— Анка, слушай… — Павел говорил, не снимая ботинок, прямо из коридора, пока развязывал шнурки. — Мама предлагает переехать в дедову квартиру. Там, конечно, бардак, но лучше, чем эта съёмная.
Анна перестала мыть посуду. Вода продолжала литься. Она медленно повернулась.
— Впервые слышу.
— Да это временно. Пока не разберёмся с жильём, — Павел поставил сумку у двери и пошёл в комнату.
Она вытерла руки о фартук и пошла за ним.
— А квартира вообще на кого оформлена?
Пока ни на кого. Дед же недавно умер. Мама только подала документы. Но она уже… ну, считает, что это её.
Анна молча кивнула, хотя внутри что-то сжалось.
Через неделю они переехали. Квартира встретила их запахом старости, облупившимися обоями и криво стоящей мебелью. Сын — Кирилл, семи лет — начал чихать с порога.
— Паш, ну тут же пыль столетняя!
— Сейчас приберёмся. Всё наладится, — сказал он, пробегая взглядом по потолку с жёлтым пятном.
Вечером пришла свекровь — Валентина Аркадьевна. Без звонка.
— Вот это — папина, не выбрасывай, — она ткнула пальцем в сервант. — И эту вазу тоже. Я заберу потом.
Анна сдержалась.
— Может, сначала кухню отмыть? Там плита, как из 70-х…
— Ты живёшь здесь, вот и займись. Я всё не успею, — сказала свекровь и повернулась к Кириллу: — Кирюш, пойдём, я тебе старый глобус покажу.
На следующее утро Анна начала с уборки туалета. Потом, за два дня, отмыла окна, купила краску и перекрасила детскую. Павел появлялся на выходных, поглаживал по плечу.
— Красота будет. Мама, кстати, говорит, компенсирует потом всё.
— Когда — потом?
— Ну… когда всё оформится.
На третий день она не нашла на полке новых полотенец.
— Я взяла. На даче пригодятся, — сказала свекровь, зайдя на кухню с авоськой.
— Я их только купила.
— Да ладно тебе, как-нибудь верну. Я вам вон целую квартиру дала эксплуатировать — и ничего.
Анна смотрела, как та вытаскивает из ящика дедовские тарелки и бережно укладывает в газеты.
— Это я домой. У нас таких больше нет.
Через две недели в квартире остались только те вещи, что они привезли сами. Остальное разъехалось по родственникам и дачам.
Павел всё чаще отмалчивался. Сидел с телефоном, грыз ноготь большого пальца.
— Паш, ты вообще видишь, что происходит?
— Не начинай. Я и так на работе устаю. И мама старается, между прочим.
Анна открыла шкаф: вещи свекрови на верхней полке, её духи на подоконнике.
— Она считает, что живёт здесь.
— Не преувеличивай. Просто привыкла, это же их квартира была.
В субботу он сказал:
— Слушай, мамина знакомая просится пожить тут пару недель. У неё там ремонт.
— А мы где?
— Ну… у мамы. Всего на немного.
Анна медленно села на кровать.
— Я тут делала ремонт. Сама. Покупала. Вкладывала. А теперь — просто «поедем»?
— Не будь категоричной. Надо потерпеть.
Вечером вернулась свекровь. На этот раз с двумя пакетами и лицом, будто ей задолжали.
— Ты что, устроить скандал хочешь из-за пары недель? Я тебя просила — помоги семье. Это же общее дело. Или тебе жалко своё?
Анна смотрела на неё, не веря.
— Вы хотите, чтобы я ушла из квартиры, в которую вложилась, и ещё чувствовала себя виноватой?
Та отвернулась:
— Была бы умнее — поняла бы.
Пауза затянулась. Павел в этот вечер пришёл поздно. Сказал коротко:
— Давай не будем ругаться. Всё же временно.
Пока Павел ещё ночевал дома, он положил на стол платёжку:
— Надо коммуналку заплатить. Уже прилично набежало. Ещё и тарифы подняли.
Анна развернула лист. Числа, как и ожидала, не радовали.
— Ну так мы же вместе здесь живём. Почему ты говоришь, как будто это моя забота?
— Да я не про тебя, я про нас. Надо подумать, как закрыть всё вовремя. Мама, кстати, говорит, что это теперь на нас.
Анна села на табурет. Тишина. В соседней комнате Кирилл разбирал конструктор. Павел что-то искал в телефоне.
— А тебе не кажется, что с нас тут пытаются снять всё подряд?
