Настя сунула мне под нос бумаги с таким лицом, будто я ей сдачу в магазине неправильно отсчитала. Не дочь — налоговый инспектор. Я медленно вытерла руки о фартук — пахло укропом и смородиновым листом, я как раз огурцы закатывала — и посмотрела на неё долгим взглядом.
А сама подумала: «Ну наконец-то. Дождалась».
Потому что бумаги у меня в кармане халата тоже лежали. Свои. И они были поинтереснее её.
А началось всё полгода назад…
В феврале мне позвонила нотариус — Валентина Сергеевна, мы с ней лет двадцать знакомы, ещё её мужа-покойника я в поликлинике выхаживала, медсестрой сорок лет оттрубила.
— Галина, ты сидишь? Сашка твой завещание оставил. До меня только дошли руки разобрать его ячейку.
Саша — это мой брат. Старший. Умер три года назад, бобылём, детей не нажил. Я думала, после него осталась только «двушка» в Воронеже, которую тогда же по закону и поделили между наследниками — мне треть, остальное двоюродным.
— Валя, какое завещание? Мы ж всё оформили.
— Ты сидишь или нет? Дача его в Ромашково. Двадцать соток. С домом. Он на тебя одну отписал, отдельным завещанием, ещё в двадцатом году. Я сама в шоке — оно в другой папке лежало, секретарша моя прошлая перепутала.
Я села на табуретку прямо в прихожей. В ушах зазвенело. Дача в Ромашково — это ж рядом с новой трассой, её год назад провели. Там сотка миллион стоит. Двадцать соток, посчитайте сами.
— А… а почему он мне не сказал?
— Прочти записку. Он оставил.
Я поехала к Вале в тот же день. В конверте от Саши лежал клочок в клетку, его кривоватым почерком:
«Галь, это тебе. Только тебе. Не Насте. Она мне в больницу за два года ни разу не приехала, хотя я просил. А ты меня с ложечки кормила. Деньгами не делись с ней — проест и не заметит. Пусть будет твоя заначка на старость. Саня.»
Я сидела и ревела. Не от денег. От того, что брат заметил. Брат, который сам лежал с трубками, заметил, что я — человек, а не обслуживающий персонал.
Настю я растила одна с её шести лет. Муж ушёл к продавщице из «Пятёрочки», живи он с ней счастливо. Я тянула двоих — её и свою маму-лежачую. Потом маму похоронила, Настя выросла, вышла за Игоря — неплохой, в общем, парень, но под её каблуком.
И знаете, как это бывает? Как только мать становится не нужна каждый день — становится нужна «по требованию». Внуков посидеть. Котлет навертеть. Денег занять «до зарплаты» (возвращали дважды за десять лет).
Дачу мою — ту, которую мы с покойным мужем ещё строили — Настя считала своей. Ну а чьей же. «Мам, мы на майские приедем, ты баньку протопи». «Мам, мы Костика на всё лето». «Мам, ты Игорю забор подкрась, ему некогда».
Я не спорила. Тихая я. Сорок лет в медсёстрах — там не повоюешь, там надо улыбаться и колоть.
О Сашкином наследстве я Насте не сказала. Ни слова. Сама не знаю почему — сердце ёкнуло. Оформила всё через Валю — тихо, без шума. Документы спрятала в сервант, за сервиз, который Настя терпеть не может.
А через месяц начались странные звонки.
— Мам, а ты знала, что у дяди Саши ещё дача была?
Я замерла с мобильником у уха. Стояла на кухне, чистила картошку.
— С чего ты взяла, Настюш?
— Да Игорь на работе с мужиком разговорился, тот в Ромашково живёт. Говорит, участок дяди Сашин до сих пор не оформлен. Мам, это ж наследство! Это ж, это ж… надо бегом оформлять, пока не оттяпали!
Ключевое слово — «наше». Не «твоё, мама». Наше.
— Настя, я разберусь.
— Мам, ты в этих бумажках не понимаешь ничего! Я сама всё сделаю. Ты только доверенность мне подпиши — на ведение наследственного дела. У меня подруга юрист, говорит, что так проще.
Вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Тихо так. Как замок в сейфе.
Я ж мать. Я ж её знаю. «Доверенность на ведение дела» от моего имени — это чтобы оформить всё и переписать на себя. Я не юрист, но я сорок лет слушала больничные сплетни — там такие схемы проворачивали, что мама не горюй.
— Хорошо, доченька. Приезжай в субботу. Подпишу.
Повесила трубку. Села. Посмотрела на картошку. И впервые за много лет засмеялась — сама себе, вслух, в пустой кухне.
В субботу Настя приехала не одна. С Игорем и с «подругой-юристом» — девочкой лет двадцати пяти, острой как шило, в костюмчике не по размеру.
— Мам, это Лера. Она поможет с документами.
Лера разложила на моём столе бумаги веером, как карты.
— Галина Петровна, значит, вот тут доверенность генеральная, вот тут согласие на оформление, вот тут отказ от преимущественного права…
— А отказ — это от чего? — спросила я медленно, рассматривая свои натруженные руки.
— Ну… это техническая бумажка, — Настя улыбнулась мне той улыбкой, которой я её в детстве учила — обворожительной, для учителей.
— Настя, — я подняла глаза. — А скажи мне честно. Ты хочешь, чтобы дача Сашкина досталась мне или тебе?
Повисла пауза. Игорь кашлянул, уткнулся в телефон. Лера сделала вид, что ищет ручку.
