Зоя Павловна принесла банку огурцов и не сняла туфли. Через десять минут Галина узнала, о чём говорили у подъезда её сын и бывший муж. И чья именно кухня уже поделена без неё.
Зоя Павловна принесла банку огурцов и не стала разуваться. Стояла в прихожей, прижимая трёхлитровую стеклянную тяжесть к груди, и смотрела куда-то мимо Галины, на вешалку.
— Проходи, — сказала Галина. — Чайник только что вскипел.
— Я ненадолго.
Зоя Павловна жила этажом выше сорок лет. За это время она ни разу не приходила «ненадолго». Она приходила с вязанием, с рецептом, с новостями из поликлиники, садилась на то место у окна, где табурет чуть короче остальных, и сидела до сумерек. А тут стоит в туфлях и держит банку, как щит.
Галина взяла банку. Холодное стекло было влажным, на крышке налипла укропная ниточка.
— Спасибо. Ты чего такая?
— Какая?
— Да вот такая.
Зоя Павловна наконец перевела глаза на неё. Белёсые, с красным ободком от возраста, но цепкие. Галина знала этот взгляд: так Зоя смотрела на кассиров, которые обсчитывали, и на участкового, который не приходил на жалобы.
— Чай давай, — сказала соседка. — Только сядем.
Она всё-таки разулась. Аккуратно поставила туфли носками к стене, подстелила под них газету, которая лежала у Галины на обувной полке, и прошла на кухню, как проходят в чужой дом, где ещё не решили, можно ли будет вернуться.
Галина достала две чашки. Одну с отбитой ручкой, которую берегла для себя, потому что от неё не жалко. Вторую нарядную, с золотым ободком. Поставила нарядную перед гостьей.
На подоконнике цвела герань. Красная, с тяжёлыми шапками, одна ветка перегнулась и упиралась в стекло. Каждое утро Галина её поправляла, и каждое утро ветка возвращалась обратно, как упрямый ребёнок.
— Красивая, — сказала Зоя, глядя на цветок и явно не видя его.
— Ещё бы. Двадцать лет на одном месте стоит.
— Вот и я про то.
— Про что?
Зоя Павловна обхватила чашку двумя ладонями. Чай ещё не налили, но она уже грелась о фарфор.
— Галя, ты меня знаешь. Я сплетни не ношу.
— Не носишь.
— А это не сплетня. Это я сама слышала.
Галина налила чай. Струя ударила в дно чашки слишком громко, и обе вздрогнули.
— Что слышала?
— Вчера вечером Артём приходил к подъезду. Ты на работе ещё была, а у них, у наших, всё выходит на одну лавочку, под мою кухню. Окно у меня открыто было, я тесто ставила. И он там сидел. Не один. С Виктором.
Галина поставила чайник на подставку. Аккуратно, ровно по кругу, где выцвела клеёнка.
— С отцом, — сказала она.
— С отцом.
— Ну и что. Сын с отцом посидели.
— Они про твою квартиру говорили.
На кухне стало слышно холодильник. Он гудел давно и неровно, с хрипотцой, и Галина всё собиралась позвонить мастеру. Теперь этот гул поднялся откуда-то из пола, заполнил рот, и пришлось сглотнуть.
— Что именно говорили?
— Я не всё разобрала. У меня уши не те, ты знаешь. Но слова «твоя» и «квартира» я слышала много раз. И что-то про «пока она в здравом уме». Это Виктор сказал. А Артём ему: «Пап, не так сразу». А тот: «Сразу, не сразу, а с оформлением тянуть нельзя».
Зоя замолчала, отпила чай и поморщилась, хотя чай не был горячим.
— Ещё что?
— Ещё твой сын сказал: «Мам не обидится, она добрая». И засмеялся. Не со зла. Так, нервно.
Галина смотрела на золотой ободок чашки, который ей подарили на пятидесятилетие. Подарил муж, ещё тогда, когда был мужем. Нет. Не тогда. Подарила сестра, Виктор в тот год уже жил у какой-то Светланы на другом конце города. Она поправила себя. Сестра. Просто сестра подарила.
— Галя.
— Я слышу.
— Я тебе не со зла.
— Знаю, Зоя.
Галина встала, подошла к подоконнику и поправила герань. Ветка упала обратно на стекло.
После ухода соседки банка с огурцами осталась стоять на столе. Крышка запотела изнутри, и огурцы за стеклом выглядели как в аквариуме: зелёные, с чёрными точками перца, чужие.
Галина мыла чашки. Сначала нарядную, потом свою. Вода была слишком горячей, но она не стала разбавлять. Пальцы покраснели и стали чужими.
