Инга нашла в прихожей вскрытый конверт: решение об опеке над её матерью. Павел стал опекуном и не сказал ни слова. Что он скрывал полгода, почему мать выбрала зятя и сможет ли Инга простить, что за неё всё решили?
Конверт лежал на тумбочке в прихожей, вскрытый аккуратно, по сгибу, и в нём стояла моя фамилия. Не в адресе. В строке, где перечисляют близких родственников, которых «поставили в известность».
Я стояла в куртке, с пакетом из магазина, и не могла понять, почему мне нечем дышать. Дверь за спиной ещё не закрылась, с лестницы тянуло сырой побелкой.
Потом я всё-таки разулась. Положила пакет на пол, достала листок и прочла его стоя, как читают то, что можно прочесть и не поверить.
«Назначить Павла опекуном Зинаиды Львовны». Дальше шли номера, печать, подпись женщины, которую я никогда не видела. Моя мать, Зинаида Львовна, которая не звонила мне с весны, оказывалась подопечной моего мужа.
И никто не спросил меня. Ни он, ни она, ни эта женщина с печатью.
На кухне я включила свет, поставила чайник и забыла о нём. Он закипел, щёлкнул и остыл, а я сидела над листком, и в голове у меня крутилась одна мысль, нелепая и бытовая: сколько раз он за эти месяцы возвращался поздно, и сколько раз я сама подавала ему ужин, не спрашивая, где он был.
В прихожей что-то звякнуло. Я не сразу поняла, что это не показалось.
На гвозде рядом с нашими ключами висела чужая связка. Ключ от верхнего замка, ключ от нижнего, маленький от почтового ящика и брелок в виде синей эмалевой рыбки со сколотым хвостом. Рыбку я узнала сразу. Такая висела на ключах моей матери, сколько я себя помню.
Я сняла связку с гвоздя. Она была тёплой. Не от батареи: от чьей-то ладони, носившей её в кармане весь день.
Павел пришёл в начале десятого. Я слышала, как он долго возится с замком, хотя замок у нас не заедает, и как вешает куртку, и как замирает перед кухонной дверью.
— Ты не спишь, — сказал он.
— Нет.
Он вошёл, увидел листок на столе и остановился. Плечи у него опустились не сразу, а как будто в два приёма, сначала правое, потом левое. Я это запомнила.
— Инга, я хотел тебе сказать.
— Хотел или забыл?
— Хотел. Каждый день хотел.
Он сел напротив, на край стула, будто пришёл в гости. На рукаве у него белела полоска мела, не то с лестницы, не то откуда-то ещё. Я смотрела на неё и злилась на себя, что смотрю.
— Давай по порядку, — сказала я. — Когда?
— В начале осени подали заявление. Решение пришло на прошлой неделе.
— Подали. Кто «подали»?
— Я и Зинаида Львовна. Она сама хотела.
— Моя мама сама хотела, чтобы её опекал зять. А дочери она об этом сказала?
— Нет.
— А ты?
— И я нет.
Я встала, взяла чайник и налила воды в чашку, холодной, из-под крана. Не пить. Просто чтобы в руке было что-то, кроме злости.
— Ты понимаешь, что это за вещь, Паша? Это не картошку ей донести. Это бумага. Там написано, что ты отвечаешь за неё. Что ты решаешь, где ей жить и кто к ней ходит.
— Понимаю.
— Ты понимаешь, что я там вообще никто? Что про меня в этом листке написано одно: «поставлена в известность»? Мной это пахнет, по-твоему?
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Она просила не говорить. Сказала, что ты откажешься. Что ты скажешь «пусть Мила занимается», а Мила не приедет.
— И ты решил, что я скажу именно это.
— Я знаю, что ты скажешь.
— Ты знаешь. А я вот не знаю, Паша. Сама не знаю, что бы я сказала. Но ты у меня этого права забрал. Даже поганого права ответить «нет» ты у меня забрал.
Чайник на плите ещё хранил тепло. Я поставила чашку в раковину и вдруг увидела, что руки у меня трясутся мелко, как после мороза.
— Ключи в прихожей, — сказала я. — С рыбкой.
— Это её. Она отдала запасные.
— Давно ты с ними ходишь?
— С лета.
