Инна мыла машину мужа и нашла в бардачке конверт с результатом теста ДНК. Три месяца Глеб молчал и вёл себя как обычно. Она решила, что знает, чей это тест, и ошиблась.
Замок бардачка заедал с осени, и я полезла за тряпкой, а вытащила конверт. Он лежал под техпаспортом, плотный, белый, с косой наклейкой лаборатории в углу, и бумага нисколько не отсырела, хотя машина всё лето стояла под открытым небом.
Я села на пассажирское сиденье прямо с мокрыми руками.
Двор в субботу жил своей жизнью. У третьего подъезда сосед выгуливал овчарку, которая тянула его к кустам, из чьего-то окна пахло жареной картошкой, и где-то на втором этаже дети гоняли мяч по коридору, пока взрослые не крикнули. Шланг шипел у моих ног, пена на капоте оседала белыми лопнувшими пузырями. Всё шло как обычно. Только в руках у меня был конверт, и я знала, что обычное кончилось.
Глеб уехал с утра. Дорога к его отцу после дождей раскисла, машина по ней не прошла бы, и он поехал электричкой, а ключи оставил на тумбочке.
— Помой, если время будет, — сказал он, натягивая куртку в прихожей. — Смотреть стыдно.
— Помою.
— К вечеру вернусь. Отец опять забор затеял.
Он поцеловал меня в висок, наспех, как целуют, когда торопятся на поезд. От него пахло бритвенной пеной и вчерашним чаем. Дверь хлопнула, и я осталась в коридоре с этой его фразой про время, которого у меня, оказывается, было слишком много.
Теперь я сидела в его машине и смотрела на конверт.
На наклейке стояла дата, и от неё до сегодняшнего дня выходило ровно три месяца. Я пересчитала на пальцах, потому что не поверила. Три месяца он ездил на этой машине, заправлял её, заводил по утрам, клал мне на колени пакет с хлебом и просил подержать. А в метре от моего колена лежало это.
Я открыла конверт.
Внутри был сложенный втрое лист с таблицей и печатью. Буквы плясали, и я сначала не могла выхватить главное, цеплялась за мелочи: за номер заказа, за слово «аккредитация», за подпись в нижнем углу, похожую на дохлого паучка. Потом глаза сами нашли нужную строку.
«Вероятность отцовства: 0 %. Отцовство исключается».
Ниже стояли два образца. Образец первый: ребёнок, мужской пол. Образец второй: предполагаемый отец, мужской пол. Ни имён, ни дат рождения, только коды из букв и цифр. Видимо, так делали, чтобы никто лишний не прочёл.
Сосед за окном свистнул овчарке. Собака бросилась к нему, цепляя поводком куст сирени.
У нас был один сын.
Я сложила лист по старым сгибам, вложила в конверт и положила на колени. Руки у меня были чистые, мокрые от воды и совсем не мои. Ногти стали розоватыми от холодной струи, а в ладонях гулко отдавало пульсом, как бывает после долгого бега.
— Нет, — сказала я вслух, и сама вздрогнула от голоса.
В салоне пахло ёлочкой-ароматизатором, которая давно потеряла запах и только качалась на зеркале, и ещё пылью от старых ковриков. Я посмотрела на эту ёлочку. Кому-то из нас она показалась хорошей идеей лет пять назад.
Потом я вылезла, закрыла дверь, подняла шланг и продолжила мыть. Не знаю зачем. Пена стекала по стеклу, я водила губкой по крыше, по багажнику, по колёсным аркам, и губка скрипела, а в голове было совершенно пусто и звонко, как в выжатой банке.
Я помыла машину до последнего пятнышка. Конверт всё это время лежал на пассажирском сиденье, прикрытый моей кофтой.
Глеб вернулся в темноте, когда уже зажгли фонарь у подъезда. Я услышала, как он возится с ключом, как стучит ботинками о коврик, и вдруг поймала себя на том, что стою в коридоре с половником. Зачем я его взяла, я уже не помнила.
— Ты чего? — Он остановился в дверях, с рюкзаком на одном плече. — Стоишь, как часовой.
— Суп наливаю.
— А. Ну давай.
Он поставил на тумбочку литровую банку с мёдом, перевязанную суровой ниткой, и пакет с яблоками. Кожа на яблоках была тонкая, с красными боками, и по всей прихожей пошёл густой сладкий дух осени.
— Отец передал, — сказал он. — Сказал, чтоб Артём ел, а то худой.
— Он не худой.
— Ты отцу это скажи.
Он улыбнулся, и я смотрела на эту улыбку так, словно видела её впервые. Уголок рта у него всегда ехал вправо, чуть выше левого, и мне нравилось это двадцать лет. А сейчас хотелось спросить, что за ней спрятано.
Ужинали втроём. Артём вернулся позже и сразу сел за стол, не вымыв рук, и я рявкнула на него, как рявкала всегда.
— Ма, ну я быстро.
— Руки.
— Я их в дороге мыл.
— В какой дороге? Ты на автобусе ехал.
— Мысленно, — сказал он и ушёл в ванную, а Глеб рассмеялся в тарелку.
Я слушала этот смех и ела суп, не чувствуя вкуса. Солёный он был или пресный, я не знала. Ложка ходила от тарелки ко рту, а я разглядывала их обоих, словно искала на лицах чертёж.
У Артёма были тёмные густые брови, которые срастались у переносицы, если он забывал их дёргать. У Глеба брови были светлее и шли ровно. У Артёма уши торчали чуть вперёд. У Глеба прижимались к голове. Это ничего не значило, я знала. У меня самой уши прижатые. Дети берут чужое из чужих поколений, из дедов, из прадедов, и никто не разберёт, откуда что.
И всё равно смотрела.
— Что ты на меня уставилась? — спросил Артём, вернувшись.
— Ничего. Ешь.
— Ма, ты странная сегодня.
— Машину мыла. Устала.
— А, — сказал Глеб. — Спасибо, кстати. Выглядит как новая.
Он сказал это просто так, между двумя ложками. А я подумала: он знает, что я открывала бардачок. Хотя откуда ему знать. Он же не звонил, не писал. Он просто ехал в электричке и думал про забор.
Может, он и вправду думал про забор.
После ужина я мыла посуду долго, больше, чем нужно. Вода текла горячая, так что кожа на пальцах покраснела, и я не убирала руки. Из комнаты доносился телевизор, где кто-то спорил про цены на бензин, и голос Глеба время от времени вставлял короткое «ну да» или «ага». Он смотрел новости, как смотрел всегда: подперев голову кулаком, не мигая.
Я вытерла последнюю тарелку и поставила в шкаф. Потом вытерла стол. Потом ту же тарелку достала и снова вытерла.
— Мам, — Артём стоял в дверях кухни, жуя яблоко, и сок тёк у него по подбородку. — У тебя точно всё нормально?
