Тридцать лет Глеб не бегал никуда, а в среду побежал. Вера слышала в трубке странный звон и чужой женский голос, а соседка по даче прислала снимок. В четверг она поехала проверить, что за форточки он там смотрит.
В среду утром Глеб торопился. Вера слушала это в телефонной трубке, стоя посреди сестриной кухни среди коробок, и не узнавала собственного мужа.
— Верунь, я побежал, — сказал он, и дыхание у него сбилось, будто он только что взбежал по лестнице. — Потом перезвоню.
— Куда ты побежал?
— На дачу. Там это… форточки надо проверить.
— В среду?
— Отгул же. Чего ему зря пропадать. Всё, Верунь, потом.
Перед самым щелчком в трубке что-то звякнуло, тонко и коротко, как звенит стекло, если поставить его на другое стекло. Вера ещё секунду держала телефон у уха. В кухне пахло обойным клейстером и мокрой газетой, на подоконнике сох половик, а по полу тянулся удлинитель, на который Тамара вешала всё подряд.
Тридцать лет Глеб выходил из дома на десять минут позже, чем следовало, и всё равно приходил вовремя. Он не бегал. Даже к отходящему поезду он шёл так, будто поезд обязан его подождать, и поезд, надо сказать, ждал.
— Ну? — Тамара сидела на перевёрнутом ведре и разворачивала газету с блюдец. Волосы она повязала выцветшей банданой, а на локте у неё белело пятно извёстки. — Живой твой?
— Живой. Поехал на дачу.
— В будний день? — блюдце звякнуло о другое блюдце. — Он у тебя на дачу по выходным ездит, как в церковь. Слышь, Вер, что он там забыл?
— Форточки, говорит.
— Форточки, — повторила Тамара тоном, каким повторяют цену на огурцы в декабре.
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Я слушаю, как мужик врёт и не краснеет. Ладно, не обращай внимания, я языком мелю, у меня от пыли мозги набок.
Вера не ответила. Она смотрела на блюдце в руках сестры, на синий ободок и выщербинку у края, и ей почему-то хотелось, чтобы выщербинка была другой формы.
Подозрение появилось у неё не сегодня. Оно появилось в воскресенье, когда Глеб впервые за много лет не спросил, где она была в субботу.
В то воскресенье Вера мылась долго. Горячая вода шла из старого смесителя рывками, то обжигая, то остывая, и она стояла под ней, пока пальцы не сморщились, как после стирки.
Договор лежал в сумке, в чехле от планшета, сложенный вчетверо. Ключ на брелоке без надписи прятался в боковом кармане. Одна комната на втором этаже, окно во двор, где росла липа, и хозяйка, которая не задала ни одного лишнего вопроса. Вера подписала бумагу накануне, а мужу сказала, что ездила за тканью для штор.
Когда она вышла из ванной, обмотав голову полотенцем, Глеб стоял в коридоре с двумя чашками. Одну он молча протянул ей.
— Пей, остынет.
— Что это?
— Чай. С мятой.
— Мята же кончилась.
— Я у Нины Павловны занял. — Он помолчал. — Ты хорошо выглядишь.
— Я мокрая.
— Всё равно.
Он ушёл на кухню, и Вера слышала, как он двигает табуретку, как открывает дверцу шкафа, в который ему было незачем заглядывать. Раньше он спросил бы: ну и где ты вчера пропадала, показывай свою ткань. Глеб любил выспрашивать по мелочам, не из ревности, а из хозяйской привычки знать, где что лежит. А тут сделался мягким, как размоченный хлеб.
Вот так, наверное, и выглядит нечистая совесть, решила Вера. Человек становится добрым. Она сама удивилась, как быстро это пришло ей в голову, и ещё быстрее устыдилась: в её сумке лежала бумага, но добрее от неё она не стала.
За что вообще уходят? Вера много раз пыталась объяснить это Тамаре, и каждый раз выходило нелепо. Не было ни крика, ни чужих духов на рубашке, ни разбитой посуды. Было крыльцо.
Крыльцо на даче, четыре ступеньки и шаткая терраса, по которой в сентябре гулял сквозняк. Вера сидела там в шали и чистила яблоки, а Глеб говорил из дома: надо бы застеклить. Потом, говорил он. К следующему лету.
