Степан Семёнович наступил на край моего халата и рванул на себя. Ткань треснула по шву. В коридоре пахло перегаром и дешёвым табаком «Максим». Мой шестимесячный Мишка зашёлся криком в коляске, которую свёкор уже выставил на лестничную клетку.
— Вон из моей квартиры, — Степан Семёнович выдохнул мне в лицо несвежую злобу. — Прописалась тут, думала — хозяйка? Шиш тебе, Инночка. Кирилл сказал, что ты его запилила совсем. А я в своём доме пилу не потерплю.
Я схватила радионяню с комода, просто машинально, потому что она замигала красным — Мишка в тамбуре надрывался. Попыталась шагнуть к коляске, но Степан Семёнович толкнул меня в плечо. Я отлетела на бетонный пол площадки. Железная дверь лязгнула, замок провернулся дважды. Тихо. Только лифт гудит где-то на первом этаже.
Я поднялась. Колени жгло сквозь тонкие колготки. Мишка багровел, сучил ножками в зимнем комбинезоне, который я успела застегнуть наполовину. На улице — минус двадцать два. В подъезде Хабаровска в феврале ненамного теплее. Я прижала блок радионяни к груди. Антенна была отломана ещё в прошлом месяце, острый край царапал кожу через халат.
— Кирилл, ответь, — я набрала мужа в седьмой раз. — Он меня выставил. Кирилл, я в халате и тапках. Ребёнок орёт. Приезжай немедленно.
— Инна, ну хватит, — голос мужа в трубке был вязким, усталым. — Опять вы с отцом не поделили что-то? Он мне звонил, сказал, ты на него с кулаками бросилась. Переночуй у подруги. Успокойтесь оба.
— У какой подруги, Кирилл? — Я начала говорить быстро, глотая слова. — Ты понимаешь, что у меня ключи остались в сумке, в прихожей? И телефон сейчас сядет, тут семь процентов. Он меня вытолкал физически!
— Не преувеличивай, — отрезал Кирилл. — Отец — человек старой закалки. Довела. Я сейчас у матери, она тоже говорит, что тебе надо остыть. Завтра приеду, заберу вас. Всё, я спать хочу.
Гудки.
Я посмотрела на экран. Шесть процентов. В тамбуре стояла густая, пахнущая пылью темнота. Степан Семёнович за дверью включил телевизор — до меня долетели приглушённые крики какого-то ток-шоу. Он не собирался открывать. Так, Инна. Ты не просто мать. Ты — специалист КДН. Вспоминай регламент.
Я засунула радионяню в карман халата, набросила на коляску плед, который валялся на ручке, и нажала кнопку лифта. Спускаться на первый этаж в тапочках на босу ногу — это была плохая идея, но стоять у закрытой двери было ещё хуже. В кармане халата я нащупала купюру в пятьсот рублей и карту, которую всегда носила в чехле телефона.
14 600 рублей на балансе. Мои «детские».
На первом этаже меня встретил холодный сквозняк из разбитого окна. Я выкатила коляску на крыльцо. Снег под колесами скрипел так громко, что казалось, его слышит весь район. До ближайшей круглосуточной аптеки — три дома.
Я бежала по обледенелому тротуару, вжимаясь пальцами ног в резиновые подошвы тапок. Мишка затих — видимо, от резкого перепада температур. Или просто устал кричать. Воздух обжигал легкие.
— Девушка, вы с ума сошли? — Фармацевт в аптеке, полная женщина с бейджиком «Ольга», округлила глаза. — В халате? Ночью?
— Вызывайте полицию, — я выложила на прилавок телефон. — Три процента. Скажите: домашнее насилие, ребёнок в опасности. И дайте мне самую тёплую пелёнку, смесь «Нутрилон» вторую и бутылку воды.
Я посмотрела на свои руки. Ногти были содраны до мяса — видимо, когда цеплялась за дверной косяк. Радионяня в кармане вдруг зашипела. Статика. Белый шум. Из динамика донёсся голос Степана Семёновича, очень чёткий:
— Тварь. Вся в мамашу свою пошла. Ничего, Кирилл новую найдёт, потише.
Блок радионяни в моей руке дрожал. Я поняла, что оставила второй блок в детской, прямо над кроваткой. И Степан Семёнович сейчас зашёл туда.