— Точно.
— Ты тарелку третий раз трёшь.
— Не третий. Второй.
— Ладно, второй, — согласился он и ушёл.
В тот вечер мы легли поздно. Глеб заснул быстро, как засыпают люди с чистой совестью или совсем без неё, и дыхание у него стало ровное, с лёгким свистом на выдохе. Я лежала и слушала, как тикает за стеной батарея.
Я могла разбудить его. Могла толкнуть в плечо и сказать: что это за бумага, чей это тест, почему три месяца в бардачке. Могла. Рот был сухой, язык лежал неподъёмным, а в горле стояло то, что нельзя было выговорить, потому что назад уже не вернёшь.
Он перевернулся на бок, и рука его легла мне на бедро, по привычке, не просыпаясь. Я лежала под этой рукой и не двигалась. Мне казалось, что стоит пошевелиться, и всё сломается.
Утром я встала раньше всех. Поставила кашу, достала хлеб, нарезала сыр. Привычные движения успокаивали руки, но голове было всё равно. Она вертела одно и то же, как плёнка, зажёванная в магнитофоне.
Случилось ведь не вчера. Три месяца назад он уже знал. Три месяца он ел мою кашу, спрашивал, где носки, сидел напротив и смотрел, как Артём ковыряется в телефоне. И ни одна мышца у него на лице не дрогнула, ни разу. Я перебирала дни, как бусины, и не находила, где он споткнулся.
Потом нашла.
В июне, ближе к концу, он вдруг ушёл на балкон и простоял там почти час. Я позвала ужинать, он не отозвался. Я вышла, а он стоял, облокотившись на перила, и смотрел во двор, где ничего не происходило.
— Ты чего тут? — спросила я.
— Дышу.
— Чем?
— Воздухом, Инна.
Он почти никогда не называл меня по имени. Говорил «ты» или «слушай». Я тогда решила, что на работе что-то. Не стала спрашивать, потому что за двадцать лет научилась не лезть, пока сам не придёт.
А он, выходит, не пришёл.
Я налила себе чаю и села, не притронувшись.
Зоя позвонила в девять. Моя сестра звонит по субботам и воскресеньям, даже если не о чём, потому что, говорит, голос слышать надо, а не буквы читать. Я поглядела на экран и сначала хотела сбросить.
— Алло.
— Ну что, живая? — Голос у неё был бодрый, с хрипотцой, прокуренный, хотя курить она бросила давно. — Ты чего вчера не отвечала? Я два раза набирала.
— Машину мыла.
— Ты? Машину? Глеб что, заболел?
— Он к отцу ездил.
— А, ну да. Так что у тебя? Голос какой-то.
— Какой?
— Как будто ты в шкафу сидишь.
Я села на табуретку и уставилась в стену. На обоях у плиты осталось жирное пятно, которое я собиралась оттереть уже полгода. Пятно было похоже на карту острова.
— Зой.
— Что?
— Я кое-что нашла.
— Что нашла?
— Бумагу. В бардачке.
— Какую бумагу? Штраф?
— Результат. Лабораторный. На отцовство.
В трубке стало тихо. Слышно было только, как сестра дышит и где-то у неё на заднем плане гудит стиралка.
— Чей?
— Не знаю. Имён нет. Написано: ребёнок, мужской пол. И предполагаемый отец. И ноль процентов.
— Ты шутишь?
— Нет.
— Господи, Инна. — Она выдохнула. — И он что, не говорил?
— Нет.
— А ты спросила?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. — Я потёрла лоб, и пальцы оказались холодными. — Он вернулся, привёз яблок. Мы ужинали. Он смеялся. И я смотрела на него и думала: как он смеётся, если у него это в машине лежит.
— Подожди. Подожди, не гони. Ты уверена, что это ваше? Может, друг попросил подержать? Может, клиент какой?
— В бардачке. Под техпаспортом. Три месяца там лежит.
— Откуда три?
— Дата на бланке.
— Блин, — сказала Зоя. Она редко ругалась по-настоящему, и «блин» у неё означал высшую степень. — Слушай. Спроси его. Прямо. Сегодня.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что, если он скажет, что это про Артёма, я не знаю, что я с этим сделаю.
— Погоди. Ты что, думаешь про Артёма?
— А про кого ещё? Ребёнок мужского пола. Мужчина. Нас всего трое в доме.
— Инн. — Голос у неё стал тихий, осторожный, как у врачей в больнице. — А он тебе точно родной?
Я положила трубку на стол и несколько секунд смотрела на неё. Из динамика бубнил далёкий, крошечный голос: «Алло? Инна? Алло?» Я подняла и приложила к уху.
— Ты что сказала?
— Я не то имела в виду.
— Зоя, он мой сын. Я его рожала. Я лежала там двое суток, и никто мне его не подменял.
— Я про Глеба. Ему он родной? Ну, вдруг…
— Что вдруг?
— Он может думать иначе. Вдруг у него появились сомнения. Откуда я знаю, что в голове у мужиков.
— У меня нет причин.
— А у него?
— И у него нет.
— Тогда зачем тест?
— Вот и я не знаю зачем, — сказала я. И голос мой срезался на последнем слове.
Каша пригорела. Я почувствовала запах, не сразу, сначала подумала, что это дымит соседская плита. Потом поняла и метнулась к конфорке, а кастрюля уже чернела на дне. Я сняла её, она обожгла сквозь полотенце, и я стояла посреди кухни с чёрной кашей в руках и вдруг рассмеялась. Тихо, одним горлом, без радости.
— Инн? Ты там?
— Я кашу сожгла.
— Ничего, ерунда. Слушай, я приеду.
— Не надо.
— Приеду, посидим.
— Не надо, Зой. Он дома. Пока я сама не…
— Что сама?
— Не пойму, что мне нужно. Правду или чтоб он сам рассказал.
— А разница?
— Для меня есть.
Она помолчала.
— Ладно, — сказала Зоя. — Но тогда не молчи долго. Молчание, Инн, оно как плесень. Сначала пятнышко, потом вся стена.
На следующий день было воскресенье, и я весь день смотрела на сына.
Не то чтобы он давал повод. Он валялся на диване с наушниками, потом ходил на кухню и клевал что-то прямо из кастрюли, потом чинил в коридоре замок на рюкзаке, и всё время что-то мурлыкал под нос. Обычный Артём. Тот, кого я знала.
Только теперь я смотрела на него как на улику.
У него была ямочка на левой щеке, когда он улыбался. У Глеба ямочки не было. У меня была, но на правой. И что? Ямочка шла от моей матери, а ей досталась от отца, который погиб молодым, и фото его я видела, где он смеётся именно так, одной щекой. Но разум мой не слушал и лез дальше: глаза, нос, подбородок, как держит вилку, как чешет затылок. Я искала в нём Глеба и в то же время боялась найти.