Квартира досталась ей не по наследству и не по подарку. Это важно было помнить, особенно сейчас. Двухкомнатная, на четвёртом этаже панельного дома, с балконом, который так и не удалось застеклить до конца, потому что вечно не хватало то денег, то сил. Она получила её по очереди от завода. Двенадцать лет ждала. Жила в общежитии, потом снимала угол у старухи, потом у сестры на раскладушке. И когда пришёл ордер, она стояла в коридоре заводоуправления и не могла расписаться, потому что рука дрожала так, что ручка прыгала по бумаге.
Виктор тогда ещё был рядом. Он расписался за неё. Сказал: «Ну чего ты, Галка, это же наше». И она поверила в это «наше», потому что очень хотела.
Потом выяснилось, что «наше» не прописано нигде, кроме её слов. Муж оформил себе на другую женщину гараж, потом чужую дачу, потом уехал в соседний город и стал присылать открытки на день рождения сына. Артёму тогда было девять.
Она растила его одна. Брала подработки, вязала на заказ, мыла подъезды по утрам до смены. Не потому, что жаловалась. Просто хотела, чтобы у мальчика был свой угол, где можно разбросать машинки и не бояться, что кто-то придёт и всё заберёт.
У мальчика был свой угол. Вот эта комната, с обоями в синий кораблик, которые она клеила сама, стоя на табуретке и держа рулон зубами.
Галина закрыла воду. Вытерла руки о полотенце, повесила его ровно, углом к углу.
Кто-то в подъезде хлопнул дверью. Звук прошёл по лестнице, как камень по ступеням.
Она подошла к окну. Внизу, во дворе, лавочка стояла пустая. Дерево потемнело от дождей, на спинке кто-то процарапал чьё-то имя. Тут они и сидели вчера, пока она стояла в автобусе, прижатая плечом к чужой сумке.
Может, Зоя перепутала.
Нет. Зоя не путала. Зоя двадцать лет помнила, какого числа у кого в подъезде умерла собака.
Галина достала телефон и открыла переписку с сыном. Последнее сообщение было от него, позавчера: «Мам, ты как? Скучаю». Она ответила: «Хорошо, сынок. Приезжай в воскресенье, пирог испеку». Он поставил сердечко.
Сердечко. Она смотрела на красный значок и никак не могла понять, почему вдруг у неё стали мокрыми ладони.
— Он бы не стал, — сказала она вслух, пустой кухне.
Герань качнулась от сквозняка, хотя форточка была закрыта.
В воскресенье Артём приехал с цветами. Не с розами, с хризантемами, белыми, мелкими, из тех, что продают у метро в ведрах. Протянул ей на пороге и поцеловал в щёку, пахнув ветром и чужим одеколоном.
— Мам, я голодный как волк.
— Раздевайся.
Он стащил куртку, бросил на тумбу. Из кармана что-то глухо звякнуло, но Галина не стала смотреть.
Ему тридцать четыре, подумала она, и всё равно он всё так же бросает вещи на первую попавшуюся поверхность. В детстве она шла за ним и подбирала, потом перестала. Теперь снова подбирала глазами, молча.
— А Лиля где?
— Дома. Токсикоз у неё, мам, ты представляешь. Всё утро держится за раковину. Передаёт привет.
— Привет и ей.
Она поставила на стол пирог. С капустой, как любил. Корочка золотилась, от неё шёл пар, и по кухне плыл запах, от которого у неё самой на секунду закружилась голова.
Артём сел на своё место, у стены. Взял вилку. Покрутил в пальцах.
— Вкусно пахнет.
— Ешь.
Он ел, быстро, по-мальчишески, подбирая крошки со скатерти. Галина смотрела на его макушку, на залысину, которая появилась в этом году и которую он ещё не заметил, и думала: как же так. Как же это возможно, чтобы человек, который ест её пирог и подбирает крошки, говорил с отцом о том, пока она в здравом уме.
— Мам, ты чего не ешь?
— Я на работе перекусила.
— Ты опять на сухомятке. Я же просил.
— Не начинай.
Он рассмеялся, и в этом смехе она услышала то самое: нервное, лёгкое, чуть выше обычного. Так смеются люди, которые держат что-то за спиной.
— Артём.
— А?
— Как дела у вас с квартирой? С вашей.
Вилка замерла на полпути.
— Нормально. Платим. Хозяйка пока не поднимала.
— Съёмная ведь.
— Мам, мы же говорили. Пока снимаем, копим.
— А когда ребёнок родится, где жить будете?
Он положил вилку на край тарелки. Не бросил, положил, и по тому, как аккуратно это вышло, она поняла: готовился.
