Свекровь стояла на пороге в своём сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, и держала в руках два белых конверта. Одинаковых. Без надписей.
– Вера, пусти, – сказала она. – Разговор будет долгий.
Я смотрела на её руки и не могла оторвать взгляд от этих конвертов. В квартире было тихо, Соня ещё спала, за окном пятнадцатое ноября, серое утро, от которого болит голова. Снег не шёл, хотя обещали. Обещали уже неделю.
Игоря не было четвёртый день.
Я отступила в прихожую, и свекровь прошла мимо меня, не снимая ботинок. Это было не похоже на неё. Нина Петровна всегда снимала обувь у двери и ставила ровно, носами к стене. А тут прошла прямо в кухню, как будто боялась, что если сядет разуваться, я её выгоню.
Я выгнала бы.
Мы с ней никогда не были близки. За восемь лет брака я научилась здороваться, молчать за её столом и не пить её чай, если предлагают дважды. Первый раз — из вежливости. Второй — это уже сигнал: гости задержались. Я уходила вовремя.
А теперь она сидела на моей кухне, на Игоревом стуле, и клала эти два конверта перед собой на клеёнку. На нашу с Игорем клеёнку в мелкий василёк, которая была куплена три года назад на рынке у Татьяны с Центрального. Я помнила даже день — суббота, апрель, дождь.
– Чай?
– Не надо, – сказала она. – Вера, сядь.
Я села.
Она смотрела на конверты. Я смотрела на неё. Впервые за восемь лет я видела, как у неё дрожат руки. У Нины Петровны — дрожат руки. У женщины, которая в прошлом году одна разобрала балкон от старых банок, а потом поехала на дачу копать картошку. У женщины, которая на моей свадьбе сказала Игорю при всех: «Смотри, не подведи». И Игорь потом смеялся, а я не смеялась.
– Соня спит?
– Спит.
– Хорошо.
Она провела ладонью по клеёнке, как будто разглаживая складку. Складки не было.
– Ты мне вчера звонила.
– Звонила.
– Я не перезвонила.
– Не перезвонили.
– Сегодня пришла вместо этого.
Я молчала. В соседней комнате зашуршал Сонин будильник, но я знала, что она его отключит и поспит ещё минут пятнадцать. Воскресенье, в школу не надо. Суббота вчера прошла мимо меня — я почти не помнила её. Только помнила, как варила курицу, как отвалился ноготь на мизинце, как заперла сразу на оба замка.
– Нина Петровна.
– Подожди, – сказала она. – Я должна собраться.
Я ждала.
Четыре дня назад я нашла в его куртке квитанцию. Из банка. Кредит двести тысяч, взят в мае. Я стояла у вешалки и держала в руке квитанцию, а в голове стучали месяцы: май, июнь, июль, август.. Четыре платежа, которых я не видела. Которых не было в нашем семейном бюджете.
Я бухгалтер. Я вела семейные счета с первого года брака. Доходы в левую колонку, траты в правую. Каждый месяц я сверяла цифры, а раз в квартал — откладывала деньги в запас… Игорь смеялся: «Вера, ты домой приносишь работу». Я отвечала: «Зато у нас всё есть». Он соглашался.
Я положила квитанцию обратно в карман и пошла мыть посуду. Руки делали одно, голова — другое.
К вечеру я составила список. Телефонные звонки, которые он не брал при мне. Вечера, когда он задерживался «с коллегой». Новая рубашка в мае — голубая, с мелкой полоской. Запах чужого шампуня один раз в июле, когда он вернулся поздно и сразу пошёл в душ. Всего один раз, но я помнила этот запах. Миндаль и что-то ещё, сладкое.
Я не дура. Я умею складывать.
Когда он вернулся с работы, я села за стол и положила квитанцию перед ним.
– Что это?
Он посмотрел. Молча. Долго. Так долго, что я успела вспомнить, как он точно так же молчал в двенадцатом году, когда мы потеряли первого ребёнка и я лежала в больнице.
– Кредит, – сказал он.
– На что?
– Вера, не сейчас.
– А когда? Когда «не сейчас» закончится?
Он молчал.
– У тебя кто-то появился?
Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он устал. По-настоящему. Лицо серое, щёки запавшие, под глазами мешки, которых я не замечала раньше. Или не хотела замечать. Мужчина сорока лет, мой муж, сидел на нашей кухне, и у него было лицо человека, который не спит вторую неделю.