— Чего ты смотришь? — спросил Артём, и наушник у него съехал с уха.
— Ничего.
— Ма, я что, в чём-то виноват?
— Нет.
— Тогда не смотри. Мне неловко.
— Прости.
— Ты вообще странная вторые сутки. — Он снял наушники и сел. — Вы с папой поругались?
— Нет.
— А что?
— Ничего. — Я села рядом, на подлокотник, и положила ладонь ему на макушку. Волосы жёсткие, пахнут шампунем и пылью. — Просто люблю тебя.
— Фу.
— Знаю.
— Ладно, я тоже, — буркнул он и уткнулся мне в бок, ненадолго, только чтобы не обидеть.
Я сидела так и думала: ну какой тест. Вот он. Мой. Тёплый, неуклюжий, с носом, который я целовала в роддоме. Как угодно, чей угодно, но мой.
А где-то над нами в серванте стояла рамка с фотографией, и на фотографии Глеб держал новорождённого Артёма, неловко, как держат хрупкую посуду, и лицо у него было такое, какое не подделаешь. Я помнила тот день. Он вышел в коридор и простоял минут десять у окна, спиной ко всем, и когда вернулся, глаза у него были красные.
— Ты чего? — спросила я тогда.
— Ничего. Пыль.
— В роддоме?
— Ну пыль, — сказал он. — Отстань.
Могли ли эти глаза потом, через годы, усомниться? Я не знала. И не могла вынести даже мысль, что могли.
Глеб в тот день возился в гараже, который мы снимали у соседа за домом. Я слышала снизу звуки: лязг железа, стук молотка, редкий матерок. Он любил чинить, хотя ничего в этом не понимал, и обычно мне это было смешно. Сейчас я стояла у окна и смотрела на крышу гаража с мокрыми после ночного дождя листами и ловила себя на том, что слушаю, не идёт ли он домой.
Он пришёл к обеду.
— Есть что поесть? — спросил он, моя руки в ванной. — Я голодный, как собака.
— Суп разогрею.
— А мясо?
— Мяса нет.
— Ну суп так суп.
Он говорил, а я стояла в дверях и разглядывала его затылок. Седины прибавилось, это заметно, когда он наклонялся к раковине: на висках белые нитки, как будто их кто-то вплёл. Когда успели, и в какой день.
— Глеб.
— А?
— Ты в последнее время ничего от меня не скрываешь?
Вода продолжала литься. Он выключил её не сразу, а только после того, как закончил намыливать руки, довёл до конца, до запястий, и только потом повернул кран. Движение было спокойное, слишком спокойное.
— В каком смысле?
— В прямом.
— Нет, — сказал он и взял полотенце. — А что?
— Ничего. Просто спросила.
— Странно ты спрашиваешь.
— Странная неделя.
— Это да, — сказал он и ушёл на кухню.
Я осталась в ванной одна. На раковине, на зеркале, на кафеле блестели капли, а в зеркале смотрела на меня женщина, у которой на лице застыло что-то нехорошее. Я попробовала улыбнуться. Получилось плохо.
Может, надо было выложить конверт на стол прямо сейчас, и пусть сам объясняет. Но я не вынула. Конверт лежал в нашей спальне, в ящике с носками, среди свёрнутых в рулончики парами. Я положила его туда вчера вечером, пока он смотрел новости. Спрятала от него его же вещь.
Глупость. Но так мне казалось надёжнее.
Вечером я зашла в гараж. Не знаю, что искала. Может, следы. Может, хотела посмотреть, как он живёт без меня. На верстаке лежали ключи, разложенные по размеру, в углу стояла банка с гвоздями, и на гвозде над окошком висела старая отцовская кепка Глеба, кожаная, облезлая, пахнущая табаком и машинным маслом. Я взяла её в руки, понюхала, потом повесила обратно.
— Что ты здесь делаешь?
Он стоял в проёме, чёрный на фоне сумерек.
— Пришла посмотреть.
— На что?
— Не знаю. На всё.
— Инна.
— Что?
— Ты как будто прощаешься.
— Ты что.
— Ну. — Он шагнул внутрь, и свет от лампочки упал ему на лицо снизу, сделав его старше. — Вторые сутки хожу и не пойму, что с тобой. Ты можешь сказать?
— Могу.
— Ну?
— Не сегодня.
Он постоял. Потом кивнул, будто уговорился сам с собой, и ушёл.
Я осталась с кепкой на гвозде и запахом табака, и внутри что-то, что держалось всё это время, дало трещину. Нет, не от страха. От обиды. Я вдруг поняла, что страшно не то, чей это тест. Страшно, что он мог обо мне так подумать и ни слова не сказать. Он тридцать дней, девяносто дней, я не знала, сколько, носил это в себе и смотрел, как я готовлю ему рубашки.
За что?
Я подумала так, и тут же в памяти поднялась одна старая вещь, которую я не вспоминала годами. Пустяк. Мы тогда ещё жили у его родителей, до рождения Артёма. Я шла со двора с дальнего рынка, и ко мне подошёл старый знакомый по институту, мы обнялись, постояли, я смеялась. Вечером свекровь, Вера Андреевна, молча поставила передо мной чашку и сказала: «Глеб видел». Больше ни слова. А Глеб тогда тоже молчал целую неделю, ходил как пришибленный, и всё прошло.
Вера Андреевна. Она умерла в прошлом году, и Глеб после похорон три дня разбирал её комод, один, никого не пуская. Потом сказал: «Ничего интересного. Платки, квитанции». И закрыл.
Я стояла в гараже и вдруг подумала: как же он тогда разбирал.
Но мысль эта сразу ушла, не дав себя поймать. Вернулась позже, ночью.
В понедельник Глеб ушёл на работу, а я осталась дома с конвертом.
На этот раз я достала его и разложила на столе. Лист, наклейка, печать. Протёрла салфеткой стекло. Положила рядом телефон. Начала с самого начала, как будто читала инструкцию.
Адрес лаборатории: другой город, не наш. Это было странно, и я долго смотрела на строчку. Не наш, а соседний, часа два на электричке. Зачем ехать два часа, чтобы сделать анализ? Чтобы никто не узнал. Чтобы не столкнуться в очереди с кем-то из знакомых.
Тогда он ездил туда. Один. И не говорил.
В июне, в самом конце, он действительно как-то брал отгул, сказал: зубы. Вернулся хмурый, зубы не болели. Я ещё удивилась, что без пломбы.
Я закрыла лицо руками.
