Нина считала цветочки на клеёнке — семнадцать до края, — пока Геннадий рассказывал Рите про аэропорт. Как Нина заказала такси в Шереметьево вместо Домодедово. Нина три раза переспрашивала, куда ему лететь. Три. Но Геннадию нравилась другая версия.
— Представь, Рит, сорок минут по МКАДу. Чуть на самолёт не опоздал. А всё потому что некоторые ушами хлопают.
— Ну бывает, — Рита попыталась свернуть.
— Бывает у тех, кто головой думает. А Нина у нас простая. Ей сильно много не надо. Тряпкой махнула, грядки прополола — счастье. Правда, Нин?
Свекровь Зинаида Павловна молча подтянула к себе салатник. Рита уставилась в тарелку. Ритин муж Саша вдруг начал разглядывать свою чашку.
— Гена, хватит, — сказала Нина.
— А что я такого сказал? Я же не со зла. Ты у меня хозяйственная, этого не отнять. Другим бы так.
Нина встала налить себе компоту. Руки заняты — можно не отвечать.
Двадцать восемь лет в одной машине. Сначала «Жигули», потом «Тойота» битая, сейчас «Шкода». Машины менялись, маршруты нет: работа — свекровь — магазин — дом.
Геннадий — начальник снабжения на заводе. Должность не бог весть какая, но ему хватало, чтобы чувствовать себя главным в любом разговоре. «Я логистику на триста человек построил, а ты мне будешь указывать» — это на все случаи. От плитки в ванной до воспитания дочери.
Нина тридцать лет фельдшером в районной поликлинике. Три заведующих пережила, каждую бабку на участке знала по имени-отчеству. Когда при Геннадии упоминала — он хмыкал:
— Давление мерить, конечно, тоже работа. Кому-то же надо.
Зарабатывал вдвое больше. И напоминал. Квартиру-двушку оформили на него ещё в девяностые, от завода. Нина тогда не думала, на кого записано, — молодая была, какая разница. А Геннадий думал. Он вообще всегда чужие деньги считал. Сколько Рита с Сашей на ремонт потратили. Сколько коллега за машину переплатил. Сколько Нина «спустила» на подарок подруге.
— Четыре тысячи? На день рождения кому-то? Нин, мы не Абрамовичи.
Удочки у него три штуки, каждая тысяч по двенадцать. Но это «для здоровья», а подарок подруге — «выбрасывание денег».
Юля позвонила вечером:
— Мам, как у бабы Зины прошло?
— Нормально. Отец шутил.
— Опять про тебя?
— А про кого.
Юле двадцать шесть, работала аналитиком в страховой. Верила, что любую проблему можно решить, если сесть и записать по пунктам.
— Мам, вы тридцать лет вместе. Он всегда такой был. Может, просто забей?
— Он не всегда такой был, — сказала Нина.
И это правда. Когда-то Геннадий таскал ей ромашки с поля. Не розы — ромашки, перевязанные ниткой. Ставил в банку на кухне: «Держи, Нинок, для настроения». Гладил по голове перед сном, просто так, думая о своём. Она засыпала. Потом перестал. Когда — не скажешь. Не замечаешь, пока не оглянешься и не увидишь, что давно уже ничего нет.
В среду Нина задержалась после работы. Не из-за пациентов. Переоделась, вышла через задний ход и пешком дошла до кафе на углу Мира и Советской.
Зоя ждала за угловым столиком. Подруга с медучилища. Давно жила в Калининграде, но раз в пару месяцев приезжала к матери, и они обязательно встречались. Всегда в одном кафе.
— Ну, давай, — Зоя пододвинула ей чашку. — Рассказывай.
— Да какие у меня новости.
— Я не про Геннадия. Ты знаешь, про что.
Нина помешала чай. Знала.
— Как он?
— Лёша нормально. Работает. Танька его три года как ушла, я говорила. Живёт один. Каждый раз, когда захожу, спрашивает: «Как Нина?» Каждый раз, Нин. Я ему общее что-то говорю, потому что ты не велишь.