Он пожал плечами:
— Ну а кто, если не мы?
Через пару дней Павел ночевал у матери. Сначала сказал: «Поздно задержался», потом: «Мама просила остаться — давление». Анна молча кивала. Кирилл спрашивал:
— Папа опять у бабушки?
— Да. Вернётся позже.
Анна просила Павла ночевать дома: говорила, что Кирилл скучает, что он стал тревожно спать, что каждый вечер спрашивает, где папа. Однажды, не выдержав, сказала: «Почему ты меня одну здесь бросил?» Павел только отмахнулся: «Не начинай». И просто исчезал.
В тот вечер Валентина Аркадьевна зашла без звонка, села на краешек дивана и сказала, не глядя:
— Там в зале полы бы неплохо освежить. Кирюшка всё-таки на полу играет.
Анна не обернулась:
— Вчера мыла. Сегодня нет сил.
Свекровь хмыкнула:
— Понимаю. Устать можно. Хотя… я, помнится, тоже работала и по ночам драила — никто ж не помогал.
Анна вытерла руки и повернулась к ней:
— Я не против сделать что-то по дому. Но я не прислуга и не обязана быть на подхвате.
Валентина встала, поправляя сумку:
— Понятно.
Однажды свекровь позвонила. Голос резкий, как удар ложки о сковородку:
— Ты думаешь только о себе! Могла бы быть мудрее. Павел всё чаще у меня — ему так спокойнее. А здесь у вас только напряжение. Может, тебе стоит уже подумать, куда переезжать. Всё-таки это не твоя квартира, ты здесь временно. А ведёшь себя как хозяйка. Не забывай, кто тебе дал крышу над головой.
Анна нажала «отбой». Сын стоял в дверях. Смотрел. Она натянуто улыбнулась — криво.
— Собирай рюкзак, Кирилл. Поедем к тёте Ларисе на пару дней.
На следующий день они уехали. Подруга — Лариса, пустила на пару ночей. В однушке пахло кофе и собачьими сухариками. Лариса дала одеяло, вскинула брови:
— Что случилось?
— Потом. Завтра расскажу. Сейчас просто хочется тишины.
Утром, за чаем, она рассказала всё. Не жалуясь — по пунктам. Лариса слушала молча, потом качнула головой:
— Они давно на тебе ездят. Хватит.
Два дня прошли спокойно. Сын спал, не вскакивая ночью. Анна мыла посуду, смотрела в окно, впервые чувствуя: можно жить по-другому. Но Ларису срочно вызвали в командировку. Возвращаться было некуда — и она пошла обратно. В дедову квартиру. Не жить — забрать вещи, привести в порядок. Кирилл спал на надувном матрасе, на стенах ещё висели её шторы. Она ходила, как по чужому дому. Всё стало чужим.
Вечером позвонил Павел:
— Ты сбежала. Ты бросила семью. Маме сейчас плохо, а ты думаешь про себя.
Анна стояла у окна, сжимая телефон.
— Это не я сбежала — это ты выбрал быть маменькиным сынком. Я вас тянула и терпела. Хватит!
Он замолчал. Потом, тише:
— Мы просто хотели, чтобы ты была с нами.
— Хорошо. Верните деньги за ремонт — и живите как хотите.
— Какие деньги? Ты же сама всё это хотела! Никто тебя не заставлял.
— Да? А съехать я должна тоже добровольно?
Ответа не было.
На следующий день стали звонить родственники. Видимо, Валентина Аркадьевна пожаловалась им на «неблагодарную невестку».
Сначала тётя — намекнула, что с больным человеком нельзя так резко. Потом сестра Павла — удивлённо поинтересовалась, как Анна может противостоять всей семье из-за какой-то ссоры. Дядя говорил о приличиях и о том, что «женщина должна уметь сглаживать углы».
— Разве так поступают с пожилыми?
— Семью надо беречь, а не ломать.
— Думаешь, у тебя одной ребёнок, что ли?
Она перестала отвечать. Телефон лежал на полке в ванной. Иногда вибрировал. Она не брала. Готовила Кириллу суп, перестирывала бельё, переклеивала на дверь бумажку с расписанием. Выжидала.
Павел, похоже, не знал, что она уже собирается съезжать. Пришёл, как к себе, с ключами, как будто ничего не изменилось. Видимо, думал, что она передумает. Стоял в коридоре, дёргая молнию на куртке.
— Я ухожу к маме. Надеюсь, ты ещё образумишься.