Это «потом» она слышала столько лет, что оно перестало быть словом и стало звуком вроде скрипа половицы. Когда-то она взяла тетрадный лист и нарисовала веранду: окна в мелкую клетку, лавку у стены, стол и яблоню в окне. Глеб приколол листок магнитом к холодильнику и сказал: вот к осени сделаем. Осень прошла. Лист висел, желтел по краям, и однажды его просто не стало. Вера не спрашивала, куда он делся. Сама, наверное, сняла.
Из-за веранды не уходят. Она это понимала. Уходят из-за того, что в какой-то день замечаешь: ты говоришь с человеком, а он отвечает в сторону, как в соседнюю комнату, где его ждёт что-то поважнее.
В субботу Глеб тоже уезжал на дачу. Вернулся поздно, с пластырем на большом пальце, и сказал, что зацепил косой. Какая коса в конце августа, Вера тогда не подумала. Она вообще ни о чём не думала, потому что у неё лежала в сумке бумага, а такие вещи занимают всю голову.
В понедельник он вынес её сумку к машине и сам открыл багажник. Утро стояло серое, влажное, пахло прелыми листьями из соседнего двора, и Глеб, вместо того чтобы суетиться, как обычно, замер у открытой дверцы.
— До пятницы? — спросил он. — Ты точно до пятницы?
— Тамаре помощь нужна. Она одна с коробками.
— Я думал, может, подольше побудешь.
— До пятницы, Глеб.
Он кивнул так, будто получил нужную цифру, и поцеловал её в висок. От него пахло не одеколоном. Пахло чем-то свежим, смолистым, как в лесу после рубки, и Вера решила, что это новый гель для бритья. Она ещё подумала: надо же, какой старательный.
Только сейчас, на сестриной кухне, слушая затихающий звон в трубке, она вспомнила, что Глеб не пользуется гелем.
Вечером Тамара накормила её пельменями из пачки и отодвинула сковороду так, будто собиралась воевать.
— Ешь. Тебе надо, ты зелёная.
— Я не хочу.
— Я не спрашивала, хочешь ты или нет.
Вера ела. Пельмени были пресные, Тамара вечно забывала про соль, зато от тарелки шёл пар, и можно было смотреть на него, а не на сестру. За окном загорались окна напротив, в одном из них кто-то гладил бельё, и тень от утюга ходила по занавеске туда-сюда.
— А ты ему звонила? — спросила Тамара.
— Не берёт.
— Ага.
— Что «ага»?
— Ничего. Просто «ага». Отгул у человека, у человека форточки.
— Тома.
— Всё, молчу. Ем, значит, молча.
Телефон загудел на столе, развернулся по клеёнке и остановился боком. На экране высветилось: «Нина Павловна дача». Вера сначала не поняла, зачем соседка звонит ей в будни, а потом поняла сразу, всем нутром, и ладонь у неё стала мокрой.
— Алло.
— Верочка, милая моя, ты не спишь? Я тебя не разбудила? Я ведь долго думала, звонить или нет, это не моё дело, я сама себе говорю: Нина, не лезь. Но я же вижу.
— Что вы видите, Нина Павловна?
— Глеб твой приехал. Рано, ещё роса стояла. И не один, милая моя, не один. С грузовичком каким-то, белым, а с ним женщина. В платке такая, шустрая, командует. Они что-то из кузова таскали, в одеялах завёрнутое, большое, как двери. Таскали и таскали. А он смеётся.
— Смеётся?
— Я его лет двадцать смеющимся не видела. Он у тебя, Верочка, человек сдержанный, а тут хохочет, как мальчишка. И меня попросил: Нина Павловна, не говорите Вере, я потом сам. Но как же не говорить? Я бы себе не простила.
Вера молчала. Тамара перестала жевать и смотрела на неё через стол, не мигая.
— Верочка, ты слышишь?
— Слышу.
— Я сейчас фотографию пришлю. Я через забор сняла, плохо вышло, у меня эти телефоны…
Фотография пришла через минуту. Вера увеличила её двумя пальцами. Женщина стояла к кадру боком, в косынке и в рабочих перчатках, и держала за край что-то прямоугольное, укутанное в одеяло. На траве лежала рейка, а за её плечом виднелся край Глебовой куртки. Больше ничего не разобрать. Серое, размытое, чужое.