С лета. Я посчитала в уме и не стала считать вслух. Лето, осень, вторники, субботы, «задержался на работе», «заезжал к Андрею, у него машина встала». Всё это лежало передо мной на кухонном столе, как разобранная мозаика, и я вдруг увидела картинку целиком, и она оказалась совсем не той, которую я рисовала себе в плохие ночи.
— Ты ездил к ней.
— Да.
— Каждый вторник.
— И по субботам. Утром.
— А я думала…
Я не договорила. Он поднял голову, и на лице у него промелькнуло что-то такое, чего я не хотела видеть: он понял, что я думала.
— Инга.
— Не надо.
— Я бы никогда.
— Я знаю. Теперь знаю. Это не лучше.
Он хотел взять меня за руку, но я убрала её под стол. Мы сидели молча, и холодильник гудел в углу так громко, будто хотел вмешаться.
Я почти не спала, а утром уехала раньше, чем он проснулся. Оставила записку на столе, одну строчку: «Поеду к маме. Не провожай».
Дорога к её дому знакома мне до каждой выбоины, хотя я не была там больше полугода. Маршрутка, потом двор с облезлой горкой, потом подъезд, где всегда пахло кошачьей миской и варёной капустой. Я шла по лестнице и считала ступени, как в детстве. На третьем этаже я остановилась и поняла, что не хочу звонить.
В детстве за этой дверью меня учили, что любовь выдают по заслугам. Мила, младшая, получала её авансом, за улыбку и за ямочки. Я зарабатывала. Мыла полы, носила сумки, сидела с отцом, когда ему делали уколы, а мать стояла в дверях и говорила: «Инга у нас крепкая, ей не надо». Мне не надо. Я до сих пор слышала эту фразу её голосом, чуть в нос, с нажимом на «не».
Дверь открыла чужая женщина в голубой кофте, с аккуратным пучком и бейджиком на груди.
— Вы Инга? — спросила она. — Я Тамара Ильинична. Мы ждали вас не сегодня, но я рада.
— Вы ждали?
— Павел Сергеевич предупреждал, что вы можете приехать. Проходите, Зинаида Львовна как раз встала.
Мне показалось, что пол чуть качнулся. Они меня ждали. Все, кроме меня, знали, что я приеду.
В квартире пахло мятой, лекарствами и свежим укропом. Коридор стал уже, чем я помнила: вдоль стены выстроились чужие вещи, ходунки, складной стул, высокий горшок с геранью. Старые обои были те же, в мелкий выцветший цветочек, и на них темнел квадрат там, где когда-то висел отцовский портрет.
Мать сидела на кухне у окна, в вязаной жилетке, с полотенцем на коленях. Она похудела так, что жилетка висела на ней, как на вешалке. Волосы, прежде всегда уложенные, были убраны под простую заколку.
— Явилась, — сказала она.
— Здравствуй, мама.
— Здравствуй, раз пришла. Садись. Тамара, налейте ей чаю.
— Спасибо, не надо.
— Налейте, — повторила мать, и Тамара Ильинична послушно достала чашку.
Я села. Села на тот самый стул у печки, на котором сидела в детстве, когда меня ставили в угол без ужина. Я смотрела на её руки, сухие, с проступившими жилками, и не могла найти в них ничего от той женщины, которая тридцать лет держала меня на расстоянии вытянутой руки.
— Ты зачем это сделала? — спросила я.
— Что именно?
— Опекуна. Павла.
— А кого? — Она подняла брови. — Тебя? Ты бы не взяла.
— Откуда ты знаешь?
— Я тебя родила. Знаю.
— Ты меня родила, а потом не пришла на мою свадьбу.
Тамара Ильинична осторожно отошла к раковине и включила воду. Я заметила, что она сделала это тихо, чтобы мы не забыли: свидетели у нас есть, но она не подслушивает.
— Свадьбу, — повторила мать. — Нашла что вспомнить.
— Нашла.
— Тогда у меня давление было.
— Мама.
— Ну что «мама». Тебе мало, что я сейчас сижу и ем с ложечки?
— Ты не ешь с ложечки. Ты сидишь и командуешь.
Мать вдруг улыбнулась, коротко, углом рта, как улыбалась, когда я в детстве огрызалась и попадала в точку.
— Командую, — согласилась она. — А что остаётся?