— Правильно.
— Тридцать лет прошло.
— Вот именно.
— Он твой старый домашний номер до сих пор хранит. 34-17-29. Записывает ручкой в каждый новый блокнот. На первой странице. Зачёркивает, переписывает. Я сама видела.
Нина поставила чашку обеими руками.
— Зой, не надо.
— Надо. Потому что я двадцать лет смотрю на это всё.
Лёша — Алексей Воронов — появился, когда Нине было двадцать два. Работал инженером на том же заводе, где потом Геннадий обосновался. Познакомились у Зои на дне рождения.
Тихий. Из тех, кто не рассказывает о чувствах, а приходит и делает. Нининой матери кран починил, пока Нина на кухне возилась. Потом сидели на лавочке до двух ночи.
— Хочу в мединститут поступить, — сказала Нина.
— Поступишь, — сказал он. Как о деле решённом.
Полтора года вместе. Нина подала на заочное. Лёшу позвали в Калининград — конструкторское бюро, хорошая должность. Договорились: она поступит, потом переведётся, он квартиру снимет.
А потом мать упала на гололёде. Шейка бедра. Операция, костыли, всё по кругу. Отец давно ушёл, брат в Хабаровске.
— Подожди, — говорил Лёша по телефону. — Приеду, заберу обеих.
— Она не поедет. И я не могу.
— Подожду.
Ждал год. Мать не поправлялась. Институт Нина бросила — не до того.
Потом Геннадий. Мастером на заводе работал, пришёл к ней на приём с растяжением. Крепкий, здешний, конкретный. Стал заходить, матери лекарства привозил. Мать его приняла сразу. Сказала: «Надёжный мужик, Нин. Рядом. Не то что твой калининградский — ни рыба ни мясо, всё ждёт чего-то».
Нина не выбирала Геннадия. Она перестала сопротивляться. Лёша уехал. Она не попросила остаться. Он не попросил подождать. Через четыре месяца — свадьба. Через год — Юля. Мать дожила до внучкиных трёх лет.
За тридцать лет — ни одного звонка. Ни от неё, ни от него. Только Зоя — ниточка. Потому что дружила с обоими и рвать не собиралась.
Про Ларису из бухгалтерии Нина узнала два года назад. Занесла Геннадию забытый пропуск, увидела их через стекло в заводской столовой. Он рассказывал — она хохотала, голову откидывала. Потом пошло: чужой парфюм на воротнике, звонки в коридоре вполголоса, «совещания» по субботам.
Нина сцен не устраивала. Телефон не проверяла. Приняла к сведению.
Только по ночам, когда Геннадий храпел, думала: а если бы уехала? Если бы сказала матери — найду сиделку, но поеду? Если бы через год позвонила Лёше, сказала: «Я ошиблась»?
Ничего не сделала — значит, сама выбрала.
В начале апреля на работу к Нине пришла незнакомая девушка. Невысокая, тёмненькая, лет двадцати пяти. Попросила медсестру позвать Нину Сергеевну.
— Вы меня не знаете. Я Вера. Дочь Алексея Воронова.
У Нины ноги стали как чужие. Но стояла.
— Давайте не здесь, — Вера оглянулась на очередь.
Вышли во двор. Сели на скамейку у клумбы.
— Папа давно хотел вас найти. Боялся, что вы не захотите. Он один, в Калининграде. Работает ещё. Ему пятьдесят шесть. Всё нормально, просто — один.
— Я замужем. Двадцать восемь лет.
— Знаю. Он тоже. Ничего не требует. Хочет услышать ваш голос. У него ваша фотография стоит на полке. Я маленькая была — думала, это мама в молодости. А он говорит: нет, это другой человек. Мама из-за этого и ушла. Не из-за фотографии — чувствовала, что он вроде рядом, а сам где-то не здесь.
Нина провела пальцем по шву халата.
Вера написала номер на листке.
— Позвоните, если захотите. Если нет — поймёт.
Нина взяла листок. Убрала в карман.