— Мы думали об этом.
— И что надумали?
— Ну, вариантов много. Лиля работает до декрета. Потом, конечно, будет сложнее. Ипотеку ей не дадут, с её справкой. Мне одному тоже не потянуть.
— И что тогда?
— Не знаю, мам. Не знаю.
Он взял чашку, глотнул, поморщился. Чай был горячий, она не успела разбавить.
— Мам, а ты не думала, что тебе одной много? Квартира большая.
Галина перебирала на скатерти крошки. Мелкие, золотые, от корочки. Собирала в горстку, отодвигала и снова рассыпала.
— Двухкомнатная, Артём. Не дворец.
— Я не про то. Одной убирать, одной платить за свет, за отопление. Ты же устаёшь.
— Я не жалуюсь.
— Знаю, что не жалуешься. Ты никогда не жалуешься.
Она подняла на него глаза. Он смотрел в чашку.
Главное было не заплакать. Это она знала твёрдо. Заплачет, и он бросится утешать, и разговор свернёт на «мамочка, ну что ты», и она ничего не узнает.
— Артём, — сказала она ровно. — Ты вчера отца видел?
Тишина получилась короткой. Но тугой, как натянутая бельевая верёвка.
— Нет. С чего ты взяла?
— Так.
— Мам. Я не видел папу. Мы два месяца не созванивались.
Он сказал это быстро и громко. И сам услышал, что быстро и громко, потому что чуть дёрнул плечом.
— Ладно, — сказала Галина.
— Что «ладно»?
— Просто ладно. Ешь пирог.
Она встала, подошла к плите, поставила чайник, чтобы повернуться к нему спиной. Руки сами нашли край столешницы и вцепились. Пришлось разжимать по одному, пальцем за пальцем.
Он соврал.
Не про что-то большое. Про вечер, про лавочку, про разговор. Но соврал ей в лицо, глядя в тарелку, как в детстве, когда она находила под кроватью разбитую вазу.
В детстве она его прощала. Всегда прощала.
— Мам?
— Что?
— Ты обиделась?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Чайник засвистел. Она сняла его с огня и налила воды в заварник, и струя, как и тогда, с Зоей, ударила слишком громко.
Дома после его ухода было слишком тихо. Галина стояла посреди прихожей, и ей казалось, что тишина исходит от обоев, от лампочки, от самих половиц.
На тумбе лежала его куртка.
Она не заметила. Он ушёл в одной толстовке, торопясь, потому что Лиля написала, что ей плохо, и уже внизу, во дворе, наверное, вспомнил про куртку, но возвращаться не стал, решил, что заберёт в следующий раз.
Галина подняла её. Куртка пахла табаком и чем-то кислым, чужим, мужским. Не его одеколоном. Тяжело, душно, как в прокуренной машине.
Она не собиралась ничего искать. Просто хотела повесить на вешалку.
Но из внутреннего кармана торчал край сложенной бумаги, и пальцы сами его вытянули.
Лист в клетку, вырванный из блокнота. Почерк Виктора. Она знала его, этот почерк: наклон вправо, закорючка у буквы «д», ровные строчки, как у человека, который всю жизнь заполнял накладные.
«Дарственная, — читала она. — Нотариус, не позже месяца. Согласие на продажу после. Снять ей что-нибудь в Хлебникове, рядом с Тамарой».
Тамара. Её сестра. Живёт в посёлке, где автобус ходит дважды в день и где нет ни аптеки, ни нормальной больницы.
«Для ребят это шанс, — читала она дальше. — Сейчас или никогда. Не давить. Мягко. Сказать, что для её же блага».
Внизу, другой ручкой, детским размашистым почерком сына: «Пап, а если она не согласится?»
И под этим, снова рукой Виктора, с нажимом: «Согласится. Она всегда соглашалась».
Галина стояла с этим листом и смотрела на последнюю строчку.
Она всегда соглашалась.
Это было правдой. Вот в чём беда: это было сущей правдой, от первого слова до последнего. Она соглашалась, когда муж уезжал на «две недели» и не возвращался. Соглашалась, когда сын просил на мотоцикл. Соглашалась, когда Лиля, на первой встрече, сказала, что Галина Сергеевна слишком суровая и надо быть помягче с мальчиком.
Соглашалась и когда не хотелось. Когда не могла. Когда горло сжималось от слова «да», как от куска сухого хлеба.
Галина сложила лист по старым сгибам. Вернула в карман. Повесила куртку на вешалку, на крючок у двери, где она висела всегда.
Потом села на тумбу и сидела, пока не стемнело.