— Нет, Павел. Я больше не собираюсь быть удобной. Передай своей матери, что у меня теперь нет никаких обязательств перед вами. И тебе — тоже.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Взял пакет, закрыл за собой дверь. Тихо.
Кирилл вечером спросил:
— А папа потом вернётся?
— Пока он у бабушки. Мы с тобой в двоем поживем.
— А ты не злишься?
— Нет. Просто больше не хочу, чтобы мной пользовались.
Он кивнул и вернулся к карандашам.
В старой квартире, где они раньше снимали жильё, хозяйка пошла навстречу. Сказала: «Поживите пока, потом видно будет». Анна перевезла вещи в два захода. Кирилл стоял в коридоре с рюкзаком, держал пакет с игрушками. Спросил шёпотом:
— Мы здесь теперь?
— Здесь. Надолго.
Она не стала говорить «навсегда». Просто разложила постельное, поставила чайник.
На третий день Павел написал: «Как ты?» Потом — ничего. Через неделю позвонил. Разговор был коротким — про школу, про врача, про расписание.
— У Кирилла всё нормально?
— Да. Если хочешь, можешь увидеться. Только предупреждай заранее.
— Я не враг вам.
— Вот и не веди себя как враг.
Он не ответил. Снова замолчал.
Через несколько дней Павел пришёл увидеться с Кириллом. Посидел с ним на площадке, потом подошёл к Анне:
— Я мог бы иногда забирать его к себе. На выходные хотя бы.
— Пока рано, — спокойно ответила она. — Он только начал привыкать. Лучше здесь, рядом со мной.
— То есть ты решаешь всё одна?
— Я решаю, что ему сейчас нужно. Без криков. Без дерготни.
— А мне что — только расписание по минутам? Я отец. У меня есть права.
— Права были — когда ты жил с нами.
Он побледнел. Молча взял куртку с дивана.
— Я подам на развод. Через суд всё решим.
Анна не возразила. Только проводила взглядом.
Анна устраивала быт — медленно, по-своему. Купила новую сушилку, прикрутила крючки в ванной. По вечерам, когда Кирилл засыпал, она садилась на кухне, наливала чай и просто сидела. Смотрела в окно, на редкие огоньки напротив. В этом доме не было ни одной общей вещи, ни одного воспоминания — и от этого дышалось легче.
Хозяйка квартиры предложила: «Могу на вас оформить договор, если надолго». Анна кивнула: «Оформляйте».
Вечером Кирилл принёс рисунок. На нём была комната с цветными шторами, стол и два человечка. Он и она. Подписал: «Я и мама дома».
— Папа тоже будет? — спросил он.
— Может, в гости. Но мы с тобой — здесь.
Он кивнул. Лист положил на подоконник.
Через месяц пришло письмо из суда. Повестка. Анна сходила на слушание — коротко, без эмоций. Всё было ясно и формально. Через две недели — второе письмо. Решение: развод. Анна положила его на полку, наливала чай. Никаких слёз. Просто стало тихо.
Она подумала: Павел не был злым. Он просто всегда выбирал, где легче. Где за него решают, где можно не напрягаться. С матерью — проще. Там его жалеют, кормят, оправдывают. А с ней — надо расти. Он выбрал путь назад.
Иногда Анна ловила себя на других мыслях. А вдруг это она всё испортила? Может, Валентина действительно хотела помочь, просто по-своему? Её жёсткость, её вмешательства — может, всё это казалось страшнее, чем было на самом деле? Порой накатывали такие сомнения, как туман — расплывчато, но густо. И начинала сомневаться, права ли она вообще. Но потом хватало одного звонка или фразы — и всё вставало на место.
Павел позвонил через день, она не брала. Потом оставил голосовое:
— Прости, что втянул тебя во всё это. Не знал, как иначе. Наверное, ты права — каждый должен сам решать, за что он готов отвечать.
Он не просил вернуться. Просто говорил — чужим, усталым голосом. Анна переслушала дважды. Потом удалила.
Она шла с Кириллом по двору, держала его за руку. Мимо пробежал мальчик в жёлтой куртке, закричал: «Кирюха!» Кирилл вырвался, побежал. Анна осталась одна на дорожке. Подняла лицо к небу. Снег падал крупными хлопьями — беззвучно.
Впереди было неизвестно что. Но она знала точно: теперь никто не скажет ей, как и с кем жить. И что она должна.
– Или ты пускаешь жить мою дочь. Или я сама сюда въеду! – свекровь считает мой дом своей собственностью