Потом нашла в телефоне его фотографии, те, что он пересылал мне когда-то, и стала листать, искала хоть что-то. Просто фото: отец, дача, тёща на шашлыках. Артём в трёх лет, в нелепой панамке. Артём в школе с букетом, с перекошенным галстуком. Артём в первом выпускном классе с ухмылкой. На всех этих карточках рядом стоял Глеб, и ни на одной он не смотрел на сына чужим взглядом. Он смотрел на него как смотрят, когда не сомневаются. Или как смотрят, когда очень стараются не сомневаться.
Я закрыла телефон.
Не надо было так. Надо было сразу. Но теперь уже поздно.
Позвонила тётя Люба. Сестра покойной Веры Андреевны, она всегда звонит по понедельникам, спрашивает, как дела, пересказывает, что в деревне померло, что родилось, чья корова пошла в стадо.
— Деточка, ты как? — Голос у неё в трубке был густой, сладкий, с перекатами, как мёд, который тянется с ложки. — А я вот про Глебушку хотела спросить. Он ко мне заезжал в прошлую субботу и не сказал, что надо. Сидел-сидел, чай пил, а потом вдруг: тётя Люба, а вы маму мою хорошо знали? Ну я говорю, дурак, я ж её сестра. Всю жизнь знала. А он молчит. Я говорю, что стряслось? Он: ничего. Так и уехал. Что у вас там?
Я села.
— Тётя Люба, а в какой день он приезжал?
— Да в прошлую субботу, я ж говорю. Ты что, не знала?
— Он сказал, что к отцу ездил. Забор чинить.
— К отцу он потом поехал, вечером. А с утра ко мне. Я ему ещё пирога с капустой дала.
— Он пирог привозил? Мы не ели никакого пирога.
— Ой. — Она растерялась. — Ну, значит, съел сам по дороге. Он у вас на пироги падкий.
На пироги он, положим, не падкий. Он слабо ел с самой весны, и я списывала это на нервы. Но вслух я сказала:
— Тётя Люба, а Вера Андреевна. Она никогда вам ничего не говорила? Про Глеба?
— Про Глеба? А что про Глеба?
— Ну. Про его рождение.
Пауза. Не длинная, но такая, что слышно стало, как у неё в доме тикают ходики. Я знала этот звук: ходики висят у неё над печкой, и маятник у них в форме кошки, глаза ходят туда-сюда.
— А что про рождение? — сказала тётя Люба совсем другим голосом, осторожным, скользким. — Родился, как все. В марте. Холодно было, мать в больницу на санях везли.
— Ясно.
— Ты чего, Инночка? Ты мне что-то недоговариваешь.
— Нет, ничего. Спасибо.
— Подожди, ты не клади трубку…
Я положила.
Ну вот, подумала я. Она знает. Что бы там ни было, она знает.
И странное дело, я почему-то перестала думать про Артёма. Не совсем, но будто между двух мыслей встала третья, пока без лица. Не складывалась. Если Глеб сомневался в сыне, зачем ему спрашивать про собственную мать?
Я перебирала варианты, как карты. Вдруг у Веры Андреевны были какие-то тайны, и Глеб нашёл про сына свекрови что-то, что касалось его самого. Но в бланке стояло «предполагаемый отец». Не «мать». Не «бабушка».
Я вдруг перестала дышать.
Вечером за ужином Артём рассказывал про препода, который заикается и при этом читает лекции лучше всех. Глеб слушал, кивал, подливал себе чаю. Я смотрела на них обоих, и впервые за три дня у меня не дрожали руки.
— Ма, ты мне соль передашь?
— Держи.
— Спасибо. А пап, ты завтра на электричку или как?
— Завтра на машине, — сказал Глеб. — Отец просил кое-что привезти.
— Опять к деду?
— Опять.
— Ты у нас сыновний долг выполняешь, — засмеялся Артём. — Пап, ты прямо святой.
— Не святой. Просто отец.
— Я и говорю.
Глеб поднял на сына глаза, и я увидела в них то, что раньше принимала за усталость. Не усталость. Что-то другое, тяжёлое, с грустным дном.
— Ешь, — сказал он тихо. — Остынет.
Да и всё. Но я уже не могла остановиться. Когда Артём ушёл к себе, я убрала со стола, вытерла, поставила чайник заново. Глеб сидел, не уходил, и мы оба смотрели, как закипает вода.
— Что? — спросил он.
— Ты видел его сегодня? Фёдор Степанович как?
— Нормально.
— Он не болеет?
— Нет. Крепкий. Яблони обрезал.
— Ты за него переживаешь.
— Переживаю.
— Больше, чем раньше.
Он чуть повернул голову.
— Ты это к чему?
— К тому, что последние месяцы ты у него бываешь чаще. Возишь продукты, чинишь. Я думала, он сдал. А он крепкий.
— Старик, — сказал Глеб. — Мало ли.
— Мало ли.
Чайник защёлкнулся, и мы оба вздрогнули.
— Инна.
— Что?
— Ты что-то хочешь сказать.
— Хочу.
— Говори.
— Ты первый.
Он посмотрел на меня долго, молча, и за этот взгляд я отдала бы многое, чтобы разгадать, что в нём. Потом отвернулся к окну. За стеклом чернел двор, горел фонарь, и в его круге нервно метались ночные мошки.
— Давай не сегодня, — сказал он. — Ладно? Мне нужно ещё немного.
— Сколько?
— Не знаю.
— Глеб.
— Я знаю, что ты видела.
По спине у меня пробежал холод, от копчика к затылку. Чайник остывал на плите.
— Что я видела?
— Бардачок.
— Откуда…
— Ты закрыла его не до конца. Он всегда заедает, а ты закрыла, как будто он нормальный. Ты никогда так не закрываешь.
Вот оно. Не пошло ни в какое «вдруг». Он просто смотрел на замок.
— Я убрала машину, — сказала я. — Мыла.
— Знаю. Спасибо.
— Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?
— Понимаю.
— Три месяца!
Голос у меня сорвался, и я схватила со стола полотенце просто чтобы занять руки. Он не вздрогнул, не поднялся. Сидел и смотрел в стол.
— Я не знал, как сказать.
— Вот так и сказал бы. Пришёл бы и сказал: Инна, у меня есть бумага.
— Это не так просто.
— Да что тут сложного? Ты проверял! Ты ездил в другой город, чтобы никто не видел, ты врал про зубы! Ты смотрел ему в глаза и врал мне! А я тут ему суп наливала!
— Кому?
— Сыну!
— Какому сыну? — Он поднял голову, и лицо у него сделалось растерянным, как у человека, которого окликнули на чужом языке.
Тишина встала между нами плотная, как стена.
— Ты проверял Артёма, — сказала я медленно. — Ты решил, что он не твой.
— Я?
— Ребёнок. Мужской пол. Предполагаемый отец. Ноль.
Глеб открыл рот, и закрыл, и открыл снова. Потом провёл ладонью по лицу, сверху вниз, как смахивает паутину.
— Инна, господи.
— Что?
— Нет.
— Что нет?