– Нет.
– Тогда что это?
– Я не могу сейчас объяснить.
– Когда сможешь?
– Скоро.
– Игорь, – я положила ладонь на стол. – Я нашла переписку. В твоём телефоне. «Завтра в шесть, как договорились». Кто «она»?
Он закрыл глаза.
– Это не то, что ты думаешь.
– А что? Что это?
– Вера.
– Ты мне изменяешь?
– Нет.
– Врёшь.
Вот тут я сорвалась. Я не кричу обычно. Соседи снизу знают: Вера не кричит. Но в тот вечер я кричала. Я швырнула квитанцию ему в лицо, ударила ладонью по столу, по кружке, кружка улетела, разбилась о плинтус. Осколки — синие, с золотой каёмкой, от сервиза, который подарила его мать на свадьбу.
– Забирай вещи и уходи. Не хочу видеть.
– Вера, послушай.
– Уходи.
Он собрал сумку. Чёрную, спортивную, с которой ездил на рыбалку. Положил туда две футболки, носки, зубную щётку, зарядку, какую-то папку из ящика. Не смотрел на меня. Я тоже не смотрела. Я смотрела в окно. За окном светофор на углу мигал жёлтым.
В дверях он обернулся.
– Я всё объясню. Только не сейчас.
– Иди.
Дверь закрылась.
Это было в субботу, в девять вечера. Соня спала. Я села на пол в коридоре, прислонилась спиной к шкафу, и долго сидела. Потом встала, подмела осколки, положила их в газету, газету — в мусорное ведро. На сервизе оставалось ещё пять кружек. У нас в семье было двое. Плюс Соня.
Я помню, что я думала тогда про кружки. И мне сейчас от этого стыдно.
Три дня я жила как во сне. Соня ходила в школу. Я ходила на работу. Я варила ей кашу по утрам, заплетала косу, проверяла дневник. В пятницу у неё была пятёрка по математике, и я похвалила, как обычно. Она посмотрела на меня внимательно.
– Мам, а где папа?
– В командировке.
– Опять?
– Опять.
Она кивнула. Она привыкла. Игорь часто ездил — так я ей говорила последние полгода. Так мне говорил он. Работа, объекты, подряды. Я не уточняла.
В этот раз он не ездил никуда. Его машина, синий «Фокус» двенадцатого года, стояла во дворе под окном. Я видела её в окно каждое утро. И каждое утро думала: видимо, где-то пешком, недалеко.
Звонила ему. Сброс. Сброс. Абонент недоступен.
Писала. Галочка серая. Потом синяя. Ответа нет.
Во вторник вечером позвонила подруге — Лизе. Лиза у меня единственная, остальные давно рассеялись. С Лизой мы учились в институте, сидели за одной партой, потом пропали друг у друга и нашлись шесть лет назад на каком-то выпускном вечере. С тех пор держимся.
– Он ушёл.
– Куда?
– Не знаю. Четвёртый день.
– Вера.
– Что?
– Ты уверена, что правильно поступила?
– А как ещё? Он врёт.
– Ты уверена, что он врёт?
Я молчала.
– Приходи ко мне, – сказала Лиза. – С Соней. Поживите. Хоть посуду вместе помоем.
– Не могу. У меня отчёт.
– Плевать на отчёт.
– Плевать, – повторила я. – А я не могу.
Я не пошла к Лизе. Я пошла на работу, сдала отчёт, получила премию. Премию рассовала по двум конвертам — один в коробку из-под обуви на шкафу, другой в карман. Первый конверт — это привычка. Я прятала деньги от самой себя с двадцати пяти лет.
В среду позвонила его матери. Нина Петровна взяла трубку на пятом гудке.
– Да.
– Нина Петровна, Игорь у вас?
Пауза. Длинная.
– Нет.
– Вы знаете, где он?
Пауза ещё длиннее. Я слышала, как у неё работает телевизор. Какая-то передача, женский голос говорил про выпечку.
– Вера, я перезвоню.
И повесила.
Не перезвонила. Ни в тот день, ни на следующий. А в воскресенье утром пришла сама. С двумя конвертами.
– Я знаю, где он, – сказала она.
– Где?