На следующий день она отпросилась с работы. Сказала, что к врачу. Начальница, молодая и вежливая, ничего не спросила, только кивнула.
Галина поехала к Нине.
Нина когда-то работала бухгалтером на заводе, потом перешла в нотариальную контору секретарём, потом ушла на пенсию и теперь выращивала на балконе помидоры в вёдрах. Они не виделись года три, но Нина открыла дверь так, будто ждала.
— Галка. Заходи. Ты бледная как мел.
— Я не по делу. Я посоветоваться.
— Все по делу. Садись.
На кухне у Нины пахло укропом и сухой землёй. Из окна тянуло горячим асфальтом. На подоконнике стояли ряды стаканчиков с рассадой, и в каждом торчала бумажка с названием сорта.
— Рассказывай.
Галина рассказала. Не всё. Про соседку, про лавочку, про пирог, про лист в куртке. Нина слушала молча, подперев щёку кулаком, и только на слове «Хлебниково» чуть прищурилась.
— Это он хорошо придумал, твой Виктор.
— Что именно?
— Хлебниково. Подальше от всех. Чтобы ты там сидела и ни с кем не советовалась.
— Нина.
— Что Нина? Я его, красавца, помню. Он на заводе в отделе снабжения любую бумагу мог провести так, что комар носа не подточит.
Галина молчала.
— Слушай внимательно, — сказала Нина, придвигая стул. — Дарственная. Это когда ты своей рукой, добровольно, отдаёшь квартиру. Назад не вернуть, понимаешь? Вообще. Подписала, и ты там никто. Гостья.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, это бумага. А это ключ. Вот этот ключ в твоём кармане, он больше не твой. И если невестка твоя завтра скажет «Галина Сергеевна, нам надо место для детской», ты не спорь, ты уже в гостях.
— Артём не такой.
— Артём, может, и не такой. А жизнь у него какая будет, ты знаешь? Ипотека, ребёнок, Лиля эта. А у Лили, может, мама есть или сестра, которым тоже в чём-то нужно помочь. Ты на всех не рассчитывай.
— Что мне делать?
Нина встала, подошла к плите, налила воды в заварник.
— Ничего не подписывай. Это раз. Если будут давить, говори: подумаю. Это два. Если совсем прижмут, приходи, я с тобой пойду к нотариусу, пусть сам тебе объяснит.
— Я не хочу, чтобы это было так.
— Знаю.
— Он мой сын.
— Знаю, Галя.
Нина поставила перед ней чашку. Обычную, без золотого ободка, с трещиной на боку.
— Пей.
Галина пила, и чай был сладкий, слишком сладкий, с лимоном, который Нина добавила не спрашивая.
— Мне стыдно, — сказала она вдруг, глядя на трещину.
— За что?
— Что я соседке поверила. Не ему.
Нина помолчала. На подоконнике кто-то из стаканчиков наклонился и упал, рассыпав землю.
— Это не стыдно, — сказала она наконец. — Это больно. Разные вещи.
Вернувшись домой, Галина первым делом открыла нижний ящик комода. Там лежали документы: аккуратная папка с резинкой, вся в закладках её же рукой. Ордер, свидетельство, квитанции за много лет. Она никогда не выбрасывала квитанции, и сын над этим смеялся: «Мам, ну кому они нужны?»
Она достала их, разложила на кровати. Жёлтые, серые, розовые бланки, старые, с расплывшимися печатями. Взяла один. Вспомнила: в тот год сломалась труба, и она, в халате, с вёдрами, выбегала в подъезд, потому что вода текла по стене соседей снизу.
Взяла другой. В тот год Артём поступал в институт, и она впервые за долгое время купила себе новые сапоги, а потом полгода стыдилась.
Вот они, её сорок лет. Бумажки.
Всё это не читалось ни в чьих глазах как жизнь. Для Виктора это была просто недвижимость. Для сына, может быть, будущая детская. Для чужих людей, нотариусов и риелторов, строчка в реестре.
А для неё это были стены, которые она знала на ощупь. Вот здесь обои отходят, потому что она задела их стулом в тот самый вечер, когда он ушёл. Вот здесь на косяке чёрточки: Артёму пять, семь, девять. Дальше она перестала мерить, потому что он сказал, что уже взрослый.
Она встала, подошла к косяку. Чёрточки были на месте. Синей ручкой, с датами, которые не разобрать без очков.
В дверь позвонили.
Галина вздрогнула, выронив бланк. Он лёг на пол, как лист.
Она не пошла открывать сразу. Постояла в прихожей, послушала, как кто-то по ту сторону переминается с ноги на ногу.
— Кто?
— Это я, Галя. Зоя.