— Это не Артём.
— А кто?
Он молчал так долго, что я слышала собственное сердце. Тикали часы над дверью. Где-то за стеной у соседей включили воду, и она зашумела в трубах.
— Это я, — сказал он.
Мы сели на диван в гостиной, где обычно смотрели фильмы. Он принёс конверт из спальни, я не сопротивлялась, пусть. Достал лист, расправил на колене и держал, не глядя.
— Образец первый, — сказал он. — Это я. Ребёнок. Мужской пол. Видишь, он так и записал, как будто я мальчик какой-то.
— Я не поняла.
— Образец второй. Отец.
— Фёдор Степанович.
— Да.
Я вцепилась в диванную подушку.
— То есть это ты с отцом.
— Я с отцом.
— И ноль процентов.
— Отцовство исключается.
Он произнёс это слово в слово, как на бланке, и усмехнулся странно, одной стороной рта, как усмехаются, когда боль так сильна, что превращается в смех.
— Но как?
— Я не знаю. — Он помолчал. — Я сам пока не знаю как.
— Зачем ты это сделал?
— Помнишь комод матери?
— Конечно помню.
— Я тогда нашёл там… — он сглотнул. — Письма. Не мои. Не отцу. Одно письмо, одна фотография. Мужчина. Незнакомый. Он писал матери, что скоро приедет, что ждёт, что не может больше. Это было в год, когда я родился. Даже за месяцы до.
— Ты не говорил.
— Я не хотел тебя этим грузить.
— Грузить? Глеб!
— Подожди. — Он поднял ладонь. — Я сначала решил, что это пустяк. Мало ли что. Старое. Мать была красивая, он, может, просто ухаживал. Положил обратно. Прошёл месяц. Потом два. А я всё думал. И однажды поехал к отцу, он мне чай налил, ушёл в огород, а я зашёл в ванную и взял его бритву. И расчёску. И вот…
— Ты украл у отца расчёску.
— Не украл. Позаимствовал.
— Для теста.
— Для теста.
У меня на языке вертелось: зачем. Но я и так знала зачем. Человек не может жить с письмом в голове и не проверить. Это как заноза в ладони: сначала терпишь, потом начинаешь выковыривать, пока не кровь.
— А результат пришёл, и ты…
— Положил в бардачок. Я не смог ни выкинуть, ни спрятать дома. Дома ты. Артём. Всё это. А в машине как будто не мой мир. Как будто там можно держать то, чего нет.
— Но ты ведь есть.
— Я есть. — Он тряхнул головой. — Только не тот, кем был.
Я потянулась к нему и взяла за руку, и ладонь у него оказалась холодная и мокрая, будто он только что держал снег. Он не отнял.
— Ты три месяца ходил с этим.
— Да.
— И ничего не показывал.
— Показывал, наверное. Ты не замечала.
— Я замечала.
— Про зубы поверила.
— Дура.
— Нет.
— Я думала, ты про Артёма.
— Я понял. — Он сжал мои пальцы. — Прости.
— За что?
— Что ты три дня жила с этим. Если бы я сказал вовремя…
— Не надо. — Я прижалась лбом к его плечу. От рубашки пахло гаражом, железом и ещё чем-то лёгким, тёплым, домашним. — Я хотя бы теперь знаю, что это не про меня.
— Ты про это думала?
— Думала, что ты мне не веришь.
— Господи, — сказал он. — Инна. Я тебе всегда верил.
Потом мы сидели молча. Часы над дверью отсчитывали секунды, а на улице хлопнула дверца машины, чья-то машина, но не наша, и кто-то засмеялся, пьяненько и весело. Жизнь за окном шла своим чередом.
— Что дальше? — спросила я.
— Не знаю.
— Отцу скажешь?
— Как?
Он сказал это тихо, и я поняла, что именно это мучило его три месяца. Не письмо. Не результат. А то, что есть человек, которого он зовёт отцом и который его вырастил. Человек, которому сейчас, наверное, сильно за семьдесят. С больными коленями. С огородом, с яблонями, с забором, который он зачем-то решил переставить.
— Он не знает, — сказал Глеб. — Мне кажется, он не знает. Ему никто не сказал. Мать унесла в могилу.
— Или знает.
— Нет.
— Откуда ты…
— Он любит меня. — Глеб покачал головой. — Он не смог бы так любить, если бы знал.
— Многие могут.
Он посмотрел на меня как-то по-новому.
— Ты так думаешь?
— Я не знаю. Но я знаю, что любят не за кровь.
— Красиво сказала.
— Не красиво. Просто я Артёма люблю.
Он улыбнулся, нетвёрдо, устало, и в уголках глаз у него собрались мелкие лучики.
— Поедем к нему? — предложила я.
— Куда?
— К Фёдору Степановичу. Вместе. В субботу.
— И что я ему скажу?
— Ничего. Просто поедем.
— А потом?
— А потом видно будет.
Мы поехали не в субботу, а раньше. Глеб сказал, что до субботы не доживёт. Отпросился на полдня, и я тоже, и мы сели в машину, которую я перемыла ещё раз накануне, потому что нужно было чем-то занять руки.
Он вёл молча. Я смотрела в окно на поля, на жёлтые полосы убранного подсолнуха, на редкие дома, на столбы с провисшими проводами. Радио бормотало про пробки, он выключил. Ёлочка на зеркале раскачивалась в такт колёсам.
— Заедем к тёте Любе, — сказал он.
— Зачем?
— Хочу спросить.
— Она знает.
— Ты думаешь?
— Она вчера по телефону, когда я про твоё рождение… Замолчала. Как будто воды в рот набрала.
— Вот потому и хочу.
Дом у тёти Любы стоял на краю деревни, низкий, с зелёными ставнями и палисадником, где доцветали георгины, огромные, как блюдца. Она вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и сразу, как только увидела нас вдвоём, остановилась и опустила руки.
— Приехали, — сказала она.
— Приехали, тётя.
— Проходите. Я чайник поставлю.
В доме пахло печкой, укропом и старым деревом. Ходики на стене пошевеливали кошачьими глазами. Стол накрыт клеёнкой с выцветшими клубничками, и на ней стояла миска с яблоками. Яблоки были те же, красные, тонкобокие. Видно, тут все яблони дают одно и то же.
Мы сели. Тётя Люба разливала чай нервно, мимо чашки, и тёмная капля упала на клеёнку, расплылась.
— Тётя Люба, — начал Глеб.
— Не говори. — Она подняла руку. — Я знаю, что ты скажешь.
— Знаете?
— Давно ждала. С того самого письма. — Она села, тяжело, как будто в неё налили свинца. — Ты письмо нашёл.
— Нашёл.
— Я Верке говорила, сожги. Она, дурочка, не сожгла. Хранила. Любила его.
— Кого?
