Вера оставила золовке ключи ради орхидеи и герани. Вернувшись раньше срока, она нашла в бывшем кабинете чужую кровать, заправленную вязаным покрывалом. Кто в этой семье промолчал первым, и можно ли теперь просто выгнать?
Деревянная рыбка на брелоке качнулась и затихла в Ларисиной ладони. Вера уже знала, что сделала что-то не то, но отступать было поздно.
— Это запасной, — сказала она. — Основные у нас с Олегом.
— Да я поняла.
— Орхидея на подоконнике в кухне. Ей раз в неделю, и только в раковине, чтобы вода стекала. Я записку на холодильнике оставила.
— Вер, я цветы в жизни не губила.
— Герань у балкона можно чаще. Она засухи не любит, но и залива тоже.
Лариса улыбнулась одним уголком рта. У золовки всегда так выходило: вроде улыбка, а глаза остаются при своём.
Чемодан стоял посреди прихожей и не желал закрываться. Вера села на него сверху, потянула собачку молнии, и та поехала по зубцам с протяжным зудом. Из кухни пахло гречкой, которую Олег зачем-то варил в последний вечер, хотя ехали они на юг, где кормили три раза в день.
— Ты бы чаю выпила, — крикнул он из кухни.
— Не хочу, — отозвалась Лариса. — Я на минутку.
Но она не уходила. Стояла в прихожей в своём сером пальто, у которого верхняя пуговица была пришита ниткой другого цвета, чуть темнее, и теребила брелок. Рыбка стукалась хвостом о ключи.
— Ты что-то хотела ещё? — спросила Вера.
— Нет. То есть да. Хотела спросить, во сколько у вас самолёт.
— Утром. Мы такси на пять заказали.
— Рано.
— Зато к обеду там.
Лариса кивнула и спрятала ключ в карман пальто. Глубоко, на самое дно, где лежали какие-то бумажки. Вера отметила это краем глаза и тут же забыла. Дел было много: выключить воду, проверить утюг, закрыть форточки, чтобы сквозняком не хлопнуло дверь.
— Ну, я пошла, — сказала Лариса.
— Позвони, как польёшь.
— Позвоню.
Дверь закрылась мягко. Вера постояла, прислушиваясь к шагам на лестнице. Шаги были медленные, как будто человек не торопился уходить, но и вернуться не решался.
— Чего она приходила-то? — спросил Олег, вытирая руки полотенцем.
— За ключами.
— А. Ну и правильно.
— Ты как-то слишком спокойно это сказал.
— А как я должен был сказать?
Вера не ответила. Она пошла на кухню, взяла со стола лист бумаги и фломастер. На холодильнике уже висели две записки: одна про орхидею, вторая про мусор. Вера оторвала третью и написала крупно: «Вода из-под крана, не холодная. Не лить на листья». Прилепила магнитом рядом с остальными и отступила на шаг, как отступает человек, довольный своим порядком.
Трёшка была их общей гордостью и общей усталостью. Они выплачивали её долго, обживали по комнате, и теперь у каждой комнаты было своё лицо. В большой стоял диван и телевизор. В спальне шкаф, который Олег собирал сам и так и не доделал заднюю стенку. А третья комната, самая тихая, выходила окнами во двор на старые тополя. Раньше там жил сын. Потом он уехал, оставив на стене следы от плакатов, и комната досталась Олегу, который называл её кабинетом, хотя работал в ней редко. Там стоял письменный стол, кресло, шкаф с коробками и больше ничего.
Вера обошла все три комнаты и проверила окна. В кабинете задержалась. Из щели под подоконником тянуло прохладой, и она заткнула щель сложенной газетой.
— Пойдём спать, — позвал Олег из коридора. — Вставать через три часа.
— Иду.
Она выключила свет в кабинете. Потом вернулась и выключила ещё раз, потому что привычка требовала: первый раз для порядка, второй для спокойствия. Только потом уже можно было идти спать. можно было идти спать.
Проснулась Вера раньше будильника. Лежала и слушала, как капает в ванной. Капало с самого лета. Она всё собиралась вызвать мастера, но к лету добавилась осень, а потом ещё что-то, и кран так и остался капать. Сейчас этот звук был единственным в квартире, и он казался ей почти живым.
В шесть утра самолёт уже набирал высоту. Вера сидела у иллюминатора, и под крылом плыли серые поля, перемешанные с белёсым туманом. Олег дремал, откинув голову назад. Ему всегда хорошо спалось в дороге, а ей нет.