— Девушка, полиция приняла вызов, — Ольга протянула мне стакан горячего чая. — Присядьте вон там, у батареи. Господи, ну и времена…
Я села на узкую банкетку. Чай был приторно сладким, с запахом дешёвого бергамота. Я смотрела на свои тапочки, покрытые ледяной коркой. Завтра я его уничтожу. Не потому что злая. А потому что протокол нарушен.
В голове чёткими строчками всплывала статья 125 УК РФ — оставление в опасности. Плюс незаконное лишение доступа к жилью, если я там зарегистрирована. А я зарегистрирована. Степан Семёнович совершил ошибку: он оставил включённым мой талисман. Через десять минут к аптеке подъехал УАЗ с синими полосами. Из него вышел сержант, невысокий, в тяжёлом бронежилете. Я встала, поправляя халат.
— Инна Аркадьевна Белова, — сказала я прежде, чем он успел открыть рот. — Бывший сотрудник КДН Центрального района. Мой ребёнок выставлен на мороз собственником квартиры. Внутри остались детские документы и жизненно необходимые медикаменты — у сына аллергия, антигистаминные в холодильнике. Требую фиксации правонарушения и обеспечения доступа в помещение.
Сержант моргнул. Он явно ожидал истерики, слёз и запаха валерьянки. А получил сухой рапорт.
— Погоди, — он потянулся к рации. — Спецотдел опеки вызывать?
— Обязательно, — отрезала я. — Ночное время, угроза жизни несовершеннолетнему. Звоните дежурному инспектору. Фамилия — Лаптева, она сегодня на смене. Скажите, что это от Беловой.
Я посмотрела на Мишку. Он спал, причмокивая во сне. Радионяня в кармане снова хрипнула. — Да пусть хоть в прокуратуру бежит, — голос свёкра был самодовольным. — Квартира на мне. Кого хочу — того и гоню.
Я нажала кнопку вызова такси на телефоне Ольги. Нужно было где-то дождаться утра, потому что полиция «просто так» дверь вскрывать не будет — побоятся ответственности. Но я знала, кто нажмёт на нужный рычаг.
Такси «Приус» пахло дешёвым освежителем «Новая машина» и застарелым потом. Водитель, парень лет двадцати, косился на мой халат в зеркало заднего вида. Я молчала. Мишка сопел в люльке, которую я кое-как пристегнула ремнём.
— В гостиницу «Амур», — бросила я. — Пятьсот рублей сверху, если доедем за семь минут.
— Сделаем, — он прибавил газу.
В кармане халата радионяня продолжала свою трансляцию. Степан Семёнович, видимо, решил отпраздновать победу. Я слышала звон стекла — он достал свою заветную бутылку коньяка, которую Кирилл подарил ему на день рождения.
Коньяк «Старый Кёнигсберг». 0,7 литра. Вторую полку снизу в серванте он всегда проверял первым делом.
— Алло, Марина? — Я говорила в телефон водителя, он разрешил набрать один номер. — Это Инна. Да, Белова. Извини, что в два часа ночи. Слушай внимательно. Я на улице. Степан выкинул меня с малым. Да, Кирилл в курсе, он у матери.
Марина Лаптева, с которой мы три года ходили по притонам Южного микрорайона, молчала секунды три. Потом я услышала шорох одеяла.
— Он дебил? — голос Марины стал рабочим, жёстким. — Ты прописана?
— Да. Сын тоже. Там остались все вещи, лекарства Мишкины от обструкции и мой паспорт. Он дверь заблокировал, полиция приехала, потопталась и уехала — говорят, гражданско-правовые отношения.
— Хрен им, а не отношения, — Марина кашлянула. — Инка, ты же знаешь схему. Раз лекарства внутри и ребёнок на улице в мороз — это 125-я статья через 156-ю. Оставление в опасности. Я сейчас рапорт дежурному по городу кидаю. Утром, в восемь ноль-ноль, я буду у подъезда с нарядом и МЧС. Ты где?
— В «Амуре». Сняла номер на сутки. У меня на карте осталось двенадцать тысяч. Хватит.
— Жди. И не вздумай мириться, если Кирилл приползёт. Это уже не семья, Инна. Это уголовка.
Я вернула телефон водителю. Он молча протянул мне чек.