— Анатолия. Приезжего. Геолог он был, что ли, или строитель, я уж не помню. Месяца три в деревне жил, снимал у Зинаиды угол. А Верка тогда только-только за Фёдора пошла, месяца не прошло. Ну и… — Тётя Люба смахнула с клеёнки невидимую крошку. — Молодая была. Глупая. Хорошая. И Фёдор её любил так, что аж страшно.
— Значит, я его сын.
— Не знаю, Глебушка. Я не свидетель. Верка мне только сказала, что беременна, а чья, не сказала. Но по срокам, ну, сам считай.
— А он знал? — спросил Глеб. — Отец?
— Знал, нет ли, это ты у него спроси.
— Тётя.
— Что?
— Мне надо понять.
Тётя Люба посмотрела на него долго, мигая красными веками, и вдруг по щеке у неё скатилась слеза, одна, тяжёлая, и упала в чай.
— Знал, — сказала она.
Глеб не шевельнулся.
— Он знал, — повторила она. — Верка ему сама сказала. В ночь перед родами. Думала, помрёт, и хотела совесть очистить. Сказала: Федя, я тебе не всё про ребёнка. А он ей: не говори. Не хочу знать. Что бы там ни было, он мой.
— Когда?
— В ту ночь. Я рядом сидела, в соседней комнате. Слышала через стенку.
— И он потом…
— Он потом тебя на руках носил. Спать укладывал. Сказки читал про Ивана-дурака. Я тебе скажу, Глебушка, я таких отцов мало видела. Он другим мужикам не чета. Он без лишних слов.
Я сидела, зажав чашку в ладонях, и чувствовала, как тёплый фарфор обжигает кожу, а я не отпускаю. На стене скрипнули ходики. Глеб смотрел на скатерть, на клубнички, и лицо у него было как у человека, которому только что сняли с плеч мешок и он не понимает, почему плечи так болят.
— Почему вы не сказали? — выговорил он наконец.
— Кому?
— Мне. Раньше.
— А что бы это изменило? Отцом тебе Фёдор был, и есть. Зачем ворошить?
— Затем что я три месяца…
— Знаю, — сказала она. — Знаю, милый. Ты думаешь, мне легко было, когда ты в тот раз приехал и спросил про мать? Я чуть язык не проглотила. Я хотела сказать. А потом думаю: не мне решать. Пусть Фёдор. Он сам.
— Он не скажет.
— Нет.
— Почему?
— Потому что он так решил. — Она вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Раз и навсегда. Он тебе отдал всё, что мог, а то, что ты у него не его, это для него как будто не считается. Для него просто нет такого.
Глеб тихо усмехнулся. Не весело, а как-то надломленно.
— А я анализ делал.
— Ну и дурак, — ласково сказала тётя Люба. — Прости господи.
— Дурак, — согласился он.
Она накрыла его руку своей, сухой и тёплой, с коричневыми пятнами и крепкими узловатыми пальцами.
— Ты не гони себя, — сказала она. — Ты искал правду. Это не грех. Только правда, она ведь не всегда там, где её ищут. Иногда она на крыльце сидит и яблоки перебирает.
От тёти Любы до дома Фёдора Степановича было пять минут пешком, но мы поехали на машине. Глеб не хотел идти. Я видела, как он тянет ключ, как медлит, как смотрит на руль.
— Подожди, — сказал он, когда мы подъехали к воротам. — Давай посидим.
— Хорошо.
Мы сидели. За воротами виднелся двор: аккуратные грядки, перекопанные перед зимой, лестница, прислонённая к яблоне, сложенные дрова. Над крышей тянулся сизый дымок.
— Он сейчас выйдет, — сказал Глеб.
— Когда?
— Сейчас. Он всегда слышит, когда машина подъезжает.
И правда, калитка скрипнула. Из неё вышел высокий сутулый старик в ватной безрукавке, с лопатой на плече. Увидел нас, остановился и, прищурившись, приложил ладонь козырьком ко лбу. Лицо у него было загорелое, в глубоких морщинах, а борода седая, обрезанная неровно, как будто сам стриг у зеркала.
— Опять пустая, — буркнул Глеб.
— Что?
— Говорю, лопата. Я просил его не ходить с ней по огороду, спину сорвёт.
Мы вышли из машины. Фёдор Степанович прислонил лопату к забору и пошёл навстречу, переваливаясь на больных коленях.
— Это что ж, — сказал он, подойдя. — Вы вдвоём? В будний день? Что стряслось?
— Ничего, пап. — Голос у Глеба был глухой. — Просто приехали.
— Просто, — повторил старик. Глаза у него были светлые, выцветшие, цвета весенней воды. Он посмотрел на сына, потом на меня, и мне показалось, что он что-то понял, быстро, как понимают люди, которые всю жизнь на земле. — Ну проходите, коль приехали. Инна, голубушка, ты бледная. Ты ела?
— Ела, Фёдор Степанович.
— Не ела. Пойдём, я тебе щей налью. Мать моя варила, я по её рецепту.
— Мы только что у тёти Любы чай пили.
— Любка. — Он усмехнулся в бороду. — Любка, чай. Знаю я её чаи. Три чашки выльет, а сахару не даст.
— Дала. Были варенье и пряники.
— Вот. Это другое дело.
Глеб всё стоял. Смотрел на отца как будто в первый раз, и в этом взгляде я увидела не сомнение, нет, а странное внимательное прощание с чем-то. Сейчас он рассматривал не лицо, а саму возможность быть его сыном. Искал, где она хранится.
— Пап, — сказал он.
— Ну?
— Дай я тебе забор доделаю.
— Какой забор?
— Ты ж забор переставлял.
— А, переставлял. Так он стоит. Я вчера за час управился. Тебя ждать, так он до зимы бы валялся.
— Ты же говорил…
— Говорил, — сказал Фёдор Степанович. — А потом решил сам. Мне, знаешь, полезно. Руки чтобы помнили.
Он вдруг положил ладонь Глебу на плечо, тяжёлую, шершавую, с чёрными ногтями, и надавил, как надавливают на спелый плод, проверяя.
— Ты чего, сынок? — спросил он совсем другим голосом. Тихим, дрожащим. — Ты как не свой.
Я перестала дышать.
Глеб поднял на него глаза, и я увидела, как у него дёрнулся кадык.
— Устал, пап.
— Не от работы устал.
— От работы.
— Не ври мне, — сказал старик. — Я тебя с рождения знаю.
— С рождения, — повторил Глеб.
И они замолчали. Я стояла на дорожке и боялась пошевелиться. Тихо шумели листья, ветер перебирал их, как карты. Где-то далеко залаяла собака, ей ответила другая.
Фёдор Степанович убрал руку.
— Пойдёмте в дом, — сказал он. — Я вам яблок насыплю в дорогу. Артёмке отвезёте.