— Покажи, — сказала Тамара.
Вера повернула телефон. Сестра вгляделась, пожевала губами и, к удивлению Веры, не выдала ни одной шутки.
— Платок, перчатки, — сказала она наконец. — Для баб, которые любовников завели, одеваются не так, согласись.
— А как они одеваются?
— Откуда я знаю. Но не в перчатках же.
— Ты меня утешаешь?
— Я себя утешаю. Мне, Верка, самой страшно.
Вера отодвинула тарелку. Пельмени остыли и слиплись, и жир на бульоне стал белым, как парафин. Она подумала: у меня в сумке лежит договор. Я собралась уйти. Какое право я имею на этот холод под рёбрами?
Но холод был, и с правом он не считался.
Она позвонила Глебу ещё три раза. Он не брал. На четвёртый сбросил, и через минуту пришло сообщение, короткое, будто писал он на бегу: «Занят. Вечером позвоню. Ты у Тамары побудь, не торопись домой. Прошу».
Вера перечитала слово «прошу» несколько раз. За тридцать лет Глеб просил её о чём-нибудь раза три, и обычно это касалось носков, которые она не успела постирать. Сейчас он просил не приезжать. Он просил так, как просят о чём-то настоящем.
— Он тебе что-то объяснил? — спросила Тамара из комнаты.
— Попросил не торопиться.
— Ну а ты?
— Не знаю.
Она легла на раскладушку, которую Тамара выволокла из кладовки, и накрылась колючим пледом, пахнущим нафталином. В трубах гудела вода. За стеной соседский ребёнок кашлял, потом утих, потом начал снова. В два часа Вера встала и пошла в кухню пить воду из-под крана, а там уже сидела Тамара в темноте, подперев голову.
— Тоже не спишь?
— Какое там. — Тамара зевнула, и в сумраке блеснули её зубы. — Слушай, а ты сама чего боишься? Что он тебя бросит? Так ты же и сама собралась.
— Я собралась уйти сама. Это другое.
— Чем другое?
— Тем, что я знаю, как это сделаю. А он ничего такого не планировал, я бы заметила.
— Ну да, — сказала Тамара. — Ты же у нас всё замечаешь. Столько лет рядом жила и не заметила, что он такой же дурак, как ты.
— В каком смысле?
— В прямом. Оба молчите, оба копите. Вы ж не муж с женой, вы два склада.
Вера хотела обидеться, но не вышло. Она налила воды, поднесла чашку ко рту и поставила обратно, не отпив. Вода пахла железом.
— Мне надо поехать, — сказала она.
— Утром поедешь.
— Нет, сейчас. Сейчас автобусов нет.
— Вот и дождёшься первого.
В шесть утра Тамара подняла её, сунула в сумку свёрток с пирожками и проводила до лифта, шаркая тапками.
— Слушай внимательно. Если там баба, не бей. У тебя рука слабая, только себе хуже сделаешь. Просто посмотри на неё внимательно и скажи, что квартиру снимаешь.
— Я не хочу ничего ему говорить.
— Знаю, что не хочешь. Потому у вас всё и так.
— Как «так»?
— Как у людей, которые давно не пробовали.
Лифт пришёл, пахнув кошачьей мочой и чьим-то табаком. Вера шагнула в него и увидела в зеркале, поцарапанном и мутном, женщину с серым лицом и сумкой на плече. Подумала: надо же, какая она у меня несчастная. И отвернулась.
Автобус шёл долго. За окном тянулись поля с побуревшей кукурузой, мелькали остановки, где под навесами стояли одни и те же женщины в одинаковых куртках, и Вера прикрыла глаза. Хотелось, чтобы всё это уже кончилось: любой исход, лишь бы не этот, гадательный.
Зачем она едет? Чтобы увидеть? Чтобы устроить сцену, на которую у неё нет права? Чтобы убедиться, что она права в своём решении, и тогда уйти без угрызений? От последней мысли ей стало неловко: прозвучало слишком честно.
