Глухой, монотонный треск старого пластика больно бил по ушам.
Это Раиса Васильевна с самого утра остервенело дергала ручку балконной двери, которая заедала каждую осень. Дергала специально громко, с оттягом, чтобы наверняка разбудить меня.
Я посмотрела на электронные часы у кровати: шесть тридцать утра, суббота. Мой законный выходной после тяжелой рабочей недели.
Но в этой квартире на окраине ветреного Тольятти законы давно устанавливала не я.
Я натянула одеяло на голову, стараясь спрятаться от шума, но следом раздался звон посуды на кухне.
Муж мирно похрапывал рядом, зарывшись лицом в подушку.
Максим виртуозно умел спать так, словно вокруг ничего не происходит. Он вообще профессионально игнорировал любые проблемы.
Три года назад его мать продала свою просторную двушку в центре, чтобы отдать деньги любимой дочери Зое на погашение ипотеки.
А сама приехала к нам. С двумя необъятными баулами и категоричным заявлением, что это временно.
«Поживу пару месяцев, сниму малосемейку», — говорила она тогда, промокая сухие глаза платком.
Малосемейка так и осталась мифом. Деньги растворились в Зоиных ремонтах и поездках в Турцию.
А Раиса Васильевна пустила корни в моей гостиной, постепенно выживая меня из моего же пространства.
Я вздохнула, понимая, что уснуть больше не выйдет. Скинула ноги на холодный ламинат и пошла на кухню.
Работать логистом грузоперевозок — это значит жить в вечном стрессе, но мой главный стресс ждал меня дома.
Вся моя жизнь состояла из таблиц, застрявших фур, сорванных сроков и нервных криков дальнобойщиков в телефонной гарнитуре.
Но даже сломанная ось грузовика где-нибудь под Сызранью не выматывала меня так, как одно утро со свекровью.
Я зашла на кухню и едва не споткнулась о ведро с мыльной водой. Раиса Васильевна мыла полы.
Точнее, она развозила грязь прямо под моими ногами, агрессивно тыча шваброй в кухонный гарнитур.
— Ходят тут, спать до обеда привыкли, — проворчала она себе под нос, не поднимая глаз.
— Доброе утро. Шесть сорок — это не обед, — ровным тоном ответила я, дотягиваясь до чайника.
Она выпрямилась, опираясь на черенок швабры, как полководец на копье.
— Для нормальных хозяек обед. Я уже и тесто поставила, и пыль вытерла. А ты всё вылеживаешься.
Спорить с ней было абсолютно бесполезно, это я усвоила еще в первый год её «временного» проживания.
Я промолчала. Достала банку с дешевым кофе — хороший она демонстративно выкинула на прошлой неделе, заявив, что от него пахнет гарью.
Взяла ноутбук и открыла рабочую почту. В выходные всегда случались форс-мажоры.
Сегодня у меня завис скоропортящийся груз в Уфе — водитель перестал выходить на связь, нужно было срочно искать замену.
Свекровь тут же начала греметь кастрюлями с удвоенной силой, хлопая дверцами шкафов.
— Раиса Васильевна, я по работе звоню, можно чуть тише? — попросила я, прикрывая микрофон рукой.
Она с грохотом бросила железный половник в раковину. Брызги воды полетели прямо на мой экран.
— А ты иди в свою контору и там командуй! Развела тут офис на моей кухне!
— Это и моя кухня тоже, — тихо произнесла я, вытирая капли с клавиатуры бумажной салфеткой.
— Твоя она только по прописке! — фыркнула свекровь. — Мой сын за всё платит! Он тут ремонт сделал!
Это была её любимая песня. Великая легенда о добытчике Максиме, который якобы в одиночку содержал всю семью.
Правда заключалась в том, что Максим работал менеджером по продажам запчастей, и его зарплата едва переваливала за сорок тысяч.
Я на своих логистических маршрутах зарабатывала вдвое больше. Именно с моей карты оплачивалась коммуналка и покупалась еда.