Галина открыла.
Зоя Павловна стояла на коврике, и на этот раз без банки, без вязания, только с одним ключом в ладони. Маленьким, потёртым, на кольце из проволоки.
— Я свой от твоей квартиры принесла. Когда ты уезжала в санаторий, я цветы поливала. Помнишь?
— Помню.
— Он у меня лежал с тех пор. Я забыла. А вчера вот вспомнила и подумала: надо отдать. Мало ли.
— Зоя, ты что.
— Ничего. Просто не хочу, чтобы у кого-то в подъезде был ключ от твоей двери. Вдруг не только у меня.
Галина взяла ключ. Он был тёплым от ладони.
— Мне кажется, у меня больше никого нет, — сказала она.
— У тебя есть сын.
— Есть.
— И у тебя есть я. Это тоже кое-что.
Зоя Павловна повернулась и пошла к лестнице. Спина у неё была прямая, как у школьницы. Только шаг стал короче, чем раньше.
Артём позвонил через три дня. Голос был напряжённый, с хрипотцой, как у человека, который не спал.
— Мам, я заберу куртку.
— Заходи.
— Я сейчас.
Он пришёл через двадцать минут. Без цветов. Позвонил, хотя ключ у него был, и она услышала звонок и почему-то не сразу пошла к двери. Подождала, пока он позвонит второй раз.
Открыла. Он стоял с красными глазами. Под левым торчал мелкий сосуд, как красная нитка.
— Привет.
— Привет. Куртка на вешалке.
Он не взял. Остался на пороге, мял в руках ключи от машины.
— Мам, я хотел поговорить.
— Проходи на кухню.
Они сели друг напротив друга. Чай она наливать не стала. На столе стояла банка Зоиных огурцов, нетронутая, с побелевшей от конденсата крышкой.
— Мам, ты нашла листок.
Это был не вопрос.
— Нашла.
— Прочла?
— Прочла.
Он опустил голову. Руки, которые она знала до последней линии, дрожали, и он зажал их коленями.
— Мам, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ты думаешь, что мы хотим тебя выгнать.
— А вы не хотите?
— Нет! Господи, нет. Мам. Это папа придумал. Он приехал, начал говорить, что для нас это шанс, что ты ничего не теряешь, что в Хлебникове воздух, что тётя Тамара рядом.
— А ты?
— Я говорил, что не надо так. Я говорил: «Пап, ну как же так». Но он сказал: «Подумай про сына. Про своего, который родится».
Галина молча смотрела на него.
— И ты подумал.
— Мам.
— Подумал или нет?
Он поднял голову. Глаза были мокрые, и он не стал их вытирать.
— Подумал, — сказал он тихо. — Но я не хотел. Я просто… Лиля плачет по ночам. У неё токсикоз, у неё работа, мы вот-вот останемся без жилья. Хозяйка квартиры сказала, что продаёт. Ты не знала?
— Нет.
— Мы тебе не говорили. Не хотели расстраивать.
— Не хотели расстраивать, — повторила Галина и почувствовала, как слова расползаются во рту, как мокрая бумага. — Так ты мне не сказал, что вас выселяют. Зато с отцом обсудил, как выселить меня.
— Мам!
— Я не кричу.
— Лучше бы кричала.
Она не стала кричать. Подошла к плите, налила воду в чайник, включила. Голубой огонь лизнул дно.
— Артём, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты помнишь, как мы в этой квартире жили, когда папа ушёл?
— Помню.
— Что ты помнишь?
— Ты мыла подъезды. Я просыпался, а тебя нет. Я думал, ты ушла. Потом слышал, как ведро гремит, и успокаивался.
— Ты это помнишь.
— Мам.
— А сколько тебе было, когда я первый раз сказала «потерпи», потому что не на что купить ботинки?
— Мам, не надо.
— Надо. Мне надо, чтобы ты это услышал. Я не для того мыла подъезды, чтобы мне потом выдали комнату в Хлебникове.
Она повернулась. Он плакал, уже не скрываясь, и плечи у него ходили ходуном. Ему было тридцать четыре, и он плакал как в девять.
И ей захотелось подойти. Обнять. Сказать: ладно, сынок, ничего, разберёмся. Всё в ней, каждая клетка, тянулась к нему, как к огню.
Но она стояла у плиты, держа в руке кружку с отбитой ручкой, и не двигалась.
— Мам, прости.
— Я тебя не виню.
— Правда?
— Правда. Я не виню тебя в том, что ты любишь жену и боишься за ребёнка. Но ты должен понимать: я тебе ничего не дам подписывать. Ни дарственную, ни что-либо ещё. Пока я жива.