Последнее, о чём она подумала перед посадкой: поливать ли орхидею Лариса будет в раковине или всё-таки из лейки. Вера не напомнила про раковину второй раз. Не хотела выглядеть занудой.
Юг встретил их влажным ветром и запахом магнолий. Номер в гостинице оказался небольшим, зато с балконом, откуда было видно полоску моря между двумя белыми корпусами. Олег сразу вышел туда, облокотился на перила и долго стоял молча. Вера разбирала чемодан и раскладывала вещи по полкам, потому что не умела жить из чемодана даже три дня.
Первые три дня прошли как в тёплой воде. Море, завтраки с омлетом, длинные прогулки по набережной, где Олег покупал ей кукурузу в бумажном кульке, а она ела и вытирала пальцы салфеткой. По вечерам они пили чай на балконе, и Вера, к собственному удивлению, не думала ни о дверных замках, ни о кранах, ни о форточках.
Лариса так и не позвонила. Вера прождала пару дней, потом написала сама: «Как цветы?» Ответ пришёл через несколько часов: «Всё хорошо. Поливаю». И картинка с улыбающимся жёлтым смайликом.
— Ну вот, — сказал Олег. — А ты переживала.
— Я не переживала.
— Ты как бабушка у окна.
— Какая бабушка?
— Которая ждёт, когда внуки напишут.
Вера хотела обидеться, но не получилось. Море шумело слишком мирно.
На четвёртый день, когда они возвращались с пляжа, у неё зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но городской, и Вера почему-то сразу напряглась.
— Алло?
— Верочка, это Зоя Павловна, соседка ваша. Из сорок… Ну, с вашей площадки.
— Здравствуйте, Зоя Павловна. Что-то случилось?
— Да как сказать. Я вот хотела спросить. Вы мебель, что ли, покупали?
— Какую мебель?
— Ну вот, приехали сегодня двое, мужчины, с кроватью. Понесли к вам. Я у глазка стояла, думала, вы заказывали. А Лариска ваша ещё им дверь придерживала и говорила, куда ставить.
Вера остановилась посреди улицы. Мимо прошли двое подростков с надувным крокодилом, и один из них задел её локтем. Она даже не заметила.
— Кровать, — повторила она.
— Ну да. Односпальная, с такой спинкой, железной. И ещё тумбочка. И мешки какие-то, с одеждой, наверное. Я потому и позвонила, думаю, может, вы не в курсе.
— Спасибо, Зоя Павловна. Я разберусь.
— Ты не ругайся там. Мало ли.
— Не буду.
Она положила трубку и несколько секунд смотрела на экран. Потом подняла глаза на Олега. Он стоял в двух шагах, с полотенцем на плече, и по его лицу, обгоревшему на носу, она вдруг всё прочитала.
— Ты знал, — сказала Вера.
— Что знал?
— Про кровать.
— Вер, ну…
— Олег.
Он перекинул полотенце на другое плечо, как будто оно вдруг стало тяжёлым.
— Она звонила неделю назад, — сказал он. — Хозяйка квартиры ей сказала съезжать. То ли продаёт, то ли родственники приезжают. Лариса растерялась. Попросила пока вещи свезти. Я сказал: хорошо, до нашего приезда.
— До нашего приезда, — повторила Вера. — Какие вещи? Кровать это вещи?
— Ну, она, наверное, подумала, что так удобнее.
— Подумала.
Чайка закричала над самой головой. Вера почувствовала, как ладони стали влажными, и сжала пальцы так, что ногти впились в кожу.
— Ты неделю знал и молчал, — сказала она негромко.
— Не хотел портить тебе отпуск.
— Ты мне уже испортил.
— Вера, ну это же всего вещи. Она не навсегда, она же сказала.
— Она ключи просила цветы поливать.
— Ну и поливает.
— А кровать?
Олег замолчал. Он смотрел в сторону, на пальму, у которой нижние листья пожухли и висели бурыми лохмотьями. Вера смотрела на него и вдруг поняла, что не знает, что сейчас чувствует. Ни злости, ни обиды. Только сухость во рту и желание немедленно что-то сделать руками.
Она набрала Ларису. Длинные гудки. Потом ещё раз. Потом сбросилось. Третий раз телефон выключился совсем.
— Не берёт, — сказала Вера.
— Может, занята.
— Конечно, занята. Кровать расставляет.
В гостиницу они шли молча. Олег пытался заговорить на лестнице, но она подняла руку, и он умолк. В номере Вера села на край кровати, открыла приложение с билетами и стала листать. Ближайший рейс уходил завтра в обед.