Тот самый ремонт в ванной, которым она так гордилась, мы оплачивали пополам, но плитку действительно клеил Максим.
Из спальни, почесывая живот, вывалился муж. В вытянутых спортивных штанах и помятой футболке.
— Опять воюете? — он зевнул и потянулся к ручке холодильника. — Мам, а что поесть есть?
— Тебе блинчиков напекла, сыночек, — голос Раисы Васильевны мгновенно стал мягким и елейным.
Она поставила перед ним горячую тарелку. Мне даже чашку не предложили, но я давно перестала обращать на это внимание.
Ближе к двум часам дня квартира наполнилась шумом, топотом и запахом чужих тяжелых духов.
Приехала Зоя с мужем и двумя детьми. Сегодня они решили отмечать день рождения Зои у нас.
«У вас места больше, и маме так удобнее готовить», — безапелляционно заявила золовка накануне по телефону.
Никто не спросил, хочу ли я видеть у себя толпу шумных гостей в свой выходной.
Я сидела в углу гостиной за столом, пытаясь разрулить проблему с уфимским грузом, пока вокруг накрывали на стол.
Зоя по-хозяйски бросила свою куртку прямо на мой чистый плащ в прихожей.
Потом она прошла на кухню и начала командовать парадом, переставляя тарелки.
— Ой, мама, ты опять салат с тунцом сделала? Максим же его терпеть не может! — громко возмущалась она.
— Так это Анька продукты покупала, сунула банку дешевую, вот я и слепила из того, что было, — поддакнула свекровь.
Вранье было чистой воды. Тунца выбирала сама Раиса Васильевна, причем самого дорогого, в стекле.
Я молча отправляла маршрутные листы, чувствуя, как от напряжения затекает шея.
Дети Зои носились по квартире, снося всё на своем пути. Младший, семилетний Паша, забежал в гостиную.
Он с размаху ударил пластмассовой машинкой по крышке моего ноутбука.
— Паша, аккуратнее! — я резко отодвинула технику подальше от края.
— А чего ты тут сидишь? Это наша комната! — нагло заявил ребенок, глядя на меня в упор.
В комнату тут же влетела Зоя. Окинула меня презрительным взглядом, поправляя идеальную укладку.
— Ань, ну правда, ты бы ушла в спальню со своими бумажками. Гости сейчас придут, мешаешь только.
— Я работаю. В спальне нет стола, а мне нужна розетка, — сухо ответила я, не отрываясь от экрана.
Максим, расставлявший стулья, виновато опустил глаза и сделал вид, что очень занят скатертью.
Дверь в квартиру не закрывалась. Пришла тетя Нина с пятого этажа, за ней подтянулся деверь с женой.
В воздухе стоял гул голосов, смех, звон бокалов. Наша квартира окончательно превратилась в проходной двор.
Я закрыла ноутбук, поняв, что сосредоточиться здесь физически невозможно.
Встала, собираясь уйти на балкон, чтобы сделать важный звонок водителю. Но путь мне преградила Раиса Васильевна.
Она держала в руках мою рабочую папку. Ту самую, где лежали оригиналы транспортных накладных.
— Это что за мусор тут валяется? — она брезгливо потрясла документами перед моим лицом.
— Положите на место. Это рабочие накладные, — я протянула руку, чтобы забрать их.
Но свекровь резко отдернула папку. Лицо ее пошло красными пятнами. Ей нужен был финальный акт драмы.
И публика была готова. Гости в коридоре затихли, с интересом прислушиваясь к назревающему скандалу.
— Мусор! В доме, где я убираю, мусора не будет! — она скомкала верхний лист и бросила его на пол.
— Что вы делаете?! — я шагнула вперед и выхватила папку из ее рук.
Она покачнулась, хотя я её даже не задела. Но актриса из Раисы Васильевны была первоклассная.
— Ах ты дрянь! На мать мужа руки распускать?! — завизжала она так, что зазвенела посуда в серванте.
