Вишневый сок стекал по светлому шелку платья медленно, как в замедленной съемке. Темное, почти черное пятно расплывалось на груди, захватывая кружево и спускаясь к поясу.
— Знай место, замарашка, — голос Глеба прозвучал неестественно звонко. — Ты на свои семена так смотришь, а на моих гостей не смей.
В зале ресторана «Берег» разом стало тихо. Пятьдесят человек — партнеры Глеба, его сестра Ксения в узком изумрудном платье, мои коллеги с завода, которых я сама же пригласила — все замерли. Слышно было только, как за окном плещется Тобол и как где-то на кухне лязгнул упавший поднос.
Я стояла, прижав руки к бокам. Сок был липким и холодным. Одна капля сорвалась с подола и упала на туфлю.
— Глеб, ты что? — шепотом спросил Денис, мой брат. Он сидел справа, за главным столом. — Перебрал?
Глеб не ответил. Он аккуратно поставил пустой стакан на белоснежную скатерть. Его пальцы, привыкшие перебирать бумаги, а не зерно, слегка подрагивали. Он посмотрел на своего главного партнера, толстощекого Ивана Аркадьевича, и коротко кивнул, будто совершил удачную сделку.
— Инна, иди приведи себя в порядок, — бросила Ксения, даже не глядя в мою сторону. Она поправляла серьгу, глядя в экран своего смартфона. — Весь вид портишь. У нас люди серьезные, а ты как из элеватора только что вылезла.
Я медленно развернулась. Ноги были ватными, но я шла ровно. Мимо рядов стульев, мимо тарелок с осетриной и нарезкой, мимо людей, которые три минуты назад поздравляли «прекрасную пару» с десятилетием совместной жизни и открытием новой линии фасовки.
Почему он это сделал? Из-за того вопроса про всхожесть семян элиты?
Перед тем как он поднял тост, я просто спросила вполголоса: «Глеб, почему в накладных на партию С-2 стоит номер моей лаборатории, если я ее не подписывала?». Он тогда только глаза сузил. И вот теперь — сок.
В дамской комнате пахло дорогим освежителем и хлоркой. Я включила воду. Она зашумела, заглушая музыку из зала. На зеркале была маленькая трещина в углу. Я смотрела на свое отражение: размазанная тушь, мокрое платье.
Я полезла в сумочку за салфетками. Пальцы наткнулись на холодный корпус влагомера. Мой рабочий инструмент, который я всегда таскала с собой — привычка, от которой Глеб безуспешно пытался меня отучить все эти годы. На защитном стекле прибора была сетка трещин — уронила на бетонный пол в прошлый понедельник.
Дверь скрипнула. Вошла Ксения. Она встала у соседней раковины и начала подкрашивать губы.
— Зря ты полезла в его дела, Инночка, — сказала она, не глядя на меня. — Сидела бы тихо, ела бы икру. Тебе мало того, что Глеб тебя из твоей дыры вытащил?
— Ксюша, он подделал мою подпись на сертификатах соответствия, — я пыталась оттереть пятно, но становилось только хуже. — Ты понимаешь, что это значит? Если зерно не взойдет у фермеров, под суд пойду я.
— Никто никуда не пойдет, — Ксения щелкнула колпачком помады. — Все схвачено. А ты сегодня просто переутомилась. Глеб скажет гостям, что тебе стало плохо. Сиди здесь. Или лучше уезжай домой. Машину я тебе вызвала.
Она вышла, оставив после себя тяжелый шлейф парфюма.
Я достала телефон. Экран светился. Пропущенный от мамы.
Она ждет денег на операцию. Сто пятьдесят тысяч. Глеб обещал перевести сегодня утром.
Я открыла банковское приложение. Палец замер над кнопкой «Баланс».
0 рублей 42 копейки.
На нашем общем накопительном счету, где лежали мои декретные, мамины деньги и наши сбережения на новую машину, не было ничего.
Я почувствовала, как по затылку пополз холод. Не тот, что от сока. Другой. Тот, который бывает, когда в лаборатории приносят партию зерна, зараженную долгоносиком — снаружи всё чисто, а внутри одна труха.
Я вышла из туалета. Но не к выходу, где ждало такси. Я пошла в сторону служебного входа, где Глеб обычно оставлял свой портфель и верхнюю одежду перед банкетом.