От остановки до дачи шла грунтовка вдоль канавы. По обочине росла мальва, уже поникшая, с бурыми семенными коробочками, и пахло дымом, нагретой пылью и яблоками, которые гнили в чьём-то огороде и давали сладкую кислинку. Вера шла медленно. Сумка тянула плечо, а пирожки в свёртке остыли.
У их калитки стоял белый грузовичок с брезентом на кузове. Номер она не запомнила. Калитка была приоткрыта, и из-за дома доносился перестук: сухой, частый, деловой. Там кто-то работал.
— Верочка! — зашипела Нина Павловна из-за сетки. Она стояла в своём огороде с тазом в руках и делала знаки, широко раскрывая глаза. — Верочка, они там, за домом!
— Я вижу, Нина Павловна.
— Я тебе ничего не говорила.
— Вы мне всё сказали.
— Ну я же по-человечески.
Вера пошла по тропинке вдоль стены. Под ногами хрустели ветки, на подоконнике веранды, нет, на подоконнике кухонного окна, лежала дохлая оса. Она шла и слышала голоса, и первым узнала мужской, потому что смех у него был какой-то незнакомый, мягкий, расплывчатый.
— Глеб Сергеич, не бейте так, штапик лопнет! Он же сухой.
— А как тогда?
— Подложите. Вот, ткань возьмите. И не торопитесь.
— Я не тороплюсь.
— Вы третий день торопитесь.
Смех. Тихий, женский, низкий. Вера дошла до угла, остановилась, прижав ладонь к шершавой стене, и выглянула.
Глеб стоял на стремянке спиной к ней, в старой куртке с оторванной пуговицей. Внизу, запрокинув голову, стояла женщина в косынке и перчатках. Сильная, плотная, лет, наверное, как сама Вера, с крупным лицом и ямочкой на подбородке. Она протянула руку и тронула его за локоть, показывая угол, и Глеб послушно сдвинул руку вправо.
Вера не помнила, как наступила на ветку. Ветка хрустнула, громко и сухо, как кость.
Оба обернулись разом. Глеб побледнел так, что стало видно все его морщины: он выронил из рук что-то блестящее, и оно упало в траву без звука. Женщина инстинктивно шагнула вперёд, как закрывая.
— Вер, — сказал Глеб.
— Здравствуй.
— Ты… почему ты здесь? Я же просил.
— Ты просил. Я заметила. — Вера поставила сумку на землю. — Форточки проверяешь?
— Вер, ты не так…
— А как? Как мне надо?
Женщина кашлянула и сделала полшага назад, снимая перчатки.
— Здравствуйте. Это, должно быть, ваша супруга? Меня Зинаидой зовут.
— Я вижу, что вы Зинаида, — сказала Вера, и сама услышала, как сухо и колко это вышло. — Вы тут, наверное, давно бываете?
— Вера, — сказал Глеб, спускаясь по стремянке. Ступени дрожали под его ногами. — Пожалуйста. Не смотри пока. Дай мне хотя бы до вечера.
— До вечера.
— Ну… да.
— Ты просишь у меня «до вечера». — Вера почувствовала, что голос у неё сел. — Я всю жизнь живу на твоём «потом», Глеб. Прости. Мне надоело.
Где-то в соседском дворе заскулила собака. Зинаида переступила с ноги на ногу.
— Я, пожалуй, к машине схожу, — сказала она негромко. — Там у меня замок оставлен.
— Не нужно, — сказал Глеб, не отводя от Веры глаз. — Зинаида Фёдоровна, стойте, я сейчас.
Вера подняла сумку и пошла обратно к калитке. Колени были чужими, ватными. Она шла и считала шаги, потому что иначе пришлось бы думать, и у неё получалось: раз, два, три, четыре. На пятом Глеб догнал её и взял за рукав.
— Вер, подожди. Пожалуйста.
— Убери руку.
— Не уберу. — Он тяжело дышал. — Вер, ты просто посмотри. Один раз посмотри, а потом хоть что.
— На что посмотреть?
— Там. За домом.
Она хотела вырваться. Но в его голосе была такая усталая настойчивость, что Вера поняла: он не про женщину. Он про что-то другое, и это другое пугало её сильнее.
