— Лариса Александровна, вы кое-чего не знаете, — Наталья улыбнулась.
— Я знаю одно: когда Боря вернётся с вахты, ты вылетишь отсюда!
— Глупая женщина, Борис переписал свою квартиру на меня! — заявила Наташа.
Она достала из шкафа папку с документами и бросила её на журнальный столик.
Наташа выдохнула, наблюдая, как меняется лицо свекрови. Сначала в нём отразилось непонимание, потом — дикое неверие.
— Чего? — переспросила Лариса Александровна севшим голосом. — Врёшь…
— Подойдите, посмотрите, — Наталья кивнула на папку. — Договор дарения. Нотариус. Подпись вашего сыночка собственноручная. Хотите, экспертизу назначим?
Свекровь рванула к столику так, словно за ней гнались. Дрожащими руками выхватила документы, впилась в них глазами. Тишина в комнате стала звенящей, даже старая люстра под потолком, казалось, перестала дребезжать от вибраций проезжающих мимо машин.
— Этого не может быть, — прохрипела она. — Не может! Ты… ты опоила его, приворотница! Ты ему мозги запудрила!
— Я просто была ему хорошей женой пять лет, пока вы меня травили, — спокойно ответила Наташа, скрещивая руки на груди. — А он просто захотел, чтобы у меня был свой угол. Чтоб я ни от кого не зависела.
— СВОЙ УГОЛ?! — взвизгнула свекровь.
Папка полетела в стену, бумаги веером рассыпались по полу. Глаза Ларисы Александровны налились кровью, она вся подалась вперёд, сжимая кулаки.
— Да кто ты такая, чтобы иметь свой угол?! Ты никто! Нищебродка! Из общаги вылезла, в нашу семью втерлась, ноги моему сыну на шею повесила!
— Осторожнее, Лариса Александровна, — тихо предупредила Наташа, но в её голосе зазвенел металл. — Вы в гостях. В МОЕЙ квартире.
— Это не твоя квартира, ты аферистка! Я Борьке позвоню! Я ему всё расскажу! Он тебя своими руками придушит, когда узнает, что ты решила его облапошить! — свекровь трясущимися руками полезла в карман халата за телефоном.
— Звоните, — пожала плечами Наталья. — Только приём на вахте в тайге нестабильный. А через две недели, когда он приедет, будет уже поздно. Я подала на развод. Квартира — моя. Алименты на детей — тоже мои.
— Какие дети? — опешила свекровь, застыв с телефоном в руке.
— Наши с Борисом дети. Ваши внуки, между прочим. Те, кого вы всегда называли «обузой» и «приплодом». Те, кого вы отказывались нянчить, потому что «у вас спина болит».
— Пошли они вон, твои выродки! — заорала Лариса Александровна, окончательно теряя контроль. — Вас тут трое, а квартира одна! Это Борькина жилплощадь! Моя по праву!
Она швырнула телефон на диван и, взвизгнув, бросилась на Наташу. Это был не просто порыв ярости — это был бой обезумевшей наседки, у которой хотели отнять гнездо. Крючковатые пальцы с длинными наманикюренными ногтями вцепились Наташе в волосы, дряблая щека прижалась к её щеке, в ухо понеслось удушливое, горячее дыхание:
— Убью! Убью, стерва! Нотариуса нашла! Договора! Я тебя сама удавлю, ведьма, пока сына нет!
Наташа попыталась отстраниться, вывернуться, но свекровь вцепилась мёртвой хваткой. Лариса Александровна была старше и тяжелее, ярость придавала ей сил. Они сцепились, споткнулись о журнальный столик и с грохотом рухнули на пол, задев напольную вазу. Та с оглушительным звоном разлетелась вдребезги.
— А-а-а! — заорала свекровь, наваливаясь сверху и пытаясь добраться до горла Наташи. — Сдохни! Квартира моя будет!
Наташа, задыхаясь под тяжестью обезумевшей женщины, чувствуя, как ногти царапают шею, резко выбросила руку вверх, пытаясь перехватить запястье свекрови. Пальцы скользнули по потной коже, схватились за руку чуть выше локтя. Лариса Александровна дёрнулась, пытаясь высвободиться, и в этот момент Наташа, повинуясь дикому инстинкту самосохранения, с силой рванула её руку в сторону и на себя.
Раздался короткий, влажный, тошнотворный хруст, похожий на треск сломанной ветки.
Истеричный крик свекрови перешёл в оглушительный, полный боли и ужаса вой. Она завалилась на бок, хватаясь за левую руку. Предплечье ниже локтя выглядело неестественно, под кожей обозначился страшный бугорок сломанной кости.
— Рука! — закричала Лариса Александровна не своим голосом. — Ты мне руку сломала! Больно-о-о! Скорая! Вызови скорую, дура!
Наташа, тяжело дыша, отползла в сторону, оперлась спиной о диван. В ушах гудело. Она смотрела на корчащуюся на полу свекровь, на её неестественно выгнутую руку, и в груди вместо страха или раскаяния разрасталась ледяная, тяжёлая пустота.
— Я тебя засужу! — выла свекровь, катаясь по полу среди осколков вазы. — Ты мне руку покалечила! Умышленно! Ты в тюрьму сядешь, мразь!
Наташа медленно поднялась. Поправила разорванный ворот халата, машинально пригладила волосы. Подошла к двери в комнату детей и плотно прикрыла её — оттуда уже слышался испуганный плач. Только после этого она повернулась к свекрови и, глядя на неё сверху вниз, произнесла ледяным, спокойным голосом:
— Никто меня не засудит.
— Что? — свекровь замерла, держась за руку и глядя на невестку снизу вверх с ужасом и ненавистью.
— Это моя квартира, — медленно, по слогам произнесла Наташа. — Вы ворвались в моё жилище. Напали на меня. Душили. Я защищалась. У меня на шее будут следы от ваших ногтей. А вы… вы просто неудачно упали, Лариса Александровна. Споткнулись о вазу, пока на меня кидались.
Свекровь открыла рот, но вместо крика вырвался только хрип.
— Вам вызвать скорую? — холодно осведомилась Наташа, взяв в руки телефон. — Или вы сами доползёте до подъезда? Только учтите: если вы сейчас уйдёте, двери этой квартиры для вас закрыты навсегда. Если останетесь — я вызову полицию и напишу заявление о нападении. У меня есть свидетели — мои дети. Они слышали, как вы кричали, что убьёте меня.
Лариса Александровна заскулила, баюкая сломанную руку. По её щекам текли слёзы, смешиваясь с тушью.
— Выбирайте, — Наташа кивнула на дверь, не сводя с неё тяжёлого взгляда. — И помните: Борис мне теперь не указ. Это МОЙ дом. И вы здесь — никто, а в следующий раз, я сломаю вам шею!
Свекровь ушла, громко хлопнув дверью здоровой рукой, больше она не приходила.
Сильная духом