В гостиную вбежал Максим. За ним в дверях выросла Зоя с мужем. Тетя Нина вытянула шею из коридора.
— Что случилось? — Максим подбежал к матери, которая театрально схватилась за грудь.
— Твоя жена меня ударила! Из-за бумажек своих паршивых! — заголосила свекровь.
Я стояла посреди комнаты. В руках помятая папка, в груди колотится бешеное сердце.
— Я её пальцем не тронула, — твердо сказала я, глядя прямо в бегающие глаза мужа. — Она портила мои документы.
Но Максиму не нужна была правда. Ему нужен был покой, который я сейчас нарушала.
— Аня, ты совсем рехнулась? Извинись перед матерью! — рявкнул он, краснея от стыда перед толпой гостей.
— За что? За то, что она выкидывает мои вещи? В моей квартире?
Зоя презрительно фыркнула. Гости в коридоре начали громко перешептываться.
Раиса Васильевна резко выпрямилась. От ее больного сердца не осталось и следа.
Она шагнула ко мне. Близко. Так, что я почувствовала резкий запах корвалола.
Схватила со стола мою кружку с остатками кофе и с силой швырнула ее об пол. Фарфор разлетелся на сотни осколков.
Я вздрогнула, отступая на шаг. Мелкие осколки брызнули мне на голые щиколотки, больно царапнув кожу.
Тишина стала плотной, липкой. Никто из пятнадцати человек даже не пошевелился.
— В твоей квартире? — прошипела свекровь, брызгая слюной. — Да ты тут приживалка! Мой сын за всё платит! Он тут хозяин!
Она развернулась к Зое, ища поддержки. Та довольно, с превосходством кивнула.
— «Это больше не твой дом!» — заявила свекровь, возвышая голос до хриплого, победного крика. — Собирай свои пожитки и вали отсюда!
Максим молчал. Человек, с которым я прожила восемь лет, просто стоял и смотрел на растоптанные осколки.
В этот момент что-то внутри меня окончательно замерло. Сгорел последний предохранитель.
Я больше не чувствовала ни страха, ни дрожи, ни обиды. Только холодную, кристально ясную расчетливость.
— Вы меня выгоняете? — мой голос прозвучал тихо, но в повисшей тишине его услышали абсолютно все.
— Именно! Пошла вон! — победно выплюнула Раиса Васильевна, скрестив руки на груди.
Она не знала одной крошечной юридической детали, о которой я молчала все эти годы.
Никто не произнес ни слова. Было слышно, как на кухне мерно гудит старый холодильник, да с улицы доносится приглушенный гудок автомобиля.
Пятнадцать человек смотрели на меня, ожидая реакции. Тетя Нина прижала ладони к щекам, дети Зои замерли в коридоре с открытыми ртами.
Я опустила взгляд на пол. Темная лужа кофе медленно расползалась по светлому ламинату, подбираясь к моим домашним тапочкам. Осколки любимой синей кружки сверкали в свете люстры.
Максим наконец отмер. Он нервно дернул плечом, оглянулся на застывших гостей и шагнул ко мне.
— Ань, ну ты чего встала? Убери это всё быстро, гости же порежутся, — зашипел он сквозь зубы, пытаясь изобразить для зрителей усталого, но справедливого хозяина дома. — И иди пока в спальню. Дай людям нормально праздник отметить. Мама остынет, потом поговорим.
Я подняла на него глаза. Восемь лет брака. Я знала каждую морщинку на его лице, каждую интонацию.
Сейчас в его глазах не было ни капли сочувствия или желания разобраться. Там был только липкий, эгоистичный страх, что скандал испортит ему выходной.
Он выбирал не мать и не меня. Он выбирал собственный комфорт.
Знаете, в фильмах в такие моменты женщины красиво разворачиваются и уходят в туман. В реальности ты просто переступаешь через лужу кофе, чтобы не испачкать носки.