В гостиничном номере было жарко. Я распеленала Мишку, помыла его в раковине под краном. Он капризничал, не хотел брать бутылочку с новой смесью. Я сидела на краю огромной кровати с золотым покрывалом и смотрела в окно на спящий Хабаровск. Где-то там, в двушке на улице Серышева, мой муж спит в тёплой кровати у мамочки. Ему не дует. Ему не нужно считать копейки на такси и аптеку.
Я достала радионяню и поставила её на тумбочку.
— …да я ему говорю — гони её в шею, — это была Галина Сергеевна, свекровь. — Видать, Степан решился наконец. Ишь, КДН-щица выискалась, права качает. А квартиру-то мы на свои кровные покупали, когда ты ещё в школе учился.
Я слушала их голоса и чувствовала, как внутри всё каменеет. Не обида. Не боль. А какая-то хирургическая ясность.
Значит, они сговорились. Все трое.
— Мам, ну а Мишка-то как? — это Кирилл. Неуверенно, вяло. — Холодно же.
— Ой, не сахарный, не растает, — отрезала свекровь. — Посидит у подружки, завтра приползёт извиняться. Будет знать, как отцу хамить. Ишь, ремонт она захотела в ванной…
Я выключила радионяню. Хватит.
В семь утра я уже стояла в холле гостиницы. Администратор подозрительно смотрела на мой наряд, но я накинула сверху гостиничный махровый халат — он был плотнее моего, а сверху — куртку, которую мне вынесла добрая Ольга из аптеки (старая парка, на два размера больше, но тёплая).
— Машина подана, — буркнула администратор.
У подъезда было людно. Марина в синей форме МЧС-овской куртке курила, притоптывая сапогами. Рядом стояли двое из ППС и парень в штатском — видимо, участковый.
— Явилась, — Марина обняла меня одной рукой. — Значит так. Участковый стучит. Если не открывает — МЧС режет петли. Основание — сообщение о совершении преступления в отношении несовершеннолетнего. Лекарства, угроза жизни. Понятые есть.
— Подождите, — к нам почти бежал Кирилл. — Вы что творите? Папа спит! Инна, ты с ума сошла? Зачем ты опеку вызвала? Убери их, я сейчас сам открою!
Я посмотрела на него как на пустое место. На его куртке была прилипшая нитка — видимо, от маминого ковра.
— Кирилл, отойди, — сказала я тихо. — Ты ночью спал. А я в аптеке на банкетке сидела с твоим сыном. Время переговоров закончилось в 22:45.
— Инна, ну мы же семья! — Кирилл попытался схватить меня за локоть. — Папа просто выпил лишнего. Ну погорячился старик. Сейчас всё решим, он извинится…
— Сержант, уберите постороннего, — Марина кивнула полицейскому. — Он препятствует проведению следственных действий.
Кирилла оттеснили к скамейке. Он выглядел жалким. Смешным в своей новой шапке с помпоном.
— Стучите, — сказала я участковому.
Стук был тяжёлым, официальным. Степан Семёнович не открывал минуты три. Потом из-за двери донеслось:
— Пошли вон! Частная собственность! Вызову прокуратуру!
— Степан Семёнович, открывайте, — участковый говорил скучно, заученно. — На вас поступило заявление об удержании документов и медикаментов младенца. В случае отказа вскрываем дверь. Пять. Четыре…
— Да пошли вы! — крикнул свёкор.
Марина кивнула парню из МЧС. Тот вытащил из сумки тяжёлую болгарку. Завизжал металл. Сноп искр брызнул на грязные обои в тамбуре. Соседка с седьмого этажа, тётя Валя, высунула нос в коридор и тут же спряталась.
— Инна, останови их! — орал Кирилл со двора. — Это же дверь дорогая! Пятьдесят тысяч стоит!
Пятьдесят тысяч. Это три моих декретных выплаты. Или один хороший адвокат по разводам.
Дверь поддалась быстро. Верхняя петля отлетела с глухим звоном. Степан Семёнович стоял в прихожей в одних трусах и майке-алкоголичке. Лицо у него было багровое, глаза шальные. В руке он сжимал кухонный нож.
— Не подходи! — заорал он на полицейских. — Мой дом! Убью!
Я шагнула вперёд, за спину сержанта. — Степан Семёнович, — я говорила медленно, как с душевнобольным. — Положите нож. Сейчас опека фиксирует факт вооружённого сопротивления в присутствии ребёнка. Это плюс к 125-й. Вам оно надо?
