Она нажала «ответить», не успев подумать. Зря.
— Мать говорит, ей пришли счета за коммуналку ещё неделю назад. Ты чего не оплатила? — голос бывшего мужа звучал так, будто они вчера вместе завтракали, будто ничего не случилось. Обычное, привычное возмущение. Такое же, как когда она забывала купить его любимый йогурт или ставила не ту программу на стиральной машине.
Марина замерла у окна своей новой однушки, которую снимала за бешеные деньги, оставшиеся от продажи её старой машины. На подоконнике стоял тощий фикус — единственное, что она забрала из их общей квартиры, кроме документов и пары сумок с одеждой.
— Алло? — нетерпеливо бросил Алексей. — Ты слышишь? У неё пенсия маленькая, ты знаешь.
Она знала. Она всегда знала. Свекровь, Валентина Петровна, получала смешную пенсию, болела давлением и артрозом, жила одна в хрущёвке на окраине. И все восемь лет, что Марина была замужем, именно она, Марина, следила за её счетами, покупала лекарства, мыла окна, возила в поликлинику, меняла газовую трубу, ругалась с управляющей компанией и слушала по три часа рассказы о том, какая была молодость и как сейчас всё не так.
Она делала это не из любви к свекрови. Из чувства долга. Потому что Алексей работал допоздна, потому что,ну тебе не сложно же», потому что «это же твоя мама теперь тоже». Последнее — это была его любимая фраза. *Твоя мама*. Будто Валентина Петровна стала ей родной по щелчку пальцев.
Но в загсе, когда они разводились, эта родственная связь щёлкнула в обратную сторону. Исчезла. Как не бывало.
— Ты не оплатила, — повторил Алексей, и в голосе прорезались металлические нотки. — И в субботу не приехала. С продуктами и деньгами на лекарства. Мать ждала.
Марина вдруг улыбнулась. Улыбнулась в первый раз за месяц. Улыбка вышла кривая, злая, почти страшная.
— И ещё, — продолжал он, набирая обороты. — Ей окна надо помыть. Весна же. Ты знаешь, у неё руки не поднимаются выше плеча. Ты всегда мыла. Ты чего молчишь?
Она посмотрела на фикус. У фикуса был чахлый вид, но он хотя бы не требовал мыть себе окна.
— Лёша, — тихо сказала она. — Ты уверен, что хочешь это слышать?
— Что? — не понял он. — Ты о чём?
— Помнишь, зачем ты развёлся? — спросила Марина, и её голос вдруг стал спокойным, даже ласковым. — Ты сказал: «Ты стала старой, уставшей, с тобой скучно. Мне нужна жена помоложе, которая будет радоваться жизни».
Алексей замялся. Пауза затянулась.
— Это не имеет отношения, — буркнул он наконец. — Речь о маме.
— В самую точку, — кивнула Марина, хотя он не видел. — Речь о твоей маме. Тебе нужна была жена помоложе — вот пусть она ваши счета и оплачивает. Пусть она покупает продукты, носит лекарства и моет окна. Теперь твоя мама — это твои проблемы. Твои, Лёша. Не мои.
— Ты чего, с ума сошла? — голос его сорвался на фальцет. — Какая ещё жена помоложе? Мы развелись из-за того, что ты пилила меня каждый день! И мама тут ни при чём!
Марина засмеялась. Нет, не истерично, не горько. А как смеются люди, которым наконец стало всё равно.
— Ты ушёл к Леночке из бухгалтерии, — перечислила она факты. — Ей двадцать шесть. Она красит волосы в розовый и пьёт смузи. На прошлой неделе ты выложил ваши фото из ресторана. И маму свою ты ей ещё не показывал, правда?
Молчание в трубке было красноречивее любых слов.
— Так вот, — продолжила Марина, — настало время знакомить. Вези свою новую молодую жену к маме. Пусть она оценит объёмы работы. Счета — квитанции там, по шесть штук, лежат в ящике кухонного стола, слева. Лекарства: утром от давления, вечером от суставов, и обязательно курс уколов раз в три месяца — она знает каких. Продукты: творог, кефир, гречка, курица, никакой свинины — ей тяжело. Окна моют раз в месяц, лучше тряпкой на длинной ручке. И ещё — она любит, когда ей читают вслух старые детективы. Это не обязательно, но если прочтёшь, она будет благодарна. Удачи, Лёша.
— Ты… — начал он, но Марина уже сбросила вызов.
Секунду она смотрела на тёмный экран, ожидая, что он перезвонит. Что начнёт орать. Что пришлёт сто сообщений с угрозами и оскорблениями. Но телефон молчал. Наверное, растерялся. Или уже набирал номер своей молодой жены, чтобы впервые в жизни попросить её о чём-то, что выходило за рамки «выбери, куда поедем в выходные».