Я молча развернулась и пошла по коридору. В спину мне долетел громкий, нарочито бодрый голос золовки:
— Ой, ну слава богу, цирк уехал! Мамочка, садись, тебе нельзя нервничать. Игорь, открывай вино!
Я зашла в спальню и плотно закрыла за собой дверь. Защелкнула замок.
Руки не тряслись. В голове было кристально пусто и ясно, как бывает у диспетчера, когда на трассе переворачивается фура с грузом на десять миллионов, и нужно за секунды выстроить новую логистику спасения.
Я подошла к шкафу, выдвинула нижний ящик и достала синюю пластиковую папку.
Там лежали мои настоящие, самые важные документы. Не накладные и не путевые листы.
Я открыла папку и провела пальцем по плотной бумаге с синей печатью. Выписка из Единого государственного реестра недвижимости.
Когда пять лет назад мы искали жилье, у Максима не было ни копейки накоплений. Зато они были у моей мамы — она продала дом бабушки в пригороде.
Мама всегда была женщиной практичной и жесткой. «Я дам деньги на квартиру, — сказала она тогда. — Но оформлю её на себя. Жизнь длинная, зятья приходят и уходят, а метры должны оставаться в семье».
Максиму тогда сказали, что квартиру купили мы с мамой в долях, а потом тема как-то замялась. Он просто привык считать эти стены своими, ведь он сам выбирал сюда обои.
А Раиса Васильевна, когда въезжала к нам с баулами, даже не сомневалась, что её сын привел жену на свою территорию. Я никогда не спорила. Мне казалось, что бумажки — это формальность, главное ведь, что мы семья.
Какая же я была дура.
Я достала из шкафа рулон плотных черных мешков для мусора, которые покупала весной для субботника во дворе.
Разорвала упаковку. Подошла к полкам Максима.
Движения были механическими, выверенными. Я брала стопки его футболок, свитеров, джинсов и просто сбрасывала их в черное нутро мешка. Никакой аккуратности. Просто груз, который нужно срочно отправить со склада.
Следом полетели его кроссовки, бритвенный набор с полки, какие-то провода и зарядки.
За десять минут я собрала три полных, тяжелых мешка.
В дверь спальни нетерпеливо постучали. Дернули ручку.
— Аня! Открой! — голос Максима звучал раздраженно. — Ты там долго сидеть будешь? Нам стулья из спальни нужны, гостям сесть некуда!
Я затянула пластиковые завязки на последнем мешке. Подошла к двери и повернула замок.
Максим ввалился в комнату и тут же споткнулся о черный пластиковый баул.
— Это что за мусор? — он нахмурился, пиная мешок ногой.
— Это не мусор. Это твои вещи, — ровно ответила я, берясь за ручки двух мешков. — Стулья возьмешь сам. А мне нужно в гостиную.
Я потащила мешки по коридору. Пластик противно шуршал по ламинату. Максим шел следом, ничего не понимая, бормоча про то, что я окончательно рехнулась.
В гостиной праздник уже набирал обороты. Зоя резала колбасу, Игорь разливал вино, Раиса Васильевна сидела во главе стола с видом королевы-матери, принимая сочувствующие взгляды тети Нины.
Я остановилась посреди комнаты и выпустила мешки из рук. Они грузно осели на пол рядом со столом.
Разговоры стихли мгновенно. Зоя замерла с ножом в руке.
— Что это за выходки? — Раиса Васильевна брезгливо поджала губы. — Я же сказала тебе убираться. Чего ты чужой мусор притащила?
Я положила синюю папку прямо на стол, отодвинув в сторону тарелку с нарезкой.
— Раиса Васильевна, спектакль окончен, — мой голос звучал так спокойно, что мне самой стало жутко. — Я даю вам время до шести вечера, чтобы собрать ваши сумки. Зоя, ты на машине, как раз заберешь маму к себе. Максим, твои вещи уже собраны. Выход там.
Зоя нервно хохотнула, переглядываясь с мужем.