Там, в узком коридоре между кухней и залом, висел его пиджак. В кармане я нашла ключи. Не от дома. От сейфа в его кабинете, который он недавно оборудовал прямо на складе завода.
Я вернулась в зал. Музыка играла громче. Глеб стоял в центре, обнимая Ивана Аркадьевича за плечи.
— Моя Инна — натура впечатлительная, — громко говорил он. — Сами понимаете, семена, ростки, всё принимает близко к сердцу. Нервный срыв. Но мы продолжим. За успех нашего безнадежного дела!
Хохот. Звон бокалов.
Я подошла к столу. Взяла со стола свой влагомер. Денис дернул меня за руку.
— Инна, уйди, не позорься. Глеб злой, он тебя завтра живьем съест.
— Он уже меня съел, Денис, — сказала я. — Вместе с мамиными деньгами.
Я развернулась и пошла к дверям. В этот момент в зал вошли двое. Оба в одинаковых серых костюмах, с кожаными папками. Они не были похожи на гостей. Они не смотрели на накрытые столы. Они смотрели прямо на Глеба.
— Глеб Михайлович Обухов? — спросил тот, что был повыше.
Музыка оборвалась. Глеб медленно опустил бокал. Его лицо стало серым, под цвет костюмов вошедших.
— Я, — выдавил он. — В чем дело? У нас частное мероприятие.
— Майор Лавров, ОБЭП, — коротко бросил второй. — Нам нужно поговорить о поставке партии зерна в хозяйство «Рассвет». И о сертификатах качества №458 и №459.
Я замерла у колонны. Это были те самые номера, о которых я спрашивала Глеба десять минут назад.
Глеб попытался улыбнуться. Вышло плохо — губа дернулась, обнажая зубы в неестественном оскале.
— Господа, ну какой ОБЭП в такой вечер? — он сделал шаг навстречу, протягивая руку. — Давайте присядем, выпьем. Иван Аркадьевич, скажите им…
Иван Аркадьевич, который секунду назад клялся Глебу в вечной дружбе, вдруг очень заинтересовался содержимым своей тарелки. Он аккуратно положил вилку, промакнул губы салфеткой и отодвинулся вместе со стулом.
— Я, пожалуй, пойду, — негромко сказал он. — Глеб Михайлович, дела делами, а праздник у вас семейный. Разбирайтесь сами.
Гости зашушукались. Ксения подлетела к майору, её голос сорвался на визг:
— На каком основании? Вы портите юбилей компании! Вы знаете, кто наш адвокат?
— Нам всё равно, кто ваш адвокат, — Лавров даже не повернул головы. — Глеб Михайлович, проследуем к выходу. Ваша машина уже опечатана.
Я стояла в пяти метрах. Глеб посмотрел на меня. В его взгляде не было вины. Там была ярость. Чистая, концентрированная злость человека, который уверен, что его предали.
— Ты? — прошипел он так, что услышала только я. — Ты успела набрать номер, пока в туалете сидела? Тварь.
Я молчала. Я действительно не звонила. Я не знала, что они придут сегодня. Я вообще не знала, что по «Рассвету» уже заведено дело.
— Пройдемте, — Лавров взял Глеба под локоть.
— Руки убери! — Глеб дернулся. — Я сам дойду. Денис, звони Самойлову! Срочно!
Денис, бледный и растерянный, лихорадочно тыкал в кнопки телефона. Ксения бросилась следом за братом, что-то крича про произвол и права человека. Зал пустел со скоростью тонущего корабля. Люди уходили, стараясь не смотреть мне в глаза. Официанты замерли у стен, не зная, продолжать ли разносить горячее.
Я осталась стоять у колонны. Вишневое пятно на платье подсохло и стало жестким, как корка.
Если они опечатали машину, значит, в офисе уже был обыск.
Я вспомнила про ключи в своем кармане. Ключи от сейфа на складе. Глеб всегда говорил: «В офисе только то, что можно показать налоговой. Всё остальное — там, где пахнет пылью и крысами».
Я вышла из ресторана через служебный ход. На парковке мигали синие маячки. Глеба заталкивали в серый микроавтобус. Денис стоял рядом, прижав телефон к уху.
— Инна! — крикнул он, увидев меня. — Инна, постой! Надо что-то делать. Глеб сказал, это ошибка. Он сказал, ты должна подтвердить, что подписи на сертификатах — твои. Понимаешь? Иначе нам всем конец. Квартира заложена под этот контракт!