– Подожди. Сначала я скажу тебе несколько вещей. Ты можешь злиться. Можешь кричать. Можешь меня выгнать потом. Только сначала дослушай до конца, а не до середины.
Я кивнула. В горле было сухо.
Она сложила руки на столе, рядом с конвертами. Пальцы у неё были тонкие, с крупными суставами, с обручальным кольцом, которое она не снимала с семьдесят девятого года, хотя муж её умер в две тысячи первом.
– Игорь уволился в апреле.
– Когда?
– В апреле. Его сократили. На заводе. Он никому не сказал. Даже мне. Я узнала в мае, случайно. Встретила его бывшего начальника в поликлинике, в очереди к терапевту.
Я молчала. В голове всё строилось заново. Апрель, май, июнь. Апрель — это когда он сменил время выхода из дома. Стал вставать на полчаса раньше. Я тогда ещё удивилась, но он сказал: пробки. Я поверила.
– Он ездил каждое утро, как обычно. В костюме. С портфелем. Где сидел, где гулял — я не знаю. Искал работу. Не находил.
– Почему он мне не сказал?
Она посмотрела на меня. Долго.
– Потому что боялся.
– Чего?
– Тебя.
– Меня?
– Вера, – она вздохнула. – Ты умная. Ты сильная. Ты всегда всё решаешь. Считаешь. Распределяешь. Игорь тебя любит. Но он тебя ещё и боится. Ему легче умереть, чем сказать тебе: «Я не справился».
Я хотела возразить. Хотела сказать: я не такая. Я поддержу. Я бы помогла, я бы пересчитала бюджет, я бы нашла выход. Я бухгалтер, я умею.
Но я вспомнила свои слова. «Забирай вещи и уходи». Вспомнила кружку, которая разбилась о плинтус. Вспомнила, как два года назад он пытался сказать мне, что ему плохо на работе, а я сказала: «Все устают, Игорь, не ной». Вспомнила, как в прошлом году он заикнулся о том, что хочет поменять профессию, а я ответила: «В сорок лет? Ты серьёзно?»
Я замолчала.
Нина Петровна дождалась, пока я замолчу.
– В мае он взял первый кредит. Чтобы платить за Сонину английскую школу. В июне — второй, на коммуналку и бензин. В июле ему позвонили из одной фирмы, предложили халтуру. Не работа, подработка. На полгода, с выездом за город. Он ездил туда через день, ночевал иногда. Сварщик, наверное, был. Я не уточняла.
– Игорь — сварщик? Он же инженер.
– Инженер там не требовался.
Я медленно выдохнула.
– Это женщина? «Завтра в шесть»?
– Это риелтор. Марина. Она помогает ему продать мою квартиру.
Я подняла глаза.
– Что?
– Мою квартиру на Советской. Ту, где я прописана, но не живу. Я перевела её ему ещё в августе. Дарственная.
– Нина Петровна.
– Не перебивай. Я перевела ему квартиру, чтобы он продал её и закрыл кредиты. Но он тянул. Всё тянул. Искал покупателя получше, торговался, отказывал одному, другому. Надеялся, что найдёт работу и продавать не придётся. А потом ты нашла квитанцию.
Она замолчала. Положила ладони на стол, рядом с конвертами.
– Когда он ушёл от тебя в субботу, он приехал ко мне. Пешком. От вас до меня — сорок минут быстрым шагом, а он шёл два часа. Я открыла дверь — он стоял на лестничной клетке и плакал. Таким я его видела один раз в жизни. Когда отец его умер. Ему было двенадцать. А тут сорокалетний мужик сидит на моей кухне и плачет. Стыдно, говорит. Стыдно, мама. Я ей сказал, что не изменяю, а она не поверила. И правильно не поверила, потому что я врал. Не про это, но врал.
Я слушала и видела его на её кухне. Кухня у Нины Петровны узкая, жёлтые обои в мелкий ромб, стол у окна. Игорь сидел на табуретке, на своей детской табуретке, которая стояла там всегда, и плакал. Сорокалетний мужик.
– Где он сейчас? – спросила я.
– В больнице.
Сердце у меня упало куда-то в живот, и мне стало холодно — так холодно, как будто кто-то открыл окно.
– В какой?
– Четвёртой. На Пушкина.
– Что с ним?
– Гипертонический криз. Утром в понедельник. Я вызвала скорую. Он живой, Вера. Живой. Но врач сказал: ещё бы часа два, и могло быть плохо.