Две недели носила листок с собой. Из кармана — в сумку, из сумки — в жестяную коробку из-под печенья. Коробка лежала в нижнем ящике комода, под стопкой белья. Там же три фотографии. На одной — она и Лёша на пикнике: оба смеются, у неё одуванчик в волосах. На второй — Лёша щурится от солнца. На третьей — не фотография. Записка: «Нинок, я картошку купил. И молоко. Л.»
Двадцать восемь лет это лежало там. Геннадий не знал. Юля не знала.
Геннадий ничего не замечал. Приходил, ужинал, телевизор, храп. По субботам пропадал. Нина стирала его рубашки. От чужого парфюма отстирывается всё, кроме привычки считать, что тебя некем заменить.
Позвонила Зое:
— Ко мне его дочь приходила.
— Знаю. Я ей адрес поликлиники дала.
— Зоя!
— Нин, Лёша попросил. Он тридцать лет молчал. Тридцать. Я не смогла ему отказать.
— И что мне с этим делать?
— Тебе пятьдесят три, Нин. Сама разберёшься.
Нина села и посчитала. Квартира на Геннадии, но она прописана. При разводе — половина по закону, совместно нажитое. Зарплата — сорок шесть тысяч, скоро индексация. Карточка, про которую Геннадий не знает, — триста двадцать тысяч. Она туда переводила по чуть-чуть каждый месяц. С тех пор, как узнала про Ларису.
Двушка в их районе — миллионов пять-шесть. Половина — два с половиной, три. Хватит на однушку. Здесь. Или не здесь.
Калининград, подумала. И отогнала. Рано. Или поздно. Или глупо в пятьдесят три.
В субботу поехала к Юле. Дочь жила с мужем Митей в съёмной однушке. Второй год копили на ипотеку.
Пока Митя ходил в магазин, Нина решилась.
— Юль, послушай. Не перебивай.
Рассказала. Не всё — про Ларису не стала. Но про Лёшу, про Веру, про листок с номером.
Юля слушала. Потом сказала:
— Мам, тебе пятьдесят три. Ты его тридцать лет не видела. Ты вообще не знаешь, какой он. Может, он храпит похлеще папы. Может, через неделю окажется, что ты себе всё придумала.
— Может.
— И ради этого ты хочешь развестись? У вас квартира, пенсия через семь лет. Папа — ну да, бывает тяжёлый, но он же не пьёт, не бьёт, деньги приносит. Знаешь, сколько баб мечтают о таком?
— Юль, «не бьёт» — это не достоинство. Это минимум.
— Я понимаю. Но я вам обоим дочь. Мне тяжело.
Нина погладила её по руке.
— Я ничего пока не решила, — сказала Нина.
Соврала. Решила ещё когда Вера стояла на пороге поликлиники. Просто не хотела в этом признаваться. Юля была права: она понятия не имела, какой Лёша сейчас.
Зато точно знала, какой Геннадий. И этого хватило.
В конце апреля Зинаида Павловна праздновала семьдесят пять. Собрались все: Рита с Сашей, двоюродная сестра свекрови тётя Валя, соседка Клавдия Ивановна. Геннадий — выбритый, в хорошей рубашке, рукава закатал. Как будто не к матери на юбилей пришёл, а сам мероприятие проводит.
Тост, второй. Геннадия понесло ещё до горячего.
— Вот, мам, гляди, — кивнул на Нину, которая раскладывала нарезку. — Двадцать восемь лет — а она как заведённая. Я ей говорю: сядь, поешь нормально. А она не может. Ей надо бегать.
— Хозяйственная, — вставила тётя Валя.
— Хозяйственная, это да. Зато без претензий. Что скажешь — то и делает. Золото, а не жена. Правда, поговорить с ней не о чем, ну да мне хватает.
Рита вздохнула, промолчала. Саша разглядывал люстру. Нина резала торт.
Геннадий не закончил. Клавдия Ивановна спросила, как это они столько лет вместе.