Я не нашла, что ответить. Вода в раковине лилась, Тамара Ильинична вытирала чашки, и в этом тихом шуме я услышала то, чего не хотела слышать: мать не жаловалась. Она торговалась. С опозданием, как умела.
Тамара Ильинична проводила меня до двери, когда я собралась уходить.
— Можно вас на минуту? — спросила она.
Мы вышли на площадку. Она прикрыла дверь, и в подъезде, пахнущем кошками и сырыми перилами, стало слышно, как наверху кто-то бросил ключи на пол.
— Я не должна об этом говорить, — начала она. — Но Павел Сергеевич просил, чтобы вы узнали не от него.
— Узнала что?
— Что он здесь бывает не только по вторникам. Он у нас каждую субботу чинит. Кран, дверцу шкафа, розетку. Он принёс ходунки. Сам собрал, у Зинаиды Львовны рука не поднималась.
— Я не знала.
— Я догадалась. — Она посмотрела на меня прямо, без жалости, и мне это понравилось. — Зинаида Львовна ему платила чаем и пирогами. Он отказывался, но пироги ел. Она, знаете, плохо говорит про вас, но когда он уходит, спрашивает: «Инга звонила?»
— Она так говорит?
— Каждую неделю. Я ей отвечаю: нет. Она кивает и просит включить радио.
В подъезде кто-то спустил воду, труба загудела. Я смотрела на ступеньки вниз и думала: вот сейчас я скажу что-нибудь умное, взрослое. Но слов не нашлось.
— Решение об опеке, — сказала я наконец. — Его можно оспорить?
— Можно, если есть основания.
— Основания?
— Что вас не уведомили.
— Меня уведомили. Задним числом.
— Тогда вам нужно прийти к нам в учреждение. Не ко мне, я только социальный работник. К специалисту.
Она достала из кармана визитку, простую, без вензелей, и протянула мне. Я взяла. Бумага была чуть влажной, как будто её долго держали в руке.
— Я не хочу вас уговаривать, — добавила Тамара Ильинична. — Просто скажу, как это выглядит со стороны. Вас не спросили, и это обидно. Но вас и не отстранили. Это разные вещи.
— Вы думаете?
— Я работаю с этим много лет. Отстранённых я видела. Они не получают ключей с брелоками.
Я опустила глаза на свою ладонь. Рыбка из кармана куртки, которую я утром машинально сунула туда, смотрела на меня сколотым хвостом.
Мила позвонила, когда я сидела на скамейке во дворе, на той самой, где в детстве мы с ней делили одну булку.
— Ну что, — сказала она вместо приветствия, — слышала новость?
— Какую?
— Про Павла. Мне мама вчера звонила, радовалась. Твой, говорит, молодец, всё оформил.
— Тебе она звонила.
— Мне она всегда звонит, ты что.
Я молчала. По двору шла девочка с красным рюкзаком, тащила за собой пустой самокат и пела что-то без слов.
— Слушай, Инга, — сказала Мила. — Раз так вышло, давай сразу про квартиру. Я думаю, надо продавать. Нечего ей там одной, пусть переезжает к вам, а деньги разделим. Или в пансионат, я поспрашивала, там нормально.
— В пансионат.
— Ну а что? Ты же не станешь за ней ходить. Сама понимаешь.
— А ты?
— Я далеко, Инга. У меня работа, дети, ипотека.
— Ипотека, — повторила я. — А у меня что?
— У тебя Павел. Он же теперь опекун, пусть он и решает.
Вот оно, подумала я. Мила, которая ни разу не приехала за полгода, отлично знала, как это работает. Опекун решает. Опекуну подписывают. И все остальные спокойно отходят в сторонку.
— Мила, — сказала я, — а ты её видела весной?
— Весной у меня был отпуск.
— Она тебя звала?
— Ну звала. Но у меня правда всё расписано.
Я нажала отбой и долго сидела с телефоном в руке. Потом поднялась, отряхнула плащ от несуществующей пыли и пошла на остановку. Мне вдруг стало ясно, что я не хочу оспаривать опеку. Я хочу войти в неё. Но не так, как сейчас, не на птичьих правах, не под диктовку.
Павел сидел на кухне, когда я вернулась. Он не пошёл на работу, и по тому, как лежала на столе его кепка, по тому, что чай в стакане давно остыл, я поняла, что просидел он так долго.
