— Лена, ну что за борщ? В «Теремке» вкуснее!
Я замерла над плитой. Рука дрогнула — половник со свекольным отваром едва не выскользнул. Пять лет брака, и каждый ужин — как экзамен на оценку.
— Саш, я старалась. Три часа готовила…
— Старалась? — он скривился, отодвигая тарелку. — Я за «старалась» в ресторане не плачу. Я плачу за результат.
Вот она, моя жизнь. Мужчина, который вечно сравнивает мои котлеты с «мишленовскими» стейками. Который морщится от запеченной рыбы – «не та корочка». Который вздыхает над тирамису – «у тебя слишком жидкий крем».
А я? Я варю, парю, запекаю. Листаю кулинарные книги до полуночи. Пробую новые рецепты каждую неделю. И каждый раз слышу одно:
— Нормально. Но не ресторанный уровень.
Знаете, что больнее всего? Он никогда не готовит сам. Ни яичницы. Ни бутерброда. Максимум — разогреет в микроволновке. Зато критиковать — мастер.
— Ты понимаешь, я привык к качеству — объяснял Саша, когда я однажды взорвалась. — Мама всегда готовила шикарно. Она могла бы работать шеф-поваром!
Мама. Святая Валентина Петровна. Гений кулинарии и образец жены. По мнению сына, разумеется.
Я с ней познакомилась на помолвке. Сухощавая женщина с холодным взглядом окинула меня с головы до ног и процедила:
— Сынок, ты уверен?
Тогда я не поняла. Сейчас — понимаю отлично. Я не дотягивала до её стандартов. И никогда не дотяну.
Первый год брака я, правда, старалась. Записалась на кулинарные курсы. Покупала дорогие специи и фермерские продукты. Следовала рецептам с точностью химика.
— Лен, а мама делает иначе — говорил Саша. — Она сначала обжаривает лук до золотистого цвета. А ты — до прозрачного. Чувствуешь разницу?
Нет, Саш. Не чувствую. Но ты чувствуешь. И это главное, да?
Однажды я решила схитрить. Заказала готовый ужин из ресторана. Переложила в свою посуду, расставила на столе. Саша съел всё до крошки.
— Вот видишь! Когда хочешь, можешь готовить божественно!
Я промолчала. Зачем портить момент? Пусть думает, что я наконец-то доросла до его маминого уровня.
Но жить в постоянном напряжении невозможно. Особенно когда понимаешь: дело не в еде. Дело в контроле.
Саша критиковал не только борщи. Он критиковал мою работу – «мало платят». Мою одежду – «слишком яркая». Мои увлечения – «трата времени». Даже мои попытки отдохнуть.
— Лена, ты опять в телефоне? Может, лучше приготовишь что-нибудь нормальное на ужин?
Нормальное. Это слово преследовало меня повсюду.
А деньги? О, деньги — это отдельная история.
Мы складывались на общие расходы поровну. Ипотека, коммуналка, продукты — всё пополам. Казалось бы, честно. Но я зарабатывала вдвое меньше Саши. И мне приходилось экономить на себе, чтобы осталось на общий котёл.
— Саш, может, пересчитаем? Я, правда, с трудом свожу концы с концами…
— Лен, ну мы же договаривались. Равноправие, помнишь?
Равноправие. Он покупал себе новый айфон, а я донашивала свитера третий сезон. Он ездил на фитнес, а я отказалась от спортзала — дорого. Он обедал в кафе, а я брала контейнеры из дома.
Но я молчала. Потому что любила. Потому что верила: наладится. Потому что боялась остаться одна.
И вот, три месяца назад, случайность всё изменила.
Саша принимал душ. Телефон лежал на кухонном столе. Экран загорелся — пришло уведомление. Я взглянула машинально.
«Перевод: Валентине Петровне. 30 000 рублей»
Сердце ухнуло вниз. Тридцать тысяч? Маме?
Руки сами потянулись к телефону. Код я знала — годовщина нашей свадьбы. Открыла банковское приложение. И обомлела.
Каждый месяц. По тридцать тысяч. Иногда — по сорок. Один раз — пятьдесят.
Я быстро пролистала историю. Полгода. Год. Два года.
Боже. Он переводил маме деньги с самого начала нашего брака.
В голове пронеслись картинки: как я отказывалась от новой куртки. Как мы «не могли позволить себе» отпуск. Как Саша отмахивался от моих просьб помочь с кредитом.
— У меня самого денег в обрез, Лен. Ты же знаешь.
Знаю. Теперь знаю, куда уходили его деньги.
Дверь ванной хлопнула. Я быстро положила телефон на место. Села за стол. Сделала вид, что режу овощи для салата.
— Лен, а что на ужин? — Саша вышел, вытирая волосы полотенцем.
— Курица с овощами.
— Опять курица? — он поморщился. — Может, хоть индейку купишь? Курица уже приелась.
Я сжала нож так, что побелели костяшки пальцев.
— Индейка дорогая.
— Ну, так работай больше — пожал плечами он. — Не хочешь же всю жизнь на одной зарплате сидеть?
Тридцать тысяч. Сорок. Пятьдесят.
Я закрыла глаза. Досчитала до десяти. Открыла.
— Саш, нам надо поговорить.
Первый раз за пять лет я сказала всё, что думала. Про еду. Про деньги. Про маму. Про переводы.
Он побледнел. Попытался оправдаться:
— Она моя мать! Она меня родила, воспитала! Ей пенсии не хватает!
— А мне что, хватает? Я экономлю на колготках, Саша! На колготках! А ты каждый месяц отправляешь маме сумму, на которую мы могли бы съездить отдохнуть!
— Это мои деньги! Я могу ими распоряжаться!
— Мог бы. Если бы не требовал от меня складываться поровну, когда зарабатываешь вдвое больше! Если бы не твердил про «нет денег», когда я прошу помочь!
Мы кричали до хрипоты. Я плакала. Он хлопнул дверью и ушёл к маме.
Вернулся через три дня. С букетом цветов и обещаниями:
— Лен, прости. Я не подумал. Давай всё пересчитаем. Я буду переводить маме меньше.
Меньше. Не перестанет — меньше.
Я посмотрела на него. И вдруг поняла: он не изменится.
Для него я всегда буду хуже мамы. Мои борщи — не такие. Мои котлеты — не те. Моя любовь — недостаточная.
— Саш, я ухожу.
— Что? Лена, ты же не серьёзно?
— Очень серьёзно.
Он не верил до последнего. Даже когда я собирала вещи. Даже когда вызвала такси.
— Лена! Ну, подожди! Давай обсудим!
— Нет. Я устала обсуждать. Я устала быть недостаточно хорошей.
Сейчас я снимаю маленькую студию. Готовлю для себя — что хочу и когда хочу. Ем полуфабрикаты без чувства вины. Заказываю пиццу в три часа ночи.
Знаете, что самое странное? Я чувствую себя свободной.
Да, денег мало. Да, приходится экономить. Но я больше не слышу:
— Это невкусно. Мама готовит лучше.
— Ты правда думаешь, что я буду тебя обеспечивать, пока ты отдаешь деньги своей сестре? — злилась Ирина на мужа