— Ты что, улетать собралась? — спросил Олег.
— Да.
— Да брось. У нас ещё несколько дней.
— Это у тебя.
— Я один тут что буду делать?
— Отдыхать, — сказала Вера и нажала «купить».
Она сказала это ровно, без злости, и сама удивилась, как спокойно прозвучал голос. Олег сел рядом, провёл ладонью по лицу.
— Ты из-за ерунды всё ломаешь.
— Если это ерунда, то я потом извинюсь.
— Вера…
— Не сейчас.
Ночью она не спала. Лежала на спине, слушала, как за стеной кто-то смеётся и хлопает дверцей холодильника. Олег повернулся лицом к стене, и по его дыханию было слышно, что он тоже не спит, только притворяется. Вера смотрела в потолок и думала: когда, в какой именно момент она отдала им право решать за неё?
Она не могла назвать этот момент. Он растворился где-то в годах, в мелких уступках, в «ладно, пусть» и «ну что ты, это же семья». Каждая отдельная уступка была ничтожной. А вместе они составили дорогу, по которой теперь шла кровать.
К утру, когда за окном посерело, она встала, собрала чемодан и тихо вышла на балкон. Море лежало неподвижное, серо-зелёное, без единого блика. Вера стояла, обхватив себя за плечи, и в голове крутилась одна мысль, глупая и острая: «Орхидею она, наверное, всё-таки польёт в раковине. Я же написала».
Это было странное утешение. И от него почему-то хотелось плакать.
Домой она добралась поздним вечером. Такси остановилось у подъезда, фонарь над дверью мигал, как мигал уже месяц, и Вера впервые подумала, что ей будет не хватать даже этого.
На лестнице пахло чужим ужином. Где-то жарили лук, где-то варили капусту. На площадке между третьим и четвёртым этажом стояли чьи-то лыжи, прислонённые к перилам, хотя снега не видели с весны.
У своей двери Вера остановилась. Дверь выглядела обычной, с вмятиной внизу, оставленной когда-то коляской. Рядом висел коврик, и на нём стояли чужие тапочки. Женские, розовые, с растоптанными задниками.
Она достала ключ. Он вошёл без труда, повернулся мягко, будто ничего не случилось. Замок щёлкнул дважды. Вера толкнула дверь.
Пахло жареным луком и духами, которых она не носила. Сладковатыми, с тяжёлой ноткой, от которых слегка першило в горле. В прихожей горел свет. На вешалке висело чужое пальто с пуговицей, пришитой тёмной ниткой.
— Вера? — голос Ларисы донёсся из кухни. — Господи, ты чего не позвонила?
Вера поставила чемодан у стены и разулась. Медленно, не торопясь, аккуратно составила свои тапочки носками к двери. Только потом прошла по коридору.
Лариса стояла у плиты в старом халате, с ложкой в руке. На сковороде что-то шкворчало. Рядом, на подоконнике, на привычном месте стояла орхидея, и Вера увидела, что у неё распустился новый цветок. Белый, с лиловой прожилкой в горле.
— Здравствуй, — сказала Вера.
— Здравствуй. А я думала, вы только через пять дней. Олег сказал…
— Олег много чего сказал.
— Ты проходи, я как раз ужин. Хочешь? Тут котлеты.
— Где кровать?
Лариса опустила ложку. Положила на край сковородки, вытерла руки о халат. Подбородок у неё дрогнул, но она взяла себя в руки.
— В кабинете, — сказала она. — Я тебе всё объясню.
— Я посмотрю.
Вера пошла по коридору. Дверь кабинета была приоткрыта, и из щели тянуло прохладой, той самой, от которой она затыкала подоконник газетой. Газета лежала на месте.
Она толкнула дверь.
У окна, там, где раньше стоял Олегов письменный стол, теперь стояла узкая железная кровать с шишечками на спинке. Застелена пёстрым вязаным покрывалом, квадратами, каждый квадрат другого цвета. На подушке лежала сложенная ночная рубашка. Рядом на тумбочке будильник с круглым циферблатом и стакан воды с вложенной ложечкой. Письменный стол сдвинут в угол, придавленный коробками, а кресло Олега стояло на балконе, накрытое полиэтиленом.
Вера стояла на пороге и не входила. Она вдруг заметила, что дышит ртом.
Всё было так аккуратно. Так по-домашнему. Покрывало разглажено, подушка взбита, на подоконнике поставлена маленькая банка с карандашами. Кто-то очень старался сделать эту комнату своей. И это почему-то было хуже, чем если бы комната была в беспорядке.