Я остановилась. Вечерний воздух Кургана был пыльным и сухим.
— Нам всем? — спросила я. — Или только ему?
— Инна, не дури! Если его посадят, банк заберет квартиру через неделю. Где ты будешь жить? С мамой в её однушке? А долги? Ты же жена, ты пойдешь как соучастник, если не подтвердишь подпись!
— Денис, уходи, — тихо сказала я. — Пожалуйста. Просто уходи.
Я пошла к своей старой «Ладе», которую Глеб называл позором семьи и заставлял парковать за углом ресторана. Завелась она с третьего раза.
Ехать до склада было пятнадцать минут. Мой влагомер лежал на пассажирском сиденье. Я смотрела на дорогу, а перед глазами стояли цифры: 0 рублей 42 копейки.
На складе было тихо. Сторож Михалыч спал в своей каморке под включенный телевизор. Я прошла мимо, стараясь не шуметь. Запах зерновой пыли и мешковины здесь был повсюду.
Кабинет Глеба за складом №3. Маленькая комнатушка, обшитая дешевым пластиком. Я вставила ключ в замок сейфа. Руки дрожали так, что я трижды промахнулась мимо скважины.
Щелчок.
Внутри не было пачек денег. Там были папки. Много папок. И протоколы испытаний. Настоящие. Те, что я делала три месяца назад.
Я открыла верхний лист. Партия семян пшеницы «Икар».
Моё заключение: «Всхожесть 42%. Заражение фузариозом. К реализации не допускается. Подлежит уничтожению».
А рядом лежал второй лист. Тот же номер партии. Та же дата.
Заключение: «Всхожесть 98%. Элитный посевной материал. Допущено без ограничений».
И моя подпись. Идеально скопированная. Даже тот маленький наклон буквы «О», который я делаю только когда устаю.
Под протоколами лежал договор займа. На три миллиона двести тысяч рублей. Залог — наша трехкомнатная квартира на улице Гоголя. И подпись. Моя. Сделанная рукой Глеба.
Я села на пол прямо на пыльный линолеум. В углу висел календарь с голыми девицами и логотипом компании.
Он знал. Он всё знал с самого начала. И когда брал деньги у мамы. И когда покупал это платье за тридцать тысяч, чтобы я «соответствовала».
Я достала влагомер. Включила его. На табло высветилось «Error». Стекло окончательно посыпалось внутрь корпуса.
В коридоре послышались шаги. Тяжелые, уверенные.
— Инна Сергеевна? Мы знали, что вы приедете сюда.
Я подняла голову. В дверях стоял майор Лавров. Один, без напарника. Он смотрел на меня почти с жалостью.
— Ваш муж уже дает показания, — сказал он, проходя в комнату. — Говорит, что вы сами всё придумали. Что вы хотели подставить его, чтобы уйти к другому и забрать бизнес.
Я усмехнулась. Смех был сухим и коротким, как треск ломающегося стебля.
— К кому? К долгоносикам?
Я протянула ему папку.
— Здесь настоящие протоколы. И фальшивые. И договор залога с поддельной подписью.
Лавров взял бумаги. Пролистал.
— Вы понимаете, что это значит для вашей семьи? Квартиру вы, скорее всего, потеряете. Банку всё равно, кто подписывал залог, если деньги потрачены на нужды семьи. А банкет на пятьдесят человек — это нужды семьи.
— Понимаю, — сказала я. — Маме на операцию нужно сто пятьдесят тысяч. У Глеба их нет. У меня тоже.
— Если пойдете свидетелем и подадите иск о признании сделки недействительной по подписи, есть шанс спасти вашу долю, — Лавров убрал папки в свою сумку. — Но это суды. Годы судов.
Я встала, отряхивая платье. Пятно от сока стало почти незаметным в тусклом свете лампы, но оно всё еще пахло дешевой вишней.
— У меня есть работа, — сказала я. — И диплом лаборанта. Я найду эти деньги.
— Глеб Михайлович просил передать вам одну вещь, — Лавров остановился в дверях. — Он сказал, что если вы это сдадите, он расскажет следствию, как вы лично травили зерно ртутными протравителями, чтобы скрыть плохие анализы.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы в серой пыли, под ногтями — следы земли и зерен.