— Была у неё, — сказал он.
— Была.
— Она как?
— Командует.
— Это хорошо.
— Хорошо?
— Когда командует, живая.
Я повесила плащ, села напротив и выложила на стол рыбку.
— Объясни мне, — сказала я. — Не про то, почему не сказал. Это я поняла. Про то, почему ты решил, что можно.
Он долго смотрел на синюю эмаль.
— Помнишь, как ты ухаживала за отцом? — спросил он.
— Помню.
— Ты тогда месяц не спала нормально. Я приходил с работы, а ты сидела на кухне, и у тебя руки были вот так. — Он показал: подрагивающие, неспособные удержать ложку. — Ты потом полгода к врачам ходила. Говорила, что просто устала.
— И?
— Я решил, что второй раз такого не допущу. Она позвонила мне летом сама. Я не напрашивался. Сказала: «Павел, у меня теперь нет сил, и я не хочу, чтобы Инга меня жалела. Пусть ненавидит, это проще». Я сказал: «Я поеду». И поехал. А потом подумал: если оформить на себя, то тебе не придётся ничего подписывать. Не придётся выбирать.
— То есть ты выбрал за меня.
— Да.
— Ты понимаешь, что ты сделал то же самое, что она? Решил, что я крепкая. Что мне не надо.
Он вздрогнул. Я увидела, как он вдруг побелел, и мне стало и жаль его, и страшно, что я попала так точно.
— Нет, — сказал он. — Это другое.
— Другое, Паша. Тот же самый приём. Уберечь человека от него самого.
— Я хотел тебя уберечь.
— Я не вещь. Меня не надо беречь, меня надо спрашивать.
Мы замолчали. За стеной у соседей заиграло радио, что-то про осенний дождь, и я вдруг заметила, что на моей чашке трещина, которую я раньше не видела. Тонкая, как волос. Она шла от края вниз и пряталась в глазури.
— Я не знаю, как это исправить, — сказал он.
— Я тоже.
— Хочешь, я откажусь? Скажу в опеке, что передумал. Пусть назначают тебя.
— Хочу, чтобы ты перестал решать за меня, — сказала я. — Вот чего хочу. А остальное потом.
Он кивнул. Руки у него дрожали, как у меня тогда, над отцовскими лекарствами.
Я собрала сумку вечером. Не из демонстрации: просто поняла, что не смогу спать в одной постели с человеком, которого люблю и на которого злюсь одновременно, будто в одном теле живут две несовместимые вещи.
— Ты куда? — спросил он, стоя в дверях спальни.
— К маме.
— Сейчас? Ночью?
— Сейчас.
— Ты же говорила, что не…
— Я говорила много чего, — сказала я. — Сегодня хочу сделать то, что сама решила. Хоть раз.
Он отступил в сторону. Я проходила мимо и почувствовала запах его одеколона, привычный, чуть горьковатый, и чуть не передумала. Но передумывать было поздно.
Тамара Ильинична уходила как раз в этот час, надевала у двери шарф.
— Вы приехали, — сказала она без удивления. — Хорошо. Ночью ей одной тяжело. Я бы осталась, но у меня график.
— Я справлюсь.
— Знаю. Лекарства на подносе. Если встанет, не пугайтесь, она иногда зовёт не тех. Просто отвечайте.
Она вышла, и дверь закрылась с глухим стуком.
Мать лежала в той самой комнате, где когда-то спали мы с Милой. Кровать теперь стояла у окна, а на месте нашего двухъярусного чуда темнел комод. На стене висели часы с гирькой, остановившиеся на половине четвёртого.
— Не спишь? — спросила я с порога.
— Тебя ждала.
— Откуда знала, что приеду?
— Ты всегда приезжаешь, когда больно.
Я села на край кровати. Свет от фонаря падал полосой на одеяло, на её худые пальцы, на тонкую цепочку, которую она никогда не снимала.
— Мам, почему ты не пришла на свадьбу?
Она долго молчала, и мне казалось, что она уснула или забыла вопрос.
— Я пришла, — сказала она наконец. — Стояла через дорогу, у аптеки. В новом платье. Ты вышла на крыльцо в белом, и я подумала: вот, моя Инга, а я не заслужила туда войти. И ушла.
— Ты стояла у аптеки.