Они обогнули дом. Вера увидела это не сразу, потому что сперва всё слепило: низкое сентябрьское солнце било прямо в стёкла, и свет бросился в глаза, как плеснули водой.
Гнилой террасы больше не было. Вместо неё стоял каркас, светлый, пахнущий свежим деревом и олифой, на высоком фундаменте из старых кирпичей, которые Вера помнила ещё по чужому сараю. Три стены были уже застеклены: мелкая клетка переплётов, рама к раме, и в каждой секции стояло небо. Четвёртая секция, самая большая, зияла пустотой. Рядом, прислонённая к стене и укутанная в одеяло, стояла последняя рама.
На полу лежала стружка. Золотая, тонкая, свёрнутая в кольца. Вера наступила на неё, и она тихо хрустнула под подошвой.
В окне, в самой середине, висела яблоня. Старая, раскидистая, с красноватыми боками плодов, которые мать Веры сажала, когда ещё была жива. Яблоня стояла в раме, как в картине, и в стекле рядом отражалась Вера: женщина с серым лицом, с сумкой, у порога.
Она не сразу поняла, что видит. Мозг упрямо искал знакомое слово и находил только «Зинаида в перчатках».
— Это что? — спросила она.
— Веранда, — сказал Глеб. Голос у него был виноватый, как у ребёнка, которого застали за непрошеным подарком. — Ну, почти. Одну раму не вставили. Зинаида Фёдоровна привезла вчера последние, а замазку мы не успели…
— Ты строил веранду.
— Строю.
— Ты в среду…
— Я в понедельник, — перебил он. — Я в понедельник тебя проводил и сразу сюда. Зинаида Фёдоровна должна была в июле, у неё очередь, а я позвонил и сказал: давайте на этой неделе. Она ругалась. Но привезла.
Зинаида, подошедшая сзади, тактично кашлянула.
— Рамы у меня на заказ. Он их ещё зимой заказывал, эскиз показывал. Бумажку такую, старую, тетрадную, всю в сгибах. Клеточки нарисованные, яблоня. Я сначала думала, чудак какой-то.
Вера медленно обернулась.
— Эскиз?
— Ну да. С размерами на обороте. — Зинаида перевела взгляд с Веры на Глеба и, кажется, всё поняла. — Я пойду, пожалуй, к машине. Не обращайте на меня внимания.
Она ушла. Хлопнула дверца, зашуршал брезент. Они остались вдвоём на золотой стружке, и стоял между ними только запах олифы, дерева и подсыхающей замазки, густой, как варёный мёд.
— Ты в субботу был здесь, — медленно сказала Вера. — С пластырем.
— Стамеска. Не коса.
— И гель для бритья…
— Я не пользуюсь гелем. Это сосна. Я её в кузнице у соседа строгал.
— Господи. — Она прижала ко рту костяшки. — Почему ты не сказал?
— А что я должен был сказать?
— Что строишь!
Глеб опустил голову. На рукаве у него торчали опилки, и на пальцах, с тыльной стороны, были свежие мозоли, лопнувшие, замазанные зелёнкой.
— Потому что ты бы не поверила, — сказал он. — Ты бы сказала: опять. Двадцать раз я говорил: сделаем, и двадцать раз не сделал. Я подумал: надо сначала сделать, а потом показывать. Пока не готово, лучше не обещать.
— Но зачем в будни? Зачем в среду?
— Потому что до пятницы.
— До пятницы?
— Ты же до пятницы, — сказал он, и слова ему давались тяжело. — Я думал, за неделю успею. Ты приедешь в пятницу, а тут всё готово. И мы бы сели. Просто сели. Один раз.
Вера смотрела на него и не могла сообразить, откуда в нём это взялось. Откуда спешка, откуда эта лихорадочность, откуда смех, который слышала Нина Павловна. Что-то не сходилось. Если он хотел сюрприз, он мог подождать до выходных, до лета, до чего угодно. Зачем в этот раз именно сейчас?
— Глеб, — сказала она медленно. — Откуда ты знал, что я не вернусь в пятницу?
Он молчал. Яблоко упало в траву за домом, глухо, тяжело, и покатилось.