— Мам, ну какая тебе разница? Всё равно же после тебя мне останется. Зачем тебе в твоём возрасте с налогами возиться?
«В твоём возрасте». Пятьдесят пять, напоминаю. На работе до сих пор на полставки держат, потому что молодые не умеют старикам уколы делать так, чтоб синяков не оставалось.
— А давай так, — сказала я тихо. — Я подумаю. До следующих выходных.
Настя поджала губы. Но виду не подала.
— Хорошо. Только недолго думай. А то оформлять полгода.
Когда они ушли, я достала из серванта свои документы. Погладила гербовую печать. И набрала Валю.
— Валечка. А давай-ка мы с тобой ещё одну бумагу оформим.
А дальше произошло то, о чём я до сих пор вспоминаю с холодком.
Через три дня Настя позвонила уже с металлом в голосе:
— Мам, я всё узнала. Дядя Саша оформил завещание на тебя. Ты знала?!
— Знала, — спокойно ответила я, помешивая варенье.
— И молчала?! Мам, ты вообще в своём уме?! Это же миллионы! Ты что, одна всё заграбастать хотела?!
— Настя. Это мне брат оставил. Лично. С письмом.
— Какое ещё письмо?! Покажи!
— Нет.
Одно слово. Короткое. «Нет». Я его за всю жизнь своей дочери, по-моему, не говорила.
— Ты… ты с ума сошла. Мы приедем в субботу. И ты всё перепишешь на меня. Как мать, как нормальная мать, а не как эгоистка!
Гудки.
Руки у меня тряслись, не скрою. Я села и долго смотрела в окно. Думала — может, зря я? Может, она же моя кровиночка, может, она же…
А потом вспомнила Сашку в больнице. Как он меня за руку держал и говорил: «Галь, ты хорошая. Тебя все используют, а ты хорошая».
И перестала трястись.
В субботу они припёрлись втроём — Настя, Игорь и эта Лера. Настя вошла без «здрасти», сразу шлёпнула на стол свои бумажки.
— Мам, ну чего ты застыла? Распишись вот тут и тут — и освободи дачу до воскресенья. Это теперь моё.
Я вытерла руки о фартук. Достала из кармана халата свою сложенную бумагу. Развернула. Положила рядом с её пачкой.
— Что это? — Настя прищурилась.
— Это, Настюша, дарственная. От меня. На дачу в Ромашково.
У неё аж щёки порозовели.
— На меня?!
— Нет, солнышко. На Воронежский детский хоспис. Уже зарегистрирована в Росреестре. Две недели как. Позвони, проверь — Валентина Сергеевна Мокшина, нотариус, телефон в справочнике.
Тишина. Такая, знаете, густая, что слышно было, как муха о стекло бьётся.
— Ты… шутишь.
— Нет.
— Ты… ты подарила… чужим людям… МИЛЛИОНЫ?!
— Я подарила детям, которые умирают. А не взрослой бабе, которая мать раз в месяц вспоминает, когда огурцы кончаются.
Игорь за её спиной вдруг закрыл лицо ладонью. Кажется, ему было стыдно. Хоть за кого-то в этой семье.
— Ты… ты больная! Ты сумасшедшая старуха! Я тебя… я тебя в суд! Я тебя на дееспособность проверю!
Я усмехнулась. Тихо. Уголком рта.
— Проверяй, доченька. Справка от психиатра у меня тоже есть — Валя настояла, чтоб перед сделкой оформила. Профилактически. На всякий случай. Знаешь, для каких случаев? Вот для таких.
Лера-юрист молча начала собирать свои бумажки. Она-то поняла всё быстрее всех.
— Настя, пойдём, — пробормотала она. — Тут… уже ничего не сделать.
— А ЭТУ дачу я тоже перепишу, — сказала я им в спины. — На внука. На Костика. С условием — вступает в права в восемнадцать. До этого — моя. Захотите его на лето привезти — привозите. Только по-человечески. А не «мам, прими ребёнка, мы в Турцию».
Настя обернулась в дверях. Лицо белое, как моя кухонная плитка.
— Ты мне больше не мать.
— Хорошо, — сказала я. — А ты мне больше не кассир.
Дверь хлопнула. Машина взревела во дворе. Я постояла минуту. Потом пошла и доварила своё варенье. Смородиновое. Сашкино любимое было, кстати.
Прошло три месяца. Настя не звонит. Игорь пишет иногда — тихо, мол, «простите нас, Галина Петровна, она одумается». Костик приезжал на осенние — с бабушкой, то есть со мной, блины печь. Без родителей. Игорь сам привёз и забрал.
Суда не было. Не посмела. Знает, что проиграет — справки, свидетели, нотариус, и главное — Сашино письмо, которое я всё-таки показала. Валентине Сергеевне. Под протокол.
Хоспис прислал мне фотографию — на территории теперь новая игровая площадка. Табличка: «Благодарим Галину Петровну М. и Александра Петровича М.»
Я эту фотографию на холодильник повесила. Рядом с Костиным рисунком.
А дача… Дача стоит. Моя. Пока — моя. Яблони цветут, смородина родит, баня топится.
Только теперь я её топлю — для себя.
Представляете? Впервые за пятьдесят пять лет — для себя.
«Пошла вон, ты — мусор!» — свекровь порвала мой паспорт. Спустя 3 дня она узнала, ЧТО я сделала с её 2-мя квартирами, и завыла в голос