— Минут двадцать. Потом начался дождь.
У меня перехватило горло. Не от слёз, нет, я давно разучилась плакать при ней, а от странной тяжести, как будто в груди поселился камень и теперь поворачивается.
— Почему не вошла?
— Потому что ты бы увидела, какая я. Старая, злая, одинокая. А ты в белом. Не хотела портить.
— Мама.
— Я неправильно тебя растила. Знаю. Мила смеялась, и я думала: слава богу, хоть одна смеётся. А ты не смеялась, и я боялась на тебя смотреть. Ты слишком на меня похожа.
В окне, далеко внизу, проехала машина, и свет фар скользнул по потолку.
— А Павла ты почему выбрала?
— А он не боится. Приходит, чинит кран, ест мои пироги и не спрашивает, почему я такая. Знаешь, как это редко?
— Я его не спрашивала. Он тебе рассказал, что я приехала?
— Он сказал: вам надо поговорить. Только не сказал о чём.
Мать повернула голову и посмотрела на меня. Глаза у неё были светлые, как у меня, с тёмным ободком.
— Ключи у тебя? — спросила она.
— У меня.
— Не отдавай ему. Оставь себе.
— Мам, это его теперь право. Он опекун.
— Опекун на бумаге. А ключи у дочери.
Ночью она звала меня три раза. Первый раз Милой, второй мамой, то есть своей собственной матерью, а в третий раз просто сказала: «Инга». И я ответила: «Здесь». И села рядом, и держала её за руку до утра, а рука была лёгкой и сухой, будто лист из гербария.
Утром Павел стоял у подъезда с пакетом, в котором угадывался батон и пакет молока. Он не звонил в дверь. Я увидела его из окна кухни, где варила кашу.
— Давно стоишь? — спросила я, когда спустилась.
— С семи.
— Почему не поднялся?
— Боялся помешать.
На скамейке рядом сидела соседка в тёмном платке и делала вид, что кормит голубей, хотя крошек у неё не было. Я посмотрела на неё, она на меня, и мы обе отвернулись.
— Поднимайся, — сказала я. — Мама просила, чтобы ты пришёл.
— Правда?
— Нет. Я просила.
Он остановился на нижней ступеньке и вдруг улыбнулся, устало и растерянно, как мальчишка, которому разрешили вернуться в класс.
— Паша, — сказала я, когда мы поднялись и он поставил пакет на кухонный стол. — Давай договоримся. Мы пойдём вместе в опеку. Ты, я и мама. И я скажу, что хочу быть в этой бумаге не «поставленной в известность», а человеком. Хочу быть вторым опекуном. Или помощником. Как это правильно называется, пусть решают они.
— А Мила?
— Мила пусть приедет и сама скажет, что думает. Лично. А не по телефону.
— Она не приедет.
— Тогда пусть молчит.
Мать вышла из комнаты, опираясь на ходунки, которые собрал Павел. Остановилась в дверях и оглядела нас обоих, как инспектор.
— Ругаетесь? — спросила она.
— Договариваемся, — ответила я.
— Это одно и то же.
— Нет, мама. Это разное. Раньше мы просто молчали.
Она хмыкнула и пошла к столу. Села на своё место у окна, и я заметила, что Павел сразу придвинул ей сахарницу, не спрашивая, а она кивнула, не благодаря. Привычка. Давняя, незаметная мне до сих пор. Я стояла и смотрела на этот маленький обмен, и в груди у меня что-то медленно разжималось.
Мы сели за стол втроём. Каша получилась густой, с комочками, и мать съела всю тарелку, ни разу не сказав, что я пересолила.
В опеке нас принимала женщина с тяжёлыми очками и негромким голосом, фамилии я не запомнила. Она слушала нас долго, перебирала бумаги, что-то отмечала карандашом.
— То есть вы хотите разделить ответственность? — уточнила она.
— Хочу, чтобы меня спросили, — сказала я. — Раз уж решение касается моей матери.
— Но решение принято по заявлению самой Зинаиды Львовны.
— Знаю. Я не оспариваю. Я хочу в нём быть.
Она подняла на меня глаза поверх очков.
— Обычно приходят оспаривать, — сказала она. — Реже просят добавить.
— Мне нужно добавить.