Я сидела и смотрела на неё. Она на меня. В кухне была такая тишина, что я слышала, как у соседей наверху работает машинка. Кто-то стирал.
– Почему вы мне не сказали?
– Он не велел.
– Но…
– Он сказал: «Мама, если она узнает, что я в больнице, она приедет. А если приедет — из жалости. Я не хочу из жалости. Пусть сама решит, без больницы. Если она меня выбирает без больницы — я вернусь. А если нет — я не вернусь».
Я закрыла лицо руками.
– Дура, – сказала я. – Какая же дура.
– Кто?
– Я.
Свекровь молчала.
– Он дурак, – сказала она тихо. – А ты — нет. Но вы оба.
Я опустила руки. Посмотрела на конверты.
– Это что? Оба?
– От него. Оба.
– Почему два?
– Он написал тебе два письма. В воскресенье вечером, на моей кухне. В понедельник утром, перед скорой. Велел отдать оба, если я решу идти к тебе. Или не отдавать ни одного, если решу не идти.
Она подвинула первый конверт ко мне. Тот, что лежал слева.
– Он сказал: в одном — прощание. На случай, если ты меня не примешь. В другом — возвращение. На случай, если примешь.
Я смотрела на конверты и не могла понять, какой какой. Белые, обычные, из магазина «Канцтовары» на углу — я узнала их по серой полоске внутри.
– Я их перемешала, – сказала свекровь. – Нарочно. Я не хотела, чтобы ты выбирала. Не хотела, чтоб ты сказала «дайте то, где возвращение». Открывай любой. Какой первым возьмёшь, такой и первый.
Я протянула руку.
Взяла левый.
Руки дрожали. Конверт был не заклеен, просто загнутый уголок. Я вытащила лист. Белый, в клетку, вырванный из тетради. Его почерк. Он пишет крупно, с наклоном вправо, с петлями на букве «д». Я узнала бы этот почерк среди тысячи.
«Вера, если ты читаешь это, обозначает, мама всё тебе рассказала. И, ты знаешь, что я не изменял. И знаешь, что я лгал. Много, долго, старательно. Я не могу объяснить, почему. Могу только сказать: я боялся тебя потерять, и потерял как раз потому, что боялся.
Я понимаю, если ты не хочешь меня видеть. Я понимаю, если для тебя это конец. Ложь — хуже измены, я знаю. Мама всегда так говорила. Она меня в детстве так учила, а я забыл.
Прости. За всё. За кредиты, за молчание, за то, что не поверил в тебя. Ты была сильнее, чем я думал. Я был слабее, чем казался.
Я буду жить. Не бойся. Мама присмотрит. С Соней буду видеться, сколько разрешишь. Если не разрешишь — тоже пойму.
Люблю. Игорь.»
Я прочитала два раза. Потом третий.
Потом сложила письмо, положила обратно в конверт. Руки уже не дрожали. Я не плакала. Я почему-то не могла плакать, слёзы где-то застряли, не доходили.
– Это которое?
– Не знаю, – сказала свекровь. – Я их не читала.
Я взяла второй. Правый.
«Вера, если ты читаешь это, видимо, мама пришла, и ты её не выгнала. И у нас с тобой ещё есть шанс. Хотя бы маленький.
Я не прошу прощения сразу. Я понимаю, что это не прощается за один вечер. Я прошу только одно: приезжай в четвёртую больницу, палата триста шесть. Приезжай, когда сможешь. Сегодня, завтра, через неделю. Я буду ждать.
Квартиру мамы не продавай. Кредиты я закрою сам, без её квартиры. Я нашёл работу, Вера. С первого декабря. Мастер на производство, Центральный район, зарплата меньше прежней на треть, но стабильная. Её обещали ещё в октябре, я ждал, тянул, надеялся, что скажу тебе уже с хорошей новостью. Не успел.
Я никогда больше не буду тебе врать. Даже в мелочах. Даже если это будет стоить мне всего.
Я тебя люблю.
Игорь.»
Я положила листок на стол, рядом с первым.
– Оба, – сказала я.
– Что — оба?
– Он написал два. Но они оба одинаковые. В обоих — он. Просто в разных словах.