— Пусть рассказывает, — сказала я. — У меня в лаборатории каждый шаг записан в журнале. И записи эти — не в его сейфе.
Ночь в Кургане была душной. Я вышла со склада, когда небо уже начало светлеть, становясь грязно-голубым. У входа стоял Денис. Он курил, прислонившись к своей машине. Увидев меня, он бросил бычок и пошел навстречу.
— Сдала? — коротко спросил он.
Я прошла мимо, открывая свою «Ладу».
— Инна, ты хоть понимаешь, что ты наделала? — он преградил мне дорогу. — Ксения обзвонила всех. Весь город уже знает. Тебя ни в одну лабораторию больше не возьмут. Скандалистка, которая сдала мужа ментам. Кто с тобой работать будет?
— Со мной будут работать те, кому нужны честные анализы, Денис. А тебе пора искать новую работу. Ксения не оплатит твой кредит за машину, когда счета Глеба арестуют.
Я села за руль. Мотор чихнул, заглох, но с пятого раза всё-таки запел свой хриплый мотив.
Я поехала не домой. Я поехала к маме.
Она не спала. Сидела на кухне в своем старом халате, пила чай. Увидев меня в грязном, залитом соком платье, она даже не удивилась. Только поставила на стол вторую кружку.
— Глеб звонил, — тихо сказала она. — С чужого номера. Просил, чтобы я сказала, что деньги он мне вернул наличными неделю назад. И расписку чтобы я подписала.
— И? — я смотрела в окно. На подоконнике стояла герань. Один листок пожелтел.
— Я сказала, что у меня нет ручки, — мама слабо улыбнулась. — И что я плохо вижу без очков. Инночка, что теперь будет?
— Будет суд, мам. Квартиру заберут. Мы поживем здесь, если ты не против. А операцию мы сделаем. Я займу у Натальи Борисовны, нашей директрисы. Она давно звала меня старшим технологом, только Глеб не пускал.
Я достала из сумки влагомер. Положила его на стол. Треснувшее стекло окончательно вывалилось, обнажая микросхему.
— Сломался? — спросила мама.
— Да. Стекляшка лопнула. Куплю новый. Современный, с инфракрасным датчиком.
В дверь позвонили. На пороге стояла Ксения. Она была всё в том же изумрудном платье, но подол был в пыли, а макияж потек, превратив её в подобие злой куклы.
— Ты! — она попыталась войти, но я прикрыла дверь плечом. — Ты хоть знаешь, сколько Самойлов запросил за залог? Половину квартиры! Ты уничтожила всё, что мы строили!
— Вы строили это на гнилом зерне, Ксюша, — спокойно сказала я. — А гниль всегда вылезает наружу. Рано или поздно.
— Ты еще приползешь, — Ксения шипела, вцепляясь пальцами в дверной косяк. — Когда жрать нечего будет. Глеб выйдет. У него связей — полгорода. Ты думаешь, ты самая умная? Ты просто неудачница в липком платье.
Я молча закрыла дверь. Щелкнул замок. Один раз. Второй.
Я вернулась на кухню. Мама смотрела на меня, и в её глазах не было страха. Только усталость.
— Чай остыл, — сказала она.
— Ничего. Я такой люблю.
Я взяла кружку. Руки больше не дрожали. В голове была странная, почти лабораторная ясность. Как будто я отделила годное зерно от примесей и теперь точно знала объем партии.
На телефоне мигнуло уведомление. СМС от Натальи Борисовны: «Инна, видела новости. Завтра в 8.00 жду в кабинете. Нам нужно перепроверить весь склад С-2».
Я отложила телефон. Посмотрела на пятно на груди. Вишневый сок не отстирается — это я знала точно. Шелк безнадежно испорчен.
Я подошла к шкафу, достала ножницы. Резала ткань быстро, с хрустом. Отрезанный кусок с темным пятном упал в мусорное ведро.
Остатки платья я аккуратно сложила. Из них получится неплохая ветошь — протирать оборудование в лаборатории. Шелк хорошо впитывает влагу.
В окно ударил первый луч солнца. Он заиграл на осколках стекла моего влагомера, рассыпая по кухне крошечные, колючие искры.
Муж говорил, что «всё поделим честно». Но честность исчезла, как только он узнал о моей доле в наследстве…