Что я должен был сделать? Оставить на улице?
Я открыла рот. Закрыла. Развернулась и пошла на кухню.
Три года назад, когда мы съехались, Андрей клялся:
— Мы будем жить отдельно. Никаких родственников, никаких вмешательств.
Я поверила. Потому что любила. И потому что хотела верить.
Его мама, Валентина Ивановна, всегда была… особенной. На нашей свадьбе она плакала и причитала:
— Ну вот, теперь я никому не нужна.
Потом регулярно звонила в семь утра:
— Андрюша, ты завтракал? Не забыл носки поменять?
Андрюша был единственным сыном. Поздним ребёнком. Смыслом жизни.
И вот теперь этот смысл переезжал к нам.
— Лена, ты чего надулась? — Андрей зашёл на кухню. — Временно же. Пока не найдёт квартиру.
— А она ищет?
— Будет искать. Обещала.
Я засмеялась. Нервно, зло.
— Твоя мама никогда ничего не ищет. Она ждёт, пока за неё всё решат.
— Не говори так про мою мать!
Мы поссорились. Первый раз за месяц. И я поняла: он не спрашивает разрешения. Он ставит меня перед фактом.
Валентина Ивановна въехала через неделю.
С тремя чемоданами, двумя коробками кухонной утвари и клеткой с попугаем.
— Кешенька без меня не может — объяснила она, целуя сына в щёку.
Попугай орал «Андрюша, кушать!» каждые полчаса.
Свекровь заняла нашу спальню. Мы с Андреем перебрались в гостиную, на раскладной диван.
— Ну что ты хмуришься? — шипел он по вечерам. — Потерпи чуть-чуть.
Чуть-чуть превратилось в два месяца.
Валентина Ивановна вставала в шесть утра и начинала гремя кастрюлями варить манную кашу. Для сына. Который терпеть её не мог.
— Мам, я не ем это с детства.
— Ешь, Андрюшенька. Полезно.
Она стирала наши вещи вместе со своими не перебирая цветное, черное или белое. Перекладывала продукты в холодильнике: «Вот здесь неправильно, вот так надо». Вытирала пыль, критикуя мой порядок: «Леночка, ты же хозяйка, а у тебя тут запущено».
Я молчала. Сжимала зубы и молчала.
Но однажды вечером не выдержала.
Пришла с работы усталая. Хотела просто рухнуть на диван. А на кухне гора немытой посуды. И записка: «Лена, помой, пожалуйста. У меня спина болит».
Спина. Которая не мешала ей три часа болтать с соседкой на лестничной клетке.
— Андрей — сказала я тихо. — Мне нужно поговорить.
— Давай попозже, я устал.
— Нет. Сейчас.
Он поднял глаза.
— Твоя мама живёт здесь уже два месяца. Она даже не пытается искать жильё. Я не могу больше.
— Лена, не начинай.
— Я серьёзно. Либо она, либо я.
Повисла тишина. Долгая. Тяжёлая.
А потом он сказал:
— Лен, ну что ты как маленькая? Это же моя мать.
Я кивнула. Встала. Пошла паковать вещи.
— Ты куда? — он вскочил. — Лена!
— К подруге. Пока не сниму квартиру.
— Лен, не психуй! Давай обсудим!
— Обсуждать нечего. Ты сделал выбор.
Я ушла с одной сумкой. Даже не плакала. Просто чувствовала пустоту.
Он звонил. Писал: «Вернись, решим всё». Но ни разу не сказал: «Мама съедет».
Через месяц я сняла однушку на окраине. Крохотную, зато свою.
Андрей пришёл однажды.
— Лен, мама нашла квартиру. Съезжает через неделю. Вернёшься?
Я посмотрела на него. На уставшее лицо. На виноватые глаза.
— Нет.
— Почему?!
— Потому что в следующий раз у неё сломается холодильник. Или затопят соседи. Или ещё что-то. И ты снова скажешь: «Она же моя мать».
— Я изменюсь!
— Андрей, ты уже взрослый. Пора выбирать, с кем ты строишь семью.
Он ушёл. Больше не звонил.
А я научилась жить одна. Без манной каши по утрам. Без попугая. Без чужих вещей в моём шкафу.
И поняла: иногда «нет» — это самое правильное слово, которое можно сказать.
Чужие ближе, чем родня