Свекровь смотрела на меня, и я впервые за восемь лет заметила, что глаза у неё такие же, как у Игоря. Серо-зелёные, с желтоватой крапинкой у зрачка. Странно, что я не замечала этого раньше. Восемь лет.
– Я поеду в больницу, – сказала я.
Я разбудила Соню. Сказала ей, что бабушка останется с ней до вечера. Соня посмотрела на Нину Петровну, посмотрела на меня, кивнула. Она у нас взрослая — семь лет, а уже всё понимает не словами.
– Мам.
– Что?
– Папа не в командировке.
– Нет.
– А где?
– В больнице. Ему стало плохо с сердцем. Он живой, не пугайся. Я к нему поеду.
– А мне можно?
– Потом. Завтра или послезавтра.
– Хорошо.
Она не расплакалась. Она ушла в свою комнату, достала листок, стала рисовать. Я посмотрела из-за её плеча: рисовала сердце. Просто красное сердце, большое, во весь лист. Для папы.
Я надела пальто. Шапку. Шарф.
– Нина Петровна.
– Что?
– Спасибо.
Она кивнула, не глядя на меня. Вытирала клеёнку тряпкой, хотя клеёнка была сухой.
– Иди. Не задерживайся. Я ей суп сварю.
– У меня суп в холодильнике, вчерашний.
– Я новый. Твой пусть завтра будет.
– Хорошо.
Я вышла. На улице было холодно, под ногами хрустело. Не снег, а изморозь. Я шла пешком до остановки, потом автобус, потом маршрутка до Пушкинской. В маршрутке рядом со мной села женщина с букетом — хризантемы, белые. Тоже в больницу, наверное.
В больнице пахло хлоркой и борщом. Кормили обед. Я поднялась на третий этаж, нашла триста шестую палату. Постояла у двери. Зашла.
Он лежал у окна. Худой. Серый. В пижаме, которая была ему велика — казённая, синяя, в белую полоску. В палате было четверо, но трое вышли — наверное, курить, или в столовую, или в коридор. Игорь был один.
Когда я вошла, он повернул голову. Увидел меня. И в глазах у него стало такое, что я поняла: оба письма были одним письмом. Он писал одно, а мать разрезала пополам.
– Привет.
– Привет.
Я села на край кровати. Взяла его руку. Холодная. Ногти у него были обломаны, на большом пальце — заусеница. Он всегда обдирал заусеницы, когда нервничал. Я раньше ругала. Сейчас подумала: хоть бы он сейчас оборвал их все, до крови, лишь бы был живой.
Мы молчали.
Потом я сказала:
– Дурак.
– Знаю.
– Я тоже.
– Знаю.
За окном пошёл снег. Первый в этом году, мелкий, почти дождь. Я смотрела на него и думала: восемь лет. И всё это время я его не слышала. Он говорил, я отвечала. Но я не слышала. Он молчал, а я думала, что он просто молчит. А он задыхался.
– Когда выписка?
– В пятницу.
– Я заберу.
– Не надо. Мама заберёт.
– Нет. Я.
Он посмотрел на меня. В глазах у него дрогнуло.
– Вера, – сказал он. – Ты меня простишь?
– Я не знаю.
Он кивнул.
– Но я тебя попробую простить, – сказала я. – Каждый день. С понедельника до воскресенья. А ты меня попробуй простить за то, что я не слушала. Восемь лет.
Он сжал мои пальцы. Слабо. Он был совсем без сил.
– Вера.
– Что?
– Я боюсь.
– Чего?
– Не справиться.
Я посмотрела на него. На серые щёки, на обломанные ногти, на казённую пижаму в полоску.
– Тогда будем не справляться вместе, – сказала я. – Это я умею. Складывать колонки и делить на два.
Он попробовал улыбнуться. Получилось криво, но получилось.
Я сидела до четырёх. Мы мало говорили. В основном молчали. Он спал, я смотрела в окно, потом он просыпался, я смотрела на него. Один раз принесли кефир, он выпил половину, остальное оставил. Я выпила вторую половину — из его стакана, сама не знаю почему. Наверное, чтобы потом можно было сказать: мы пили из одного.
В четыре зашла медсестра, сказала, что посещение закончилось. Я встала, наклонилась, поцеловала его в лоб. Он пах лекарством и немного — домом. Нашим старым домом, до субботы.
– Я завтра приду.
– Приходи.
– С Соней?