— Я не знал, — сказал он наконец. — Я понял. В воскресенье, когда ты ушла в ванную, мне нужна была зарядка. Я полез в твою сумку. Я не искал ничего, я клянусь. И там лежал этот… чехол. Из него торчал угол бумаги.
У Веры подкосились ноги, и она села прямо на порог веранды, на тёплые, ещё не выкрашенные доски.
— Ты прочитал.
— Прочитал. Всю, до подписи.
— И не сказал.
— А ты? — спросил Глеб, и в этом «а ты» не было упрёка, только растерянность. — Ты мне когда собиралась сказать?
Вера открыла рот. Закрыла. Над головой тонко звенело стекло: ветер трогал незакреплённую раму, и она тихонько дребезжала в одеяле. Вот откуда звон в трубке, поняла Вера. Вот что «ветер».
— Я думала, ты не заметишь, — наконец выговорила она.
— Я тридцать лет замечал, Вер, — сказал он тихо. — Я просто откладывал.
Он сел рядом, на ту же доску, не касаясь её. От него шло тепло и запах дерева, пота, замазки, и Вера вдруг вспомнила, что в юности так пахли все мужчины, которые что-то строили, и что тогда ей это нравилось.
— Ты думаешь, стеклом можно что-то исправить? — спросила она, не поворачивая головы.
— Нет.
— Тогда зачем?
— Не знаю, — сказал Глеб. Он смотрел на свои мозоли, на зелёнку, и голос его был почти безразличным, как у человека, который давно всё обдумал и устал. — Я в воскресенье вечером сидел у себя в кабинете и думал: что я ещё умею? Говорить я не умею, ты же знаешь. Попросить тебя остаться не могу, язык не поворачивается, это как просить у кого-то в долг. А руки, ну, руки умеют. Вот я и поехал.
— Ты мог просто поговорить.
— Мог. И что бы я сказал? Что виноват? Так я виноват, Вер, не спорю. Но слова эти стоят дёшево. А стекло, оно хоть стоит.
— Не смешно.
— Я не смеюсь.
Нина Павловна, видимо, не выдержала и появилась у забора с банкой солёных огурцов в руках. Увидев их сидящими рядом, она остановилась, перекрестилась зачем-то и попятилась, но Вера махнула ей:
— Заходите, Нина Павловна.
— Да я что, я только огурцов…
— Ставьте на крыльцо. И извините. Я на вас голос повысила.
— Что ты, милая моя, ты совсем не повысила, я бы сама на твоём месте… — Она торопливо поставила банку, всплеснула руками и исчезла, как будто её и не было.
Глеб негромко хмыкнул. Вера тоже, не удержавшись. Это был первый общий звук за много недель, и от него обоим стало неловко.
— Мне не нужна была веранда, — сказала Вера. — Не в том смысле, что не нужна. Нужна. Я хотела. Но мне не она нужна была.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь.
— Знаю, Вер. Мне Зинаида Фёдоровна вчера сказала. Пока мы стекло носили. Она сказала: вы, Глеб Сергеич, не веранду строите, вы извиняетесь. Только у вас получается дороже, чем слово.
Вера повернулась к нему всем корпусом.
— Она так сказала?
— Она у меня в машине сидела молча три часа, пока я везде замеры брал, а потом выдала. У неё язык острый, она сама, кажется, два раза разводилась.
Слово «разводилась» повисло в воздухе. Вера смотрела на него, и вдруг ей стало очень горько и очень смешно одновременно, потому что вот он, её муж, сидит на пороге недостроенной веранды и рассуждает о чужих браках, а у неё в сумке лежит бумага, за которую она отдала деньги чужому человеку.
— У меня ключ в кармане, — сказала она.
— Я догадывался.
— На втором этаже. Окно во двор, липа.
— Хорошая липа?
— Не знаю. Я её видела один раз.
Глеб кивнул. Помолчал. Потом достал из заднего кармана штанов сложенный вчетверо листок, жёлтый, мягкий, как ткань, с чёрными следами магнита по углам, и протянул ей.
— Вот. Я по нему мерил.
Вера взяла. На лицевой стороне были окна в мелкую клетку, лавка, стол и яблоня. Её собственная рука, молодая, с лёгким нажимом. А на обороте мелким, чётким почерком Глеба шли цифры, вычеркнутые, исправленные, обведённые, и в уголке, едва различимо, приписка: «Не откладывать».