— Ты в своем уме? Кого ты выгоняешь? Из квартиры моего брата?
Это была та самая секунда, ради которой стоило терпеть все эти годы.
Я открыла папку. Достала плотный лист с гербовой печатью и положила его на середину стола.
— Ознакомьтесь. Выписка из Росреестра. Владелец квартиры — Смирнова Елена Викторовна. Моя мать.
Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как меняются лица вокруг.
— Квартира куплена пять лет назад. У Максима здесь только временная регистрация, которая заканчивается через месяц. У вас, Раиса Васильевна, нет даже её. С юридической точки зрения, вы сейчас — посторонние люди, незаконно находящиеся на чужой частной территории.
Игорь, муж Зои, осторожно потянул бумагу к себе. Пробежал глазами по строчкам. Его брови поползли вверх. Он молча кивнул Зое, подтверждая каждое мое слово.
Лицо Раисы Васильевны начало стремительно менять цвет — от бледного к пунцовому.
— Вранье! — рявкнула она, вскакивая со стула. — Это фальшивка! Мой сын оплачивал коммуналку! Он клеил плитку в ванной! Мы сюда деньги вкладывали! Ах ты аферистка! Ты обманом женила на себе моего мальчика, чтобы за его счет жить!
— Плитку Максим действительно клеил, — спокойно согласилась я. — Но покупала её я. У меня сохранены все чеки из строительного магазина. Как и выписки с моей карты об оплате коммунальных услуг за последние пять лет.
Зоя бросила нож на стол.
— Ты что, вышвырнешь пожилого человека на улицу?! — закричала она, упирая руки в бока. — В мой день рождения?! У мамы давление!
— У мамы есть любимая дочь, которой она отдала деньги за проданную двушку, — я прямо посмотрела в глаза золовке. — Уверена, в вашей трехкомнатной квартире найдется для неё место.
Зоя поперхнулась воздухом. Брать к себе мать с её тяжелым характером явно не входило в её планы на жизнь.
— У нас… у нас дети! У нас места нет! — забормотала она, пятясь назад.
Максим, который всё это время стоял в дверях, наконец отмер. Он подошел ко столу, тяжело дыша.
— Ты всё это планировала, да? — он схватил меня за запястье. Больно, до хруста. — Сидела, молчала, копила чеки? Стерва расчетливая! Я для тебя всё делал!
Я вырвала руку.
— Ты для меня не сделал ничего, когда твоя мать швыряла мою кружку и называла приживалкой. Ты стоял и смотрел. А теперь смотри, как я защищаю себя сама.
Гости в коридоре начали суетливо собираться. Тетя Нина торопливо застегивала куртку, стараясь не смотреть в нашу сторону. Никому не хотелось быть свидетелем чужого позора.
Максим оглянулся на уходящих гостей. До него, кажется, только сейчас дошел весь масштаб катастрофы. Ему буквально некуда было идти.
Его плечи резко опустились. Агрессия в секунду сменилась жалкой, заискивающей улыбкой.
Он шагнул ко мне, понизив голос так, чтобы слышали только мы.
— Ань… Анюта, ну подожди. Ну зачем ты так рубишь с плеча?
Он попытался взять меня за руку, но я отступила.
— Мы же столько лет вместе. Ну поругались, ну с кем не бывает. Мама просто старый человек, она устала. Я с ней поговорю, она извинится. Да, мам? — он с мольбой посмотрел на Раису Васильевну.
Но та сидела на стуле, тяжело дыша и глядя в одну точку.
— Ань, пожалуйста, — зашептал Максим, и в его голосе прорезались плаксивые нотки. — Не позорь нас перед людьми. Давай уберем эти мешки. Вечером сядем, попьем чаю, всё спокойно обсудим. Я же люблю тебя.
Чай. Он снова вспомнил про чай.
Я посмотрела на пятно кофе на полу и мелкие осколки синего фарфора.
