Я молча поставила на стол розетку с клубничным вареньем и аккуратно вытерла руки полотенцем. Я работаю старшим аудитором в крупной логистической компании. Моя профессия — находить нестыковки в идеальных с виду отчетах. И вот уже пять лет главной нестыковкой моей жизни были каждые летние выходные на моей же даче.
— Алла Борисовна, бывшая начальница паспортного стола, привыкла распоряжаться чужими судьбами и застольями. Она сидела во главе моего стола, на моей веранде, и критиковала мою еду, купленную на мою зарплату. Рядом ее дочь, двадцатипятилетняя Оксана, лениво листала ленту в телефоне, пока двое ее сыновей, семи и трех лет, методично вытаптывали мои пионы.
— Мам, ну что ты придираешься, — подал голос мой муж Иван, не отрываясь от планшета. Ваня работал менеджером по продажам запчастей и дома предпочитал функцию «ветошь», чтобы ни с кем не конфликтовать. — Нормальные сырники. Бесплатные, главное.
— Вот именно! — встрял муж Оксаны, Артур. Он отодвинул пустую тарелку и потянулся за третьим куском колбасы. — Сейчас вообще жить дорого. Меня этот таксопарк скоро по миру пустит! Такси — это узаконенное рабство! Я им за аренду Соляриса плачу, комиссию плачу. Они там в Москве уже озолотились на моем горбу!
Это был мой любимый момент. Я присела на краешек стула и, подперев щеку рукой, ласково посмотрела на Артура:
— Артур, но ведь агрегатор берет процент за программное обеспечение, клиентскую базу и бесперебойный поток заказов. А аренда машины включает ее амортизацию, ТО и страховку. Если ты хочешь сто процентов прибыли — просто купи свой автомобиль, получи лицензию, вставай у Казанского вокзала и лови пассажиров за рукав. Это элементарные законы экономики.
Артур побагровел, кусок колбасы застрял у него где-то на полпути к желудку.
— Вы, конторские крысы, реальной жизни не нюхали! — выпалил он, брызнув слюной. — Сидите там в своих офисах, бумажки перекладываете, тяжелее мышки ничего не поднимали!
Он надулся и отвернулся к окну, выглядя при этом как оскорбленный голубь, которому вместо привычного хлебного мякиша внезапно предложили взять ипотеку.
Оксана закатила глаза и пнула мужа под столом, чтобы не сболтнул лишнего и не лишил их бесплатного пансиона. Я лишь усмехнулась и пошла в дом за бумажными салфетками.
Дом был моей гордостью. Достался от деда, но я вложила в него душу и все свои премии: провела газ, сделала зимнее отопление, поставила панорамные окна. Ваня в этом процессе участвовал исключительно как зритель. Но его родня воспринимала этот дом как родовое гнездо. Их гнездо.
Я подошла к приоткрытому окну кухни, чтобы взять салфетницы с подоконника, и замерла. С веранды доносились приглушенные голоса.
— Мам, ну ты полегче с ней, а то обидится еще, — шипела Оксана. — Нам же на следующие выходные Артуровых друзей из таксопарка негде собирать. Шашлыки обещали.
— Ой, да куда она денется, — пренебрежительно фыркнула Алла Борисовна. — Серая мышь, ни рожи, ни кожи. Ванечка из жалости на ней женился, чтобы борщи кто-то варил. Пусть терпит. Зато тут воздух хороший, мальчикам полезно. И продукты всегда полный холодильник. Дура удобная, вот и всё. Только готовить бы научилась, а то жрать невозможно.
— Это точно, — хихикнула золовка. — Ладно, потерпим. Главное, комнату на втором этаже за нами оставь, там матрас ортопедический, у меня спина от их дивана болит.
Я стояла с салфетками в руках. В груди не было ни боли, ни обиды. Там щелкнул тумблер. Аудит был завершен. Баланс не сошелся. Дебет с кредитом окончательно разошлись по швам, обнажив зияющую дыру чужой наглости. Я годами оплачивала их отдых своим терпением, считая это платой за «семейный мир». Какая непростительная бухгалтерская ошибка.
Я аккуратно поставила салфетки обратно, взяла с тумбочки ключи от гостевой пристройки, где хранились их вещи, и вышла на веранду. Шаг был легким, спина прямой.