Павел сидел рядом, и я чувствовала его колено, прижатое к моему, тёплое сквозь ткань. Он молчал, и это молчание на этот раз было другим: не виноватым, а ждущим.
— Хорошо, — сказала женщина. — Оформим заявление. Вам нужно будет прийти ещё раз, привести документы, пройти беседу. Это займёт время.
— Я не тороплюсь.
— Вот и отлично. Давно хотела, чтобы кто-то так сказал.
Мы вышли на улицу. Моросило, мелко, по-осеннему, и асфальт блестел под серым светом. Павел достал зонт и раскрыл его над нами обоими. Зонт был маленьким, и каждому досталось по половине плеча, но никто не отодвинулся.
— Инга, — сказал он.
— Что?
— Я виноват.
— Знаю.
— Больше не буду.
— Будешь, — сказала я. — Ты же такой. Но теперь я тебя поймаю.
Он засмеялся, коротко, неуверенно, и я впервые за много дней услышала в этом смехе что-то настоящее.
Милу я всё-таки дождалась. Она приехала через месяц, с небольшим чемоданом и большими глазами, и в первый же вечер, едва переступив порог материной кухни, заговорила о продаже квартиры.
— Мила, — сказала я.
— Что?
— Сними пальто.
— Я ненадолго.
— Сними пальто, посиди с мамой. Просто посиди. Час. Без разговоров про квартиру.
Она посмотрела на меня так, словно я предложила ей прыгнуть с балкона. Потом медленно расстегнула пуговицы.
Мать сидела у окна и делала вид, что не слушает. Но я видела, как у неё дрогнули пальцы на подлокотнике. Мила села напротив, неловко, на краешек, как гостья.
— Привет, мам.
— Явилась.
— Явилась.
— А чего так долго?
— Работа.
— Работа, — повторила мать, и в голосе её не было упрёка, одна усталая констатация. — Налить тебе чаю?
— Налей.
Я вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. На кухне позвякивала посуда, сначала неловко, потом уверенней. Слов было не разобрать, но интонации я слышала. Мать говорила короткими фразами, Мила отвечала длинными, оправдываясь. Потом что-то упало, наверное ложка, и обе засмеялись. Коротко, одновременно, как смеются люди, которые давно не смеялись вместе.
Павел вышел из ванной, где чинил подтекающий бачок, и остановился рядом.
— Слышишь?
— Слышу.
— Это ты сделала.
— Нет, — сказала я. — Я просто не уехала.
Он взял меня за руку, и на этот раз я не убрала её.
Я часто думаю теперь про тот вечер, когда нашла конверт на тумбочке. Про то, как стояла в прихожей с мокрой от дождя сумкой и думала, что жизнь моя рухнула. А рухнуло, оказывается, только одно: привычка молчать.
Мы не стали идеальными. Мать по-прежнему командует, Мила звонит по воскресеньям и всё ещё иногда заговаривает про деньги, Павел время от времени пытается решить что-то без меня, и я ловлю его, и мы смеёмся или ссоримся, как получится. Но по вторникам и субботам мы теперь ездим вместе. Он чинит, я мою посуду. Мать наблюдает и даёт указания, которые никто не выполняет.
На прошлой неделе мы опять пришли с пакетами. Дверь открыла Тамара Ильинична и сказала, что Зинаида Львовна с утра в хорошем настроении, ругает радио.
Я повесила пальто, достала из кармана связку. Три ключа и синяя рыбка со сколотым хвостом. Павел стоял за моей спиной, держал пакет с яблоками, и я слышала, как он дышит, терпеливо, не торопя.
— Мам, — сказала я, входя в комнату. — Мы пришли.
— Вижу, — сказала она. — Сами открыли?
— Сама.
— Ну и правильно.
Я прошла к окну, поправила занавеску. Часы на стене всё так же стояли на половине четвёртого, но мать вдруг повернула голову и сказала:
— Паша, залезь, подтяни гирьку. Надоело, что они молчат.
Он поставил пакет, подошёл к стене и потянулся к цепочке. Тихо щёлкнул механизм, качнулся маятник, и по комнате пошёл ровный, неторопливый звук, которого я не слышала с самого детства.
Мать закрыла глаза и слушала.
А я стояла у окна, держала в кармане тёплую связку ключей и впервые за много месяцев никуда не спешила.
Муж предавал жену с её подругой