— Я хотел…
— Потом, — перебил отец. — Всё потом. Сначала щи.
Он повернулся и пошёл к крыльцу, не оглядываясь, и спина у него была прямая, насколько могла быть прямой спина человека, прожившего всю жизнь над землёй. Глеб постоял и двинулся следом.
Я задержалась у калитки. Достала телефон и увидела пропущенный от Зои. Набрала.
— Ну что? — спросила она вместо приветствия.
— Это не про Артёма.
— Слава богу.
— Это про Глеба. Подожди, я потом расскажу.
— Ты в порядке?
— Не знаю. — Я оглянулась на дом. В окне мелькнули две тени, одна высокая, другая пониже. — Знаешь, что я поняла?
— Что?
— Что я три дня смотрела на сына как на улику. И до сих пор не уверена, что простила себя.
— Ты не виновата.
— Виновата. Не в том, что сомневалась. В том, что сразу не пошла и не спросила.
— Ты боялась.
— Боялась.
— Бывает.
— Бывает, — согласилась я. — Только лучше бы не бывало.
Я выключила телефон и пошла к дому.
Щи у Фёдора Степановича получились густые, с кислинкой, и ложка в них стояла почти прямо. Мы ели молча в маленькой кухне с низким потолком, где пахло дымом, укропом и сухими травами, подвешенными пучками под потолком. На подоконнике стоял горшок с геранью, вялой, но живой, а рядом лежали очки с одной погнутой дужкой, перевязанной ниткой.
— Это ещё мать твоя вязала, — сказал Фёдор Степанович, заметив, куда я смотрю. — Не вязала, нитку наматывала. Говорила, дужка сломается, а нитка выдержит. Выдержала.
— Долго держится, — сказала я.
— Дольше, чем она сама.
Он сказал это буднично, без жалобы. Глеб молча хлебал, опустив голову, и у него на скулах ходили желваки.
Потом отец убрал тарелки и полез в шкаф, достал бутылку без этикетки.
— Не надо, пап, — сказал Глеб. — За рулём.
— Один стаканчик.
— Нет.
— Ладно. — Старик поставил бутылку обратно. — Тогда чаю.
Мы пили чай, и я чувствовала, как в этой тесной кухне между нами троими висит что-то огромное, невидимое, и каждый старается не задеть его локтем.
— Пап, — сказал Глеб в какой-то момент.
— Ну.
— Я тут разбирал мамины вещи.
— Знаю.
— Нашёл одно письмо.
Отец не повернул головы. Он рассматривал свою чашку, большую, с отколотым краем, и пальцы его осторожно скользили по краю, туда-сюда.
— Какое письмо?
— Не важно. Старое.
— А. — Он помолчал. — Любка тебе рассказала.
— Нет.
— Любка рассказала. Она всегда любила приврать.
— Она ничего не врала.
— Значит, рассказала.
Глеб посмотрел на меня. Я кивнула, едва заметно: говори или не говори, я рядом.
— Я сделал тест, — сказал он.
— Знаю.
— Откуда?
— Расчёска. — Фёдор Степанович усмехнулся в бороду. — Она у меня лежала на полке, а потом вернулась на другой край. Я не дурак, Глеб. Мне не восемьдесят лет в голове.
— Ты знал, что я…
— Догадался. Ты как будто что-то нёс на себе последние месяцы. Всё смотрел на меня косо. Я думал, лекарство какое прописали, а ты не говоришь.
— Пап.
— Что?
— Результат.
— Не надо.
— Отец. Надо.
— Я не хочу.
— Не ты. Я хочу.
Старик поднял глаза, и в них была такая тихая, глубокая мольба, что мне захотелось встать и уйти из кухни.
— Ноль, — сказал Глеб. — Отцовство исключается.
На плите булькнул чайник. Закипела вода, потекла из носика на раскалённую конфорку и зашипела.
— Ну и что, — сказал Фёдор Степанович.
— Как что?
— Что с того?
— Пап!
— Я тебя в роддоме не по бумажке принял, — сказал старик. Голос у него не повысился, но стал твёрдым, как подкова. — Ты у меня на руках до пяти лет засыпал. Ты у меня за велосипедом бегал, я тебе седло подтягивал. Ты у меня в больнице с пневмонией лежал, я там ночевал на стуле. Ты мне мозоли на ладонях видел. Какой тебе ещё тест?
— Я хотел знать.
— И знаешь?
— Знаю.
— Ну и что ты теперь знаешь?
— Что ты мне не отец.
— Вот этого я не слышал.
— Пап.
— Не слышал, — повторил Фёдор Степанович. — Скажи мне другое. Кто тебе яблони обрезал, когда ты в армию уходил?
— Ты.
— Кто тебе на свадьбу деньги копил?
— Ты.
— Кто с внуком по двору бегает, пока вы с работы приходите?
— Ты.
— Так вот, — сказал он. — А ты мне про бумагу.
Глеб закрыл лицо руками.
Я никогда не видела его таким. Он сидел, сгорбившись, с уткнутым в ладони лицом, и плечи у него мелко дрожали, а звуков не было никаких. Только скрип табурета и чужой кашель за стеной. Фёдор Степанович встал, подошёл тяжело и положил руку ему на затылок, как на голову маленького.
— Ну, ну, — сказал он. — Хватит. Хватит, сынок.
— Прости меня.
— За что?
— За то, что я проверял.
— Ничего. Ничего. Человеку положено знать, откуда он.
— Я думал, ты не знаешь.
— Знаю, — спокойно сказал старик. — С той ночи знаю. Мать твоя сказала, я заткнул ей рот, потому что нечего слушать. Что мне эти слова? Ты мой, и точка.
— А письма? Фотография?
— Я их видел. Давно. Положил обратно.
— Ты никогда не…
— Не что?
— Не жалел?
— О чём?
— Что растил чужого.
Фёдор Степанович убрал руку и повернулся к окну. Постоял, глядя на грядки.
— Не чужого, — сказал он наконец. — Единственного.
Я поднялась и вышла в сени. Мне казалось, что я здесь лишняя. На полке над рукомойником стоял зелёный пузырёк с каплями, лежало мыло в мыльнице, и висело полотенце с вышитыми петухами. Я взялась за дверной косяк и стояла, слушая, как в кухне что-то говорят, коротко, тихо, и ничего не разобрать. Потом услышала, как кто-то засмеялся. Дрожащим, неуверенным смехом, сквозь слёзы. Не поняла кто.
Внутри у меня всё размякло. Я привалилась лбом к косяку, дерево было тёплое, нагретое печкой, и пахло смолой.
Я вспомнила, как три дня назад сидела в машине с мокрыми руками, как держала бумагу, как не могла вдохнуть. Как смотрела на сына и искала, чьё у него ухо. Теперь мне было стыдно и странно легко одновременно, и обе эти вещи уживались во мне, не мешая друг другу.