— Я и не прошу.
— Теперь не просишь.
Он вздрогнул, как от пощёчины.
— Мам, я виноват. Я знаю. Но я готов всё исправить.
— Как?
— Не знаю. Скажи как.
Она смотрела на него долго. Чайник зашумел, потом свистнул, потом замолчал, потому что она выключила газ, не оглядываясь.
— Привези Лилю, — сказала она. — В воскресенье. Без отца. Мы поговорим втроём.
— Хорошо.
— И забери куртку.
Он встал, прошёл в прихожую, снял её с вешалки. Постоял, уткнувшись лицом в воротник. Потом оделся и вышел, тихо, как выходят из комнаты, где спит больной.
Галина стояла посреди кухни. Руки, наконец, перестали дрожать.
И тогда она заметила на тумбе в прихожей рулетку.
Жёлтую, строительную, с поцарапанным корпусом. Она не была её.
Галина подошла и подняла. Тяжёлая, холодная, с вытянутым на пять сантиметров жалом. На крышке было нацарапано: «В.С.»
Виктор Семёнович.
Рулетку он оставил не на тумбе. Он оставил её в комнате с синими обоями, на подоконнике, за шторой. Она нашла её только сейчас, потому что, поднимая куртку, зацепилась за штору и увидела жёлтый блеск.
Значит, он был в квартире.
Она пошла по комнатам. В спальне всё на месте. В комнате сына, с обоями в синий кораблик, на стене карандашные отметки: чьей-то чужой рукой, ровно через каждый метр, с цифрами. Цифры были свежими, графит ещё блестел.
Кто-то мерил стены.
Галина прислонилась лбом к косяку, там, где чёрточки. Осторожно, чтобы не стереть ни одной.
У Артёма был ключ. Артём один раз приходил, пока она была на работе, три недели назад, помочь с краном на кухне. Привёл с собой отца. Или отец пришёл сам, с его ключом.
Она не знала. Не хотела знать.
Но цифры на стене были написаны карандашом. Сотрутся тряпкой.
Она взяла тряпку.
Виктор пришёл в пятницу, без звонка. Просто позвонил в дверь, и она открыла, потому что знала, что это он. Только он так звонил: коротко, нетерпеливо, с нажимом, как человек, привыкший, что ему открывают.
За сорок лет он почти не изменился. Седой, плотный, в коричневой куртке, которая пахла машиной и чем-то сладковатым, дешёвым. Лицо красное, обветренное, глаза голубые, как были, быстрые и чуть влажные.
— Привет, Галя.
— Здравствуй.
— Можно?
— Нельзя.
Он усмехнулся, не обидевшись.
— Ну, ты даёшь. Двадцать пять лет не виделись, а ты в дверях держишь.
— Мы виделись. На выпускном.
— Это же пять лет назад.
— Что тебе нужно, Виктор?
Он шагнул вперёд, не дожидаясь приглашения, и она не отступила. Он остановился в полушаге, и тогда она почувствовала запах его одеколона. Тот самый, сладковатый, из прошлой жизни.
— Я за рулеткой.
— За рулеткой.
— Забыл тут у тебя.
— Когда?
— В прошлый раз. Когда с Артёмом приходили.
— С Артёмом ты не приходил. Сын сказал, что один.
Виктор пожал губы.
— Ну, значит, я сам.
— У тебя ключ был?
— Артём дал.
— Мой сын тебе дал ключ от моей квартиры.
— Галя, не надо так. Мы не воровать пришли.
— А что делать?
Он поморщился, как от зубной боли.
— Давай на кухне поговорим. Не в дверях.
Она посмотрела на него. Потом на его руку, на толстое обручальное кольцо, которое он носил, хотя жил с другой. Потом на его глаза.
— Рулетка в комнате, — сказала она. — Иди бери.
Он прошёл в комнату, постоял там, и она слышала, как скрипнула половица. Потом вышел с рулеткой в руке.
— Ты стены стёрла.
— Стёрла.
— Зря. Я бы цифры записал.
— Я знаю.
Он сел на кухне без приглашения, на её место, у окна. Положил рулетку на стол.
— Значит, Артём тебе всё рассказал.
— Не он. Соседка.
— Зойка, что ли? Старая сплетница.
— Не смей.
Голос у неё вышел ровный и низкий, чужой. Виктор осёкся.
— Ладно. Не буду. Слушай, Галя. Давай как взрослые люди. Я не враг тебе. Я хочу, чтобы у сына был шанс.
— У сына есть мать с квартирой. Это уже шанс.
— Ты не понимаешь. Он молодой, ему нужно своё.