– Не надо. Пусть дождётся, пока я встану. Чтобы она меня запомнила не таким.
– Хорошо.
На обратном пути я зашла за молоком. У подъезда встретила соседку, тётю Галю с третьего этажа. Она спросила, как Игорь, давно не видно. Я сказала — в командировке. Она кивнула и пошла к своему подъезду. Снег уже лежал тонкой плёнкой, и её следы были первые на этом снегу.
Дома Нина Петровна варила Соне суп. На моей кухне. В моём переднике — синем, в мелкий горох. Соня сидела за столом и дорисовывала сердце. Уже 2. 1. лежало рядом, готовое.
– Ну как? – спросила Нина Петровна, не оборачиваясь.
– Дурак.
– Я ж говорю.
– И я дура.
– Это я уже говорила.
Соня посмотрела на нас двоих, и я заметила, что она улыбается. Ничего не поняла, а улыбается. Просто потому, что в её кухне две женщины и одна из них варит ей суп, а другая только что вернулась с улицы, и обе живы, и папа тоже жив, это уже известно.
Суп был овощной, с вермишелью. Соня съела. Пошла делать уроки.
Мы сидели с Ниной Петровной на кухне. Чай. Молчание. Чай был крепкий, она всегда так заваривала, и я всегда пила с сахаром. Сегодня я не положила сахар и не заметила этого.
– Почему вы пришли? – спросила я. – Вы могли не приходить. Вы могли оставить всё как есть. Мы бы развелись.
Она подумала.
– Потому что я всю жизнь защищала его от жизни. И он вырос такой, что умеет только прятаться. Моя вина. Если бы я не пришла сегодня — это была бы вторая моя вина. А двух я не переживу.
– Вы могли позвонить.
– По телефону такое не говорят.
– Могли сказать ему, чтоб он сам пришёл.
– Он не мог. Он лежит.
– Я знаю.
Я посмотрела на неё. Шестидесятидвухлетняя женщина в сером пальто, которое она так и не сняла до сих пор. Оно висело на стуле, и пуговицы у него были серые, перламутровые. Хорошие пуговицы.
– Почему вы его всю жизнь защищали?
Она помолчала.
– Потому что его отец умер, когда Игорю было двенадцать. И я одна решила: никто больше не сделает ему больно. Я не подумала, что защищать — это иногда сделать больно самому. Чтобы научить. Я не сделала. И он вырос такой, что от боли прячется, вместо того чтобы встречать.
– А от меня прятался?
– От тебя тоже. Ты для него — как жизнь. Большая, серьёзная, с правилами. Когда не справляешься, от неё прячешься. А ты — жена.
Я молчала.
– Ты его любишь?
– Не знаю. Сегодня — да.
– А завтра?
– А завтра разберёмся.
Она кивнула. Допила чай. Встала.
– Я пойду. Завтра приду с борщом. Не спорь.
– Не спорю.
Она надела пальто, хотя оно и так висело рядом. Застегнула все пуговицы. Замотала шарф. Шарф у неё был бежевый, с бахромой, бахрома местами оборвалась.
У двери обернулась.
– Вера.
– Что?
– Ты меня извини. За восемь лет.
– И вы меня, – сказала я.
Она кивнула. Ушла.
Я стояла у двери и слушала, как её шаги удаляются по лестнице. Медленно. С остановкой на каждом пролёте. Ей шестьдесят два, и она шла ко мне с двумя конвертами, и у неё дрожали руки, потому что она не знала, что я прочту сначала. Прощание или возвращение.
Я села на пол в коридоре, прислонилась спиной к шкафу — тому же, у которого сидела в субботу. Под ладонью были холодные доски. За стеной Соня что-то напевала.
Я вспомнила осколки кружки с золотой каёмкой. И подумала: у меня осталось пять кружек от сервиза. Их на троих хватит. С запасом на гостей.
Потом я поднялась. Пошла на кухню. На столе лежали два конверта и два письма. Я сложила письма обратно, каждое в свой конверт. Перемешала. Положила их в ящик, в тот, где у нас с Игорем хранились важные бумаги: свидетельства, справки, свадебные фотографии. Положила сверху — так, чтоб они были первые, если я открою ящик.
Я не понимала, где заканчивается прощание и где начинается возвращение..
Теперь это было неважно.
Я выбрала оба.
Готовься к разводу, доченька