Она долго смотрела на эти два слова. Потом аккуратно сложила листок по старым сгибам.
— Ты его снял с холодильника.
— Я его не снимал. Он упал за плиту. Я нашёл его через два года, когда двигал шкаф.
— Два года.
— Да.
— И молчал.
— И молчал, — согласился Глеб. — Мне было стыдно. Я полез его доставать, а потом думаю: ну как же я теперь покажу, что он там лежал. Положил в ящик. А в ящик, сама знаешь, что положишь, то и вылежится.
Вера почувствовала, как щиплет в носу. Не от жалости, нет. Скорее от дурацкого, невозможного узнавания: вот так, оказывается, выглядит человек, который стыдится. Он не кричит. Он прячет бумагу в ящик на два года.
К вечеру Зинаида вставила последнюю раму. Глеб держал, она подгоняла, подкладывала мягкую ткань под штапики, шумно командовала, и Вера, сидя на пеньке с кружкой чая из термоса, наблюдала, как стекло постепенно садится в проём, и яблоня в нём меняет положение, пока не оказывается ровно посередине.
— Вот и вся недолга, — сказала Зинаида, отряхивая руки. — Замазка схватится за пару дней, а пока не трогайте. Окна мыть потом, когда осядет.
— Потом, — повторил Глеб и посмотрел на Веру. Она не отвела глаз.
— Что-то не так? — насторожилась Зинаида.
— Всё так, — сказал Глеб. — Спасибо вам.
Зинаида пожала ему руку, неловко кивнула Вере и, уже у калитки, обернулась:
— Вы меня простите, если я что-то… У меня муж был, я сама не научилась вовремя говорить. Береги его, он тихий, но не пустой.
— Я не… — начала Вера.
— Знаю, — сказала Зинаида. — Просто говорю. Что вижу.
Грузовичок ушёл по грунтовке, подняв хвост пыли, и мальва вдоль канавы закачалась ему вслед. Стало тихо. Слышно было, как Нина Павловна в своём огороде гремит вёдрами, нарочито громко, чтобы не подумали, будто она подслушивает.
Глеб ушёл в дом ставить сковороду. Вера слышала, как он гремит конфорками, как чертыхается: газ на даче всегда тянул с запуском. Запахло маслом, мукой, горячим тестом. Оладьи он умел делать только одним способом, толстые, горбатые, и никогда не спрашивал, надо ли ей их так.
Она поднялась на веранду. Доски ещё пружинили свежим деревом, а в углу стоял единственный табурет, оставленный рабочими. Вера села.
Стёкла в плёнках и мазках замазки глядели на сад. Солнце опускалось за яблоню, и листья стали медными, а плоды красными, как огоньки. На одном из стёкол белела наклейка мастерской, с краем, чуть отошедшим. Вера, не думая, поддела ногтем уголок и потянула. Наклейка отошла с тихим шорохом, оставив после себя чистый квадрат.
В кармане лежал ключ. Она нащупала его через ткань: холодный, маленький, тяжёлый не по размеру. Достала, повертела. Положила на подоконник, на свежую краску, и тут же взяла обратно, потому что железо оставило на дереве тёмный след.
Что теперь? Она не знала. Это было самое странное. Утром она ехала с готовым ответом, и ответ рассыпался, как печенье в сумке. Глеб не изменял. Глеб строил. Но разве с этим ей легче? Теперь нельзя даже обидеться как следует, а уходить придётся не от злодея, а от человека, который два года помнил про лист под плитой.
Или не придётся. Вот этого она тоже не знала.
Из кухни донеслось:
— Вер! Оладьи горят! Ты будешь?
Она не ответила. В стекле перед ней отражалась яблоня, и поверх яблони, прозрачная, угадывалась женщина на табурете, с ключом в руке.
— Вер?
Она услышала, как скрипнула половица. Глеб стоял в дверях, с лопаткой, с мукой на щеке, и не подходил ближе.
— Потом, — сказала Вера.
Он кивнул. И не ушёл.
Соседка видела, как свекровь копалась в моей машине во дворе и позвонила мне