— У него будет своё. Заработает.
— Когда?
Она не ответила.
— Вот, — сказал Виктор тихо, почти ласково. — Ты думаешь, ты ему мать. А ты ему камень на шее.
Что-то хрустнуло внутри, но не громко, как сухая ветка под снегом.
— Повтори.
— Я не со зла. Я правду говорю. Сидишь тут одна, в трёх стенах, и держишь жилплощадь, а у молодых ни кола ни двора. Нормально это?
— Это моё.
— А его чьё? Чужое?
— Его собственное. Заработанное.
— Чем?
— Руками, Виктор.
Она встала, подошла к окну. На подоконнике красные шапки герани дрожали на сквозняке. Ветка упала на стекло.
— Я её купила за двенадцать лет ожидания. Я на этой кухне ночами сидела, когда он болел. Я эти обои клеила, когда ты уже у Светланы жил.
— Старые счёты.
— Это не счёты. Это жизнь.
— Галя, мы оба уже немолодые.
— Говори за себя.
Его лицо дёрнулось. Голубые глаза стали стеклянными.
— Ты всегда была упрямой.
— Всегда была? Ты со мной четырнадцать лет жил. Ты меня знал?
— Знал.
— Нет. Ты знал, что я соглашаюсь. Это разные вещи.
Она повернулась к нему лицом. Руки лежали на подоконнике, и по краю пальцев бежал тонкий, ровный холод от стекла.
— Забирай рулетку и уходи.
— Галя.
— Уходи.
— Подумай. Не торопись. Я не к спеху.
— Я подумала.
Виктор встал. Взял рулетку, сунул в карман. Помедлил у порога.
— Он ведь мой сын тоже.
— Вот именно, — сказала она. — Твой тоже. Только растила я.
Дверь закрылась мягко, без хлопка. Он всегда закрывал двери тихо, как будто боялся разбудить кого-то.
Галина стояла в прихожей, и в тишине, которая наступила после, она впервые за много дней услышала, как гудит холодильник. Ровно. Привычно. Как гудел все эти годы.
В воскресенье Артём привёз Лилю.
Лиля вошла в квартиру осторожно, придерживая живот, на котором уже начинала проступать округлость под просторным платьем. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с косой, заплетённой небрежно, наспех. Не накрашенная. Такой Галина её видела первый раз.
— Здравствуйте, Галина Сергеевна.
— Здравствуй, Лиля. Проходи.
— Я принесла вам… — Лиля замялась и протянула пакет. Там лежали мандарины, кривые, неровные, из тех, что берут с развала, не глядя. — Не знаю, любите ли.
— Люблю.
Это была правда. Она любила мандарины всю жизнь, с детства, и никто никогда не догадывался их принести.
Они сели на кухне втроём. Галина поставила чайник, три чашки, пирог, который испекла рано утром, ещё до света. Не сказала себе, зачем. Просто месила тесто, а руки были заняты.
Лиля не притронулась к пирогу. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на скатерть.
— Галина Сергеевна, я хочу сказать первой.
— Говори.
— Я знаю про разговор с Виктором Семёновичем.
— Знаешь?
— Артём вчера ночью мне всё рассказал. Мы до утра сидели. Я… — Она запнулась, сглотнула, прижала ладонь ко рту, и Галина поняла, что это не волнение, а тошнота. — Простите. Секунду.
Она выбежала в коридор. Через минуту вернулась, бледная, с мокрым лицом.
— Я не знала, — сказала она. — Клянусь вам. Если бы знала, не позволила бы.
— Я тебе верю.
— Мы не такие люди.
— Знаю.
— Правда?
— Лиля, — сказала Галина. — Ты сейчас носишь ребёнка. Я в это время тоже много плакала. Не от горя. Просто так, от всего.
Лиля кивнула, часто, как испуганная птица.
— Я хочу вам сказать, что нам не нужна ваша квартира.
— Нужна, Лиля. Не лукавь.
— Нет. Не так. Нам нужно жильё. Но не такой ценой.
— Какой?
— Чтобы вы… чтобы вас… — Она не договорила.
Артём сидел молча, смотрел на мать и жену, и по его лицу бежала тень, как облако по полю.
— Мам, — сказал он. — Мы с Лилей решили. Мы уедем к её маме на полгода. У неё дом в области. Пока не накопим на первый взнос.
— Это не выход.
— Выход.
— Лиля, тебе рожать. Тебе нужна больница рядом.
— Там есть.
— Далеко.
— Всё равно.
Галина посмотрела на них. На эти две склонённые головы, русую и тёмную. На руки: его, лежащие на столе, и её, прижатые к животу.