Свёкор посмотрел на меня. Потом на болгарку. Нож выпал из его рук на линолеум. — Наручники, — коротко бросил сержант.
Через пять минут в квартире было не протолкнуться. Марина методично описывала содержимое холодильника — там стоял мой инсулиновый шприц (для Мишкиных ингаляций) и те самые капли. — Так, — Марина посмотрела на Степана, который сидел на табуретке в наручниках. — Факт препятствования получению медицинской помощи зафиксирован. Инна, забирай вещи. У тебя сорок минут, пока мы тут оформляем.
Я прошла в детскую. Там всё было так, как я оставила. Радионяня стояла на комоде. Я взяла её, провела пальцем по трещине на антенне. Интересно, Степан Семёнович понимает, что он сам наговорил себе на срок?
— Инна… — Кирилл просочился в квартиру. — Ну ладно, вещи заберёшь. Но зачем ты заявление-то пишешь? Его же посадят. Или штраф огромный. У него пенсия маленькая…
— А у меня жизнь одна, Кирилл, — я начала кидать вещи в сумку. — И у Мишки тоже. Ты вчера выбрал сторону. Там и оставайся.
— Ты просто злая баба, — прошипел Кирилл, но подойти побоялся. — Тебе только деньги и суды нужны. Правильно мама говорила — стерва ты.
Я застегнула молнию на огромной китайской сумке. Она была тяжёлой, ручки впивались в ладони.
— Марина, я готова, — я вышла в коридор.
Степан Семёнович поднял голову. Он не выглядел раскаявшимся. — Всё равно житья тебе тут не будет, — прохрипел он. — Квартиру продам. На вокзале сдохнешь.
— Продавайте, — я пожала плечами. — Доля Мишки там закреплена по материнскому капиталу, вы же сами согласились на это при покупке. Удачи с опекой при сделке.
Я вышла в подъезд. Воздух здесь был кислым, пахло гарью от болгарки.
Я стояла у такси, когда из подъезда вывели Степана Семёновича. Его вели под руки к уазику. Он спотыкался, что-то кричал про «неблагодарную невестку», но соседи уже закрывали окна. Хабаровск не любит шумных скандалов в восемь утра.
— Инка, ты куда сейчас? — Марина вышла следом, вытирая руки влажной салфеткой. — Хочешь, ко мне? Места немного, но перекантуетесь.
— Нет, Марин. Я сняла квартиру. Ещё вчера, пока в аптеке сидела. Нашла на Авито, внесла залог. Чистые Пруды, там тихо.
— Молодец. Ты всегда была быстрой, — Марина вздохнула. — Рапорт я передам. Участковый прикрывать его не будет — слишком много свидетелей. Кириллу скажи, чтоб духу его у КДН не было, иначе я ему устрою проверку условий содержания ребёнка по месту жительства бабушки. Он там прописан?
— Да.
— Вот и отлично. Поедет твой Кирилл к маме под крылышко.
Я села в машину. Мишка уже проснулся и с любопытством смотрел на мигалки полицейской машины. Я достала из кармана блок радионяни. Он был холодным. Батарейка почти села, экранчик тускло мерцал.
Больше не нужно слушать чужие разговоры. Больше не нужно ждать удара в спину.
— Куда едем? — спросил водитель.
— Чистые Пруды, двенадцатый дом, — я прижала сына к себе.
Машина тронулась. Я смотрела в окно на проплывающие мимо пятиэтажки, на обледенелые тополя, на серый Амур вдали. Мимо проехала «Мазда» Кирилла. Он даже не повернул головы в мою сторону.
Где он сейчас — у мамы или уже у неё? У той «тихой и покорной», которую ему уже наверняка подыскивает Галина Сергеевна.
Я открыла сумку и достала пачку влажных салфеток. Нужно было вытереть лицо. На щеке остался след от копоти — видимо, когда стояла рядом с МЧС-ником.
На карте осталось двенадцать тысяч пятьсот пятьдесят рублей. Этого хватит на неделю жизни и на первые продукты. Завтра я подам на алименты и на раздел той доли, что полагается сыну. Я выключила радионяню и бросила её в пакет к пустым бутылочкам. Снег за окном стал гуще.
— Ты ничt0 жеstво, Витя! Хотел за мой счёт добреньким быть для всех? Нет, хватит с меня!