— Я не пью чай из разбитых кружек, Максим, — я закрыла синюю папку. — До восемнадцати ноль-ноль я ухожу в кофейню в соседнем доме. Если в шесть вечера вы или ваши вещи будут в этой квартире, я вызываю наряд полиции.
Я взяла с тумбочки сумочку, накинула плащ поверх домашней одежды и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.
В кофейне пахло корицей и жженым сахаром. Я заказала двойной эспрессо и села за столик у окна, выходящего прямо на мой подъезд.
До шести вечера оставалось три с половиной часа. Я открыла ноутбук, подключилась к рабочему серверу и погрузилась в логистику.
Фура в Уфе всё-таки встала намертво — полетела коробка передач. Мне пришлось срочно искать перегруз, договариваться с другим водителем, переоформлять накладные.
Цифры, маршруты и чужие проблемы всегда успокаивали меня лучше любых антидепрессантов. Здесь всё подчинялось четким правилам. В отличие от моей семьи.
Около половины пятого к нашему подъезду, тяжело завывая мотором, подъехала грузовая «Газель».
Я смотрела через стекло, как рушится мой восьмилетний брак, и механически помешивала остывший кофе.
Из подъезда выскочил Игорь, муж золовки. Лицо красное, куртка нараспашку. Он волок те самые два необъятных баула Раисы Васильевны.
Следом семенила сама свекровь, прижимая к груди горшок с любимым фикусом. Она постоянно оглядывалась на наши окна, словно надеялась, что я сейчас выбегу и начну умолять их остаться.
Зоя бегала вокруг машины, размахивая руками и крича на грузчика. Видимо, перспектива поселить мать в своей идеальной квартире с евроремонтом уже начала трепать ей нервы.
Последним вышел Максим. Он тащил наш телевизор и микроволновку.
Забирать мелкую бытовую технику — это так в его стиле. Мелочно, суетливо и очень предсказуемо.
Я не стала ему звонить и напоминать, что микроволновку дарила моя мама на нашу годовщину. Пусть подавится.
В без пяти шесть «Газель» тронулась с места, обдав двор сизым выхлопным дымом. За ней вырулила машина Зои.
Я подождала еще пятнадцать минут. Закрыла ноутбук, расплатилась за горький кофе и пошла домой.
В подъезде стоял стойкий запах валерьянки и дешевого табака — видимо, Максим много курил на лестничной клетке, пока таскал вещи.
Я повернула ключ в замке. Дверь поддалась легко, она даже не была заперта на два оборота.
В прихожей натоптали грязными ботинками. На полу валялись какие-то смятые чеки, обрывки скотча и сломанная пластиковая вешалка.
Квартира выглядела так, словно здесь прошел обыск. Дверцы шкафов распахнуты, полки зияют пустотой.
Они забрали не только свои вещи. Исчезли хорошие полотенца, комплект нового постельного белья и почему-то все столовые ножи.
Мелкая, гадкая месть людей, которые потеряли власть и решили напоследок нагадить на коврик.
Я прошла на кухню. Лужа кофе на ламинате уже высохла, превратившись в липкое темное пятно.
Взяла совок, веник и начала методично сметать осколки синей кружки. Руки двигались на автомате.
Потом набрала ведро теплой воды, плеснула туда моющего средства и стала оттирать пол. Терла долго, с остервенением, пока ламинат не заскрипел от чистоты.
Только когда я вылила грязную воду в унитаз и вымыла руки, меня накрыло.
Я сползла по стене в ванной и закрыла лицо руками.
Я не плакала по Максиму. Я не жалела о Раисе Васильевне. Мне было бесконечно жаль себя.
Жаль тех восьми лет, которые я потратила на человека, не способного защитить меня в моем же доме.
Жаль своих нервов, растраченных на попытки угодить женщине, которая изначально считала меня пустым местом.
Я отвоевала свою территорию. Но победа оказалась с привкусом горечи и жженой резины.
Развод длился четыре долгих, изматывающих месяца.