— Вань, — спокойно сказала я, глядя на мужа, который как раз доедал «ужасный» сырник. — Ты машину не перегонял? Она у ворот стоит?
— У ворот, а что? В магазин надо? — он лениво поднял глаза.
— Нет. Вам собираться пора.
На веранде повисла та самая пауза, которую в плохих романах называют звенящей, но здесь она была скорее озадаченной. Алла Борисовна замерла с чашкой чая у рта.
— В смысле собираться? — нахмурилась свекровь. — Время одиннадцать утра. Мы до вечера воскресенья планировали. Мальчикам на речку надо.
— Речка отменяется. И шашлыки с друзьями Артура на следующие выходные тоже отменяются, — я облокотилась о дверной косяк, скрестив руки на груди. — Алла Борисовна, я прислушалась к вашей критике. Сырники у меня как подошва, матрасы для Оксаниной спины неудобные, да и сама я, как вы точно подметили, хозяйка никудышная. Я не могу больше позволить вам так страдать в этих невыносимых условиях. Поэтому бесплатный санаторий «Удобная дура» закрывается. Навсегда.
Глаза Оксаны стали размером с блюдца для варенья. Артур поперхнулся чаем.
— Полина, ты в своем уме?! — взвизгнула свекровь, багровея. — Ты что несешь?! Мы семья твоего мужа! Это дача нашего Ванечки!
Я посмотрела на Ваню. Он вжался в кресло, сливаясь с обивкой.
— Ваня, просвети маму, — мягко попросила я.
— Эм… Мам… Ну… — заблеял мой храбрый супруг. — Дача-то Полинина… До брака еще.
— Статья тридцать шестая Семейного кодекса Российской Федерации, Алла Борисовна, — с улыбкой процитировала я. — Имущество, принадлежавшее каждому из супругов до вступления в брак, является его личной собственностью. Этот дом, этот участок и даже вон тот мангал, который сейчас пытается сломать ваш внук, принадлежат мне. И я прошу вас покинуть мою собственность. У вас пятнадцать минут на сборы.
— Ты… ты… хамка! — Алла Борисовна вскочила, опрокинув чашку. — Мы к ней со всей душой! Да кому ты нужна будешь, кроме нашего Вани?! Останешься одна в этой глуши со своими бумажками!
— Рискну, — я пожала плечами. — Артур, Солярис заведен? А то счетчик капает, Яндекс ждать не любит.
Они собирались молча, но шумно. Летали сумки, шипела Оксана, плакали дети, которым не дали доломать кусты. Артур пытался смерить меня презрительным взглядом, но почему-то споткнулся о порог и чуть не выронил пакет с грязными детскими вещами.
Алла Борисовна, уже стоя у калитки, обернулась. Она ожидала, что я побегу следом, буду извиняться, что это просто женская истерика. Но я стояла на крыльце, держа в руках кружку с остывшим чаем, и безмятежно смотрела на сосны.
— Ноги моей здесь больше не будет! — с тем привычным казённым величием, каким когда-то отчитывала посетителей в паспортном столе, провозгласила свекровь.
— Я очень на это рассчитываю, Алла Борисовна. Хорошей дороги, — кивнула я и закрыла калитку на тяжелый засов.
Ваня топтался на веранде, виновато глядя в пол.
— Поль… Ну ты чего… Перегнула же. Мама плачет. Как теперь общаться-то?
Я повернулась к мужу. Улыбка сошла с моего лица.
— Вань, хочешь общаться с мамой и сестрой — пожалуйста. Никто не запрещает. Езжай к ним в город, сиди у них в гостях, покупай им продукты. Но в моем доме людей, которые плюют мне в спину, пока едят за мой счет, больше не будет. А если тебя это не устраивает — калитка пока не заперта на ключ.
Ваня сглотнул, посмотрел на закрытые ворота, за которыми затихал звук отъезжающего Соляриса, потом на меня. И пошел мыть посуду. Впервые за пять лет.
А я села в плетеное кресло, вытянула ноги и вдохнула запах свежескошенной травы. На даче было непривычно тихо. И эта тишина была идеальной. Никаких нестыковок. Баланс наконец-то сошелся.
— Ты что, оbнаг LеLа?! Мама пр0sиt заняtь, а ты в отказ пошла?! — взbеsилsя муж