Мы уехали, когда начало смеркаться. Фёдор Степанович проводил нас до калитки, вынес два пакета яблок, ещё тёплых от дневного солнца, и банку с солёными огурцами, закатанную в газету.
— Артёмке, — сказал он. — Скажи ему, пусть в выходные приезжает, я его в лес свожу. Грибы пошли.
— Скажу, — ответила я.
— А ты, — он кивнул Глебу. — Береги Инну. Хорошая она у тебя.
— Береги, — повторил Глеб тихо. — Пап.
— Что?
— Приезжай к нам в воскресенье. Обедать.
— Чего я там не видал.
— Приезжай.
— Ладно. — Старик махнул рукой. — Приеду. Только не с пустыми руками. Я тебе капусты привезу, мой кочан этого года такой, что в багажник не влезет.
Он улыбнулся. Улыбнулся Глеб, и я увидела, что у них обоих уголок рта едет вправо. Один и тот же. У мужчины, который ему не отец.
Я прикусила губу, чтобы не сказать вслух.
Глеб сел за руль, я рядом. Калитка закрылась. Фёдор Степанович стоял за ней, высокий, сутулый, с поднятой рукой, и фонарь над его воротами только что зажёгся, мягко, жёлтым светом, и превратил его в тёмный силуэт на фоне вечернего неба.
Мы тронулись.
Дорога шла по краю поля, и в стёклах отражались последние полосы заката, красные, как сок вишни. Глеб вёл машину тихо, не торопясь, и я смотрела на его руки на руле: широкие запястья, жёсткие пальцы, на костяшках белые шрамики. Это руки его отца, думала я. Не по крови, а по тому, как они держат вещи. Они у него научились. Перенял за тридцать с лишним лет в одной кухне, у одного стола, над одним огородом.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально.
— Не ври.
— Тяжело. Но нормально.
— Мне тоже.
— Как думаешь, ты ему скажешь про того человека? Про Анатолия?
— Нет.
— Почему?
— Он не спрашивал. — Глеб помолчал. — И я не хочу. Не сейчас. Может, потом, когда сам захочу. Или никогда.
— Ты не хочешь его найти?
— Не знаю. — Он усмехнулся. — Он, наверное, давно умер. Или забыл. Что мне с ним? Мне хватило и этого.
— Хватило.
— Хватило.
Мы ехали, и по бокам темнели поля, и далёкие огни деревень загорались одни за другими. Я приоткрыла окно, и в салон потянуло сыростью, запахом стерни и костра.
— Глеб.
— А?
— Больше не прячь ничего. Ни в бардачке, ни в голове.
— Не буду.
— Даже если страшно.
— Особенно, если страшно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он протянул правую руку, не отрывая взгляда от дороги, и накрыл мою ладонь. Я не стала ничего говорить. Только сжала в ответ.
Домой мы приехали, когда окна во дворе светились уже все подряд. Артём встретил нас в прихожей в растянутой футболке, с кружкой в руке.
— Вы где пропадали? Я вам звонил.
— У деда были, — сказал Глеб. — Привезли тебе яблок. И огурцов.
— О, огурцы. — Сын обрадованно полез в пакет. — Это дедовы? Они самые лучшие, ма, ты так не умеешь.
— Знаю.
— А что вы такие?
— Какие?
— Как будто с похорон.
— Нет, — сказал Глеб. — Не с похорон.
— А откуда?
— С чего-то другого. Расскажу потом. Дед просил, чтобы ты в выходные приезжал. По грибы.
— Серьёзно? Здорово. А ты с нами?
— Поеду.
— Класс.
Артём захрустел огурцом, и по прихожей разнёсся запах укропа и чеснока. Он стоял босой, на кафеле, и у него торчали уши, чуть вперёд, а на щеке, когда он ухмыльнулся, обозначилась ямочка. Левая. Я смотрела на него и думала: мой. Мой, мой, мой.
И это было не про кровь.
Ночью я не спала. Глеб спал рядом, ровно, спокойно, как не спал с лета. Дыхание у него теперь было другое, глубокое, без свиста, будто из груди вынули что-то лишнее.
Я встала, накинула кофту и вышла во двор. Было тихо, влажно. Звёзды висели над крышами редкие, блёклые, городские. Фонарь у подъезда горел вполсилы и мигал, как всегда по ночам.
Машина стояла на своём месте. Я подошла, открыла пассажирскую дверь. В салоне было тепло от дневного солнца и пахло яблоками, они лежали на заднем сиденье в двух пакетах, и их дух перебивал даже ёлочку.
Я села. Положила ладонь на бардачок.
Замок заедал. Я надавила, чуть вбок, как показывал Глеб, и крышка щёлкнула и опустилась. Внутри было пусто: техпаспорт, пачка салфеток, запасной ключ, ручка. Конверта не было. Я сама вчера отнесла его в ящик и положила под носки.
И вдруг подумала: может, не надо его хранить. Может, надо отдать. Не Глебу. Отцу. Не как улику, а как то, что стало общим.
Нет, не отдам. Пусть лежит, где лежит, пока не поймём, что с ним делать.
Я посидела ещё немного, слушая, как за стеклом шуршит ветер, как где-то хлопает форточка, как далеко проезжает последняя машина. Потом вынула из пакета яблоко, оттёрла его о кофту и откусила. Кислое, сочное, с холодным дном.
За спиной щёлкнула дверь подъезда.
— Ты тут? — Глеб стоял в куртке поверх майки, босой. — Замёрзнешь.
— Не замёрзну.
— Я проснулся, тебя нет.
— Пришла посмотреть.
— На что?
— На машину.
— Чего на неё смотреть?
— Не знаю. — Я протянула ему яблоко. — Откусишь?
Он сел рядом, на водительское, захлопнул дверь. Откусил. Пожевал. Помолчал.
— Кислое, — сказал он.
— Отцовское.
— Да. Его.
Он вернул мне яблоко, и мы сидели вдвоём в тёмной машине, как когда-то давно, в начале, когда у нас не было ни квартиры, ни сына, а было только место, где можно спрятаться от всех. Тихо работало, остывая, железо под капотом. Во дворе кто-то выбросил мусор, глухо стукнул бак.
— Знаешь, что я думаю? — сказал Глеб.
— Что?
— Что хорошо, что ты мыла машину.
— Это почему?
— Потому что я бы никогда не сказал сам.
Я не ответила. Только прислонилась виском к стеклу, холодному, влажному, и смотрела, как на капоте, под фонарём, медленно сохнет последняя капля вечерней росы, и как в ней, крохотной, отражается жёлтый свет.
Плати за наш банкет, у тебя зарплата позволяет выгулять всю родню! – наглел свекор, но официант принес чек лично ему в руки