— А я вам скажу, Клавдия Ивановна. Потому что Нина знает своё место. Другая бы давно психовала — хочу то, хочу это, давай пятый раз ремонт. А моя — тихая, спокойная. Не рыпается. — Он засмеялся, оглядел стол. — Куда ты денешься, Нина, кому ты нужна, кроме меня? Шучу, шучу. Но в каждой шутке, как говорится…
Нина положила нож. Вытерла руки полотенцем.
Все молчали. Не от шока — от привычки. Геннадий говорит, Нина молчит. Двадцать восемь лет один и тот же спектакль, все знают свои места.
Но Нина не стала молчать.
— Гена, — сказала она. Ровно. — Ты правда так думаешь? Что мне некуда?
— Нин, я пошутил.
— Нет. Ты не пошутил. Ты так считаешь. И считал все двадцать восемь лет. Что я простая, что мне ничего не надо, что никуда не уйду. Потому что некуда и не к кому.
— Нина, не надо цирк при матери.
— Никакого цирка. Ты спросил — я отвечаю. Кому я нужна. Есть человек. Был всегда. Тридцать лет.
Зинаида Павловна отодвинула чашку:
— Нина, ты что несёшь?
— Правду, Зинаида Павловна. Первый раз за двадцать восемь лет.
Геннадий побагровел:
— Что значит «есть человек»? У тебя кто-то есть? Ну ты даёшь. Тихоня. Я тут перед людьми распинаюсь, а у неё, оказывается, хахаль.
— У меня никого на стороне нет. У тебя есть. Лариса из бухгалтерии. Два года. Я знаю. Молчала. А у меня — фотография в жестяной коробке и номер телефона, по которому я ни разу не позвонила. Пока не позвонила.
За столом стало тихо. Тётя Валя смотрела в свою тарелку. Клавдия Ивановна сделала вид, что ищет что-то в сумке.
— Ты совсем… — начал Геннадий.
— Спросил — ответила, — Нина сняла фартук, сложила, повесила на спинку стула. — Зинаида Павловна, простите. Рита, Саша, спасибо.
Вышла в коридор. Обулась, взяла сумку.
Геннадий выскочил:
— Ты куда?
— Домой. Собрать вещи.
— Какие вещи? Ты соображаешь, что делаешь? Квартира на мне. Ты туда с голыми руками пришла, с голыми руками и уйдёшь.
— По закону мне положена половина, Гена. Двадцать восемь лет в браке. Совместно нажитое. Можем по-хорошему. Можем через суд.
— Ишь ты, юрист выискалась, — он дёрнул щекой. — Подружка из Калининграда подучила?
Нина застегнула сумку.
— Мне пятьдесят три. Работа есть. Дочь есть. Тридцать лет стажа. И человек, который тридцать лет переписывает мой старый домашний номер в каждый новый блокнот. Не знаю, что из этого выйдет. Может, ничего. Но это уже больше, чем то, что у нас есть последние пятнадцать лет.
— Куда ты денешься, Нина, — повторил он. Но теперь это звучало иначе.
— Увидим, — сказала она и пошла вниз по ступенькам.
Позвонила Юле:
— Дочь, можно у тебя пару дней?
— Мам, что случилось?
— Приеду — скажу.
Сбросила вызов. Постояла у подъезда. Достала из сумки жестяную коробку. Вытащила листок. Набрала номер.
Два гудка. Щелчок. Голос — низкий, хрипловатый. Узнала сразу. Через тридцать лет.
— Алло?
— Лёш, это Нина. Тот номер, 34-17-29, давно не работает. А этот — работает.
Он помолчал.
— Нинок.
Нина убрала листок в коробку. Закрыла крышку. Пошла к остановке.
В кармане халата лежал тонометр — забыла оставить на работе. Завтра нужно отнести. А послезавтра — в суд за выпиской из домовой книги. Или сначала к юристу. Она ещё не знала. Но шла.
Свекровь пригласила своих друзей пожить у нас, а я об этом узнаю последней? Это мой дом, а не пансионат