Она знала это чувство. Оно живёт где-то за грудиной и не уходит, даже когда ты уже всё решил.
— Подождите, — сказала она.
Встала. Ушла в комнату. Достала из нижнего ящика комода свою папку, с резинкой, с закладками. Нашла нужный лист и вернулась.
— Вот.
Положила на стол между ними.
— Что это?
— Книжка. Сберегательная. Старая. Я её не трогала с тех пор, как ты в институт поступил. Там немного. Это не вам на квартиру. Это на врача, на коляску, на что-нибудь.
— Мам, я не возьму.
— Возьмёшь.
— Мам.
— Артём. Я не дарю квартиру. Я даю книжку. Чувствуешь разницу?
Он смотрел на неё, на книжку, снова на неё.
— Чувствую.
— И ещё одно. Если вам тесно или тяжело, приезжайте. На неделю, на месяц. В твою комнату. Но это не ваша комната. Это моя квартира, а вы мои гости, которых я рада видеть. Понимаешь?
— Понимаю.
— Лиля?
— Понимаю, Галина Сергеевна.
— Тогда пейте чай. Остынет.
Они пили чай. Молчали. За окном шумел двор, кто-то хлопал ковром, ребёнок кричал: «Не буду!»
И в этой тишине Галина услышала, что она не простила. Не до конца. Не окончательно. Это сидело в ней, как заноза под кожей: почти незаметно, но стоило нажать, и больно.
Может быть, это пройдёт. А может, нет.
— Мам, — сказал Артём, вставая из-за стола. — Можно, я цветок твой поправлю?
— Какой?
— Герань. Ветка опять упала.
Он подошёл к подоконнику, поднял ветку, подпер её спичечным коробком, который лежал тут же, под листьями. Она уже сто раз так делала, и сто раз коробок падал.
— Вот. Теперь держится.
— Упадёт.
— Не упадёт.
Он посмотрел на неё через плечо. И в его глазах она увидела того мальчика с синими обоями, с машинками, с разбитой вазой под кроватью. Виноватого. Готового сделать что угодно.
И ничего не сказала.
Они уехали вечером. Лиля обняла её у двери, быстро, неловко, прижавшись щекой к плечу. От неё пахло мандариновой коркой и чем-то детским, молочным.
Артём задержался на пороге.
— Мам. Ключ.
— Что ключ?
— Я его верну.
Он достал из кармана связку, снял один, маленький, с красной ленточкой, и протянул ей.
— Не надо.
— Надо. Я не хочу, чтобы он был у меня, пока я сам не заслужу.
— Артём.
— Пожалуйста.
Она взяла. Ключ был тёплым, как вчера у Зои.
— Приходи в воскресенье.
— Позвоню в дверь.
— Позвони.
Он улыбнулся, неуверенно, одним уголком рта, и пошёл вниз по лестнице. Она слушала, как стихают шаги, считая этажи. Четвёртый, третий, второй, первый.
Дверь подъезда хлопнула.
Галина закрыла замок, обошла квартиру. Прошла по комнатам, везде, как будто проверяя, всё ли на месте. Кухня, спальня, комната с синими ккорабликами. На косяке чёрточки. Тряпка стёрла цифры, но не стёрла и не могла стереть другого, что осталось.
На кухне стояла банка огурцов. Нетронутая. Она взяла её, открыла, и по кухне поплыл запах укропа, холодный, острый, настоящий.
Она взяла вилку, подцепила один огурец и откусила. Хрустнул он громко, на весь дом.
Вкусно. Зоя всегда клала много чеснока.
Галина взяла две чашки, нарядную и свою, с отбитой ручкой, и пошла наверх. Постучала. Дверь открылась сразу, словно её ждали.
— Заходи, — сказала Зоя Павловна. — Чайник только что вскипел.
Они сели на кухне у Зои, у окна. На подоконнике, среди банок с рассадой, торчала чья-то чужая, непонятная веточка в стакане. Ни слова не говорили. Пили чай, смотрели во двор.
Внизу на лавочке сидели двое мальчишек и что-то делили. Один отнимал у другого телефон. Другой не отдавал.
— Дерутся, — сказала Зоя.
— Мирятся.
— Кто знает.
Галина обхватила чашку двумя ладонями и поняла, что в этом тепле и в этой тишине она уже не одна. Просто не уверена, надолго ли.
На столе между ними лежал маленький ключ с красной ленточкой. Они обе на него не смотрели.
В воскресенье в дверь позвонили. Один раз. Коротко, неуверенно. Галина вытерла руки о фартук и пошла открывать.
Невеста вернула кольцо из-за пункта в брачном договоре