Марина поставила чайник. Налила себе чай, достала печенье — то самое которое любила.Села на подоконник рядом с фикусом.
Чайник свистел. За окном весенний снег падал на грязный асфальт. В новостях по радио рассказывали, что завтра потеплеет.
Она думала о том, как странно устроены люди. Восемь лет она была для Алексея чем-то вроде приложения к его жизни — функция «жена»: готовка, уборка, забота о его матери, планирование бюджета, молчаливое согласие на всё. А стоило ей отказаться от одной функции — из строя посыпалась вся система. И он звонит не потому, что скучает. Не потому, что понял, какую ошибку совершил. А потому, что перестал работать автоматический платёж.
Она допила чай и полезла в телефон. Написала сообщение в группу поддержки для разведённых женщин — туда её добавила подруга Ирка. Написала просто: «Сегодня сказала бывшему мужу, что его мама — его проблемы. Впервые за много лет. Чувствую себя так, будто сняла корсет, в котором спала всё это время».
Ответы посыпались мгновенно. «Молодец!», «Вот это я понимаю — границы!», «Как же я завидую твоей смелости», «А моему бывшему я до сих пор алименты на его кота перевожу, стыдно признаться».
Марина улыбнулась уже по-настоящему. Погладила фикус. Пообещала себе завтра же купить ему нормальный горшок и удобрение.
Телефон снова завибрировал. Алексей. Она сбросила, не глядя. Второй звонок — сбросила. Третий — тоже.
Через минуту пришло сообщение: «Марина, ну ты же понимаешь, что я не могу один со всем этим справиться. У меня работа. Ты всегда была с ней лучше. Давай ты будешь приезжать по субботам, а я буду тебе деньги переводить? Ну сколько тебе надо?»
Она прочитала три раза. Представила, как снова едет в этот промёрзший автобус, как тащит тяжёлые сумки, как моет чужие окна, как слушает, что «могла бы и получше стараться». Как Алексей переведёт три тысячи и будет считать, что купил её свободу с потрохами.
Написала в ответ одно слово: «Нет».
И заблокировала номер.
Вечером позвонила её собственная мама. Та, которая жила за 800 километров, которую Марина не видела два года, потому что «свекровь нуждается в уходе», потому что «Алексей не любит, когда я надолго уезжаю». Мама спросила, как дела. Марина заплакала в первый раз за месяц. И рассказала всё.
— Приезжай, дочка, — сказала мама. — Поживёшь сколько надо. У меня диван раскладной, чай всегда есть.
— А если я надолго? — всхлипнула Марина.
— Значит, надолго.
Она подумала, что в её жизни, кажется, впервые кто-то говорит ей эту фразу. Не «ты должна», а «приезжай». Не «как так вышло», а «поживёшь сколько надо».
В тот же вечер она купила билет на поезд. Забрала из офиса свои вещи — коробку с блокнотами, кружку и папку с неоплаченными счетами. Счета были не только свекровины. Кое-что осталось и от их общей с Алексеем жизни. Она решила, что разберётся с этим потом.
Поезд отправлялся в семь утра. Она поставила фикус в большой пакет,взяла ту самую сумку, с которой приехала в этот город десять лет назад — молодой, влюблённой, уверенной, что семья — это навсегда.
На перроне было холодно. Зато не шёл снег.
Марина села у окна, достала наушники, включила песню, которую не слушала со студенчества. И почувствовала, как камень под рёбрами медленно, очень медленно начинает превращаться в пыль.
Валентина Петровна, её бывшая свекровь, позвонила через три дня. С незнакомого номера.
— Мариночка, — голос старушки дрожал, — Лёша сказал, что вы больше не вместе. Это правда? А кто же теперь мне будет лекарства приносить? И окна… ты же всегда мыла…
Марина закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.
— Валентина Петровна, — сказала она мягко, как умела только она одна, — вашего сына зовут Алексей. И у него теперь есть молодая жена. Позвоните ей.
И положила трубку.
В купе зашла проводница, спросила билет. Марина показала. Проводница взглянула на фикус, улыбнулась:
— Хороший у вас цветок. Только пересадить надо. И поливать понемногу.
— Знаю, — кивнула Марина. — Теперь знаю.
Поезд тронулся. Город за окном поплыл назад — серые панельки, торговые центры, автобусные остановки. Там, в этом городе, остались чьи-то счета, чьи-то окна, чужая мама, чужой муж и чужая жизнь, которую она так долго считала своей.
А впереди был диван, мамин чай и право мыть только свои окна. Или не мыть их вовсе.
— И чего это моя квартира тебе покоя не даёт? — спросила жена у разъярённого мужа.