Максим нанял дешевого адвоката и попытался отсудить у меня половину стоимости ремонта.
На заседания он приносил мятые чеки из строительных магазинов, доказывая, что покупал клей для обоев и саморезы на свои кровные.
Судья, усталая женщина средних лет, смотрела на эти бумажки с откровенной скукой.
Имущество, нажитое до брака и оформленное на мою мать, разделу не подлежало. Но Максим цеплялся за каждую мелочь, требуя компенсировать ему покупку дивана и стиральной машины.
В какой-то момент мне стало настолько противно смотреть на это крохоборство, что я перевела ему на счет сто пятьдесят тысяч рублей.
— Это за ремонт, диван и твое уязвленное самолюбие, — сказала я ему в коридоре суда. — Подпиши мировую и исчезни из моей жизни.
Он жадно посмотрел на экран телефона, где высветилось уведомление о зачислении, и молча забрал встречный иск.
Нас развели.
Бывшие родственники не исчезли бесследно. Они продолжали отравлять эфир ядовитыми выбросами.
Через два месяца после развода мне позвонила Зоя. Номер я не удалила, поэтому ответила.
Сквозь истеричные всхлипывания золовки я разобрала, что Раиса Васильевна окончательно довела ее мужа Игоря.
Свекровь установила в их квартире свои порядки, переругалась с внуками и теперь требовала, чтобы Игорь отдал ей свою комнату под спальню.
— Ань, ну ты же понимаешь, мама старый человек! — кричала Зоя в трубку. — Максим снимает какую-то конуру с соседями, ей туда нельзя! Может, вы с Максом помиритесь? Ну пусти ее обратно, у тебя же места много!
Я слушала этот поток бреда и физически ощущала, как внутри меня кристаллизуется абсолютный покой.
— Зоя, твоя мама — это твоя ответственность. Мой дом закрыт для вашей семьи навсегда.
Я сбросила вызов и заблокировала её номер. Через час пришлось заблокировать и телефон Максима, с которого посыпались пьяные голосовые сообщения с угрозами и жалобами на жизнь.
Тетя Нина, соседка с пятого этажа, теперь демонстративно отворачивается, когда мы сталкиваемся у лифта. По подъезду поползли слухи, что я выгнала мужа на мороз и обобрала его до нитки.
Люди обожают делать из жертвы злодея, если жертва вдруг отказывается терпеть и показывает зубы.
Прошел год.
В моей квартире теперь всегда тихо. Никто не хлопает балконной дверью в шесть утра. Никто не перекладывает мои рабочие документы.
Я получила повышение на работе — стала старшим логистом направления. Времени на тоску просто не остается.
Но иногда по вечерам, когда я прихожу в пустую квартиру, тишина начинает давить на барабанные перепонки.
Я сажусь за стол на кухне. Передо мной тарелка с салатом из тунца — я научилась делать его сама, просто потому что это быстро и не требует готовки.
Я жую сухие листья салата и смотрю в окно на вечерний Тольятти.
Восемь лет брака вычеркнуты из биографии. У меня нет детей, нет мужа, нет большой шумной семьи, о которой я когда-то мечтала.
Есть только эта квартира, чистый ламинат и полная независимость.
Я заплатила за свою свободу настоящую, неподъемную цену. Я потеряла иллюзии, стала жестче, циничнее и старше лет на десять.
Я больше не верю в сказки про безусловную любовь и семейные узы, которые якобы сильнее всего на свете.
Но когда я ложусь спать в свою пустую, холодную постель, я знаю одно.
Я больше не вздрагиваю от звука поворачивающегося ключа во входной двери.
Я больше не прячу свои вещи и не оправдываюсь за то, что просто дышу в собственном доме.
И это стоит каждой пролитой слезы.
Спрашивают: как ты? — Нормально. Впервые не вру.
— Дом мой, по завещанию отца, и не надо хлопать дверями, Светлана Николаевна — вы тут никто и звать вас никак!