— Я хотела тебе сказать, — раздалось за спиной.
— Когда?
— Ну… когда ты приедешь.
— То есть когда уже поставила.
— Ты бы сказала нет, — выдохнула Лариса.
Вера повернулась. Золовка стояла в дверях, сжимая в руках кухонное полотенце. Лицо у неё было красное, пятнами, и в глазах стояла упрямая обида человека, который заранее приготовил оправдание и теперь не знает, что с ним делать.
— Откуда ты знаешь? — спросила Вера.
— Знаю. Ты всегда говоришь «да», а потом месяц молчишь.
— Это что за бред?
— Не бред.
Они стояли друг напротив друга в узком коридоре, и Вера вдруг ощутила, что в этом коридоре слишком тесно. Слишком мало воздуха на двоих. Она вышла в прихожую, на ходу бросив:
— Мне нужно выпить воды.
На кухне Вера налила из-под крана полный стакан и выпила залпом. Вода была тёплая, с привкусом железа. Она налила второй. Руки не дрожали, и это её даже расстроило: хотелось, чтобы дрожали, чтобы было видно, как ей тяжело.
— Расскажи, — сказала она, не оборачиваясь.
— Хозяйка сказала съезжать. Племянник её приезжает, будет жить. Я искала, но у меня на то, что нашла, не хватает. А на улице неудобно, ты понимаешь. Я подумала, пока что-то найдётся. Недолго.
— Недолго это сколько?
— Не знаю.
— Лариса.
— Ну не знаю я! — сорвалась золовка. — Ты что, думаешь, мне нравится? Что я хотела тут жить? У меня своя квартира была, пока не…
Она осеклась и замолчала. Вера подняла голову. Про «своя квартира» в семье знали только то, что она была и потом куда-то делась. Подробностей никто не спрашивал, а Лариса не рассказывала. Это был один из тех семейных сундуков, которые не открывают, чтобы не высыпалась пыль.
— Пока не что? — спросила Вера.
— Не важно.
— Важно.
— Нет.
Лариса отвернулась к плите, где сковорода уже начала пригорать. Выключила газ. Остро запахло подпалённым луком.
— Я не просила, чтобы ты меня жалела, — сказала она. — Я просто… я не знала, как попросить.
— Словами.
— Ты бы отказала.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я бы отказала. На твоём месте.
В кухне повисла тишина. Стукнула форточка. Капнул кран в ванной, далеко, на другом конце квартиры. Вера смотрела на спину золовки, сутулую, в выцветшем халате с протёртыми локтями, и не знала, что ответить на эту странную, честную фразу.
— Я хочу спать, — наконец сказала она. — Завтра поговорим.
— Конечно.
— Только скажи мне одно. Орхидею ты правда в раковине поливала?
Лариса моргнула.
— Как ты написала. Под тёплой водой. Три минуты, потом дала стечь.
— Спасибо.
— Она зацвела, — сказала Лариса тихо. — Я даже удивилась.
Вера кивнула. Взяла стакан, вышла из кухни, но в коридоре остановилась и прислонилась лбом к холодной стене. Её орхидея, которая два года не цвела под её собственным присмотром, расцвела в руках золовки за неделю. Эта мысль была мелкой и унизительной, и она никак не могла от неё избавиться.
В спальне горел ночник. Постель была застелена так, как Вера её оставила, но на подушке лежал волос, длинный, тёмный, не её. Она взяла его двумя пальцами и долго смотрела на свет. Потом положила в пустую чашку из-под мелочи на тумбочке, зачем-то, как улику, которая никому не нужна.
Ночью она всё-таки не выдержала и вышла в коридор. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда доносился ровный сонный шум чужого дыхания. Вера постояла, глядя на полоску света из окна, на которой лежала тень железной спинки.
Потом тихо закрыла дверь, и ручка щёлкнула так, что ей самой стало неловко.
Олег прилетел вечером следующего дня. Не дожидаясь, пока ему позвонят. Вера услышала, как он возится с ключом, и подумала: «Своим. Он открывает своим».
Он вошёл в прихожую с загорелым, виноватым лицом, и пахло от него морем и аэропортовым кофе. Чемодан поставил рядом с Вериным, и два чемодана стояли друг подле друга, как будто тоже чего-то ждали.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
— Лариса дома?
— На работе. До вечера.
— Это хорошо.
— Почему хорошо?
— Ну, чтобы поговорить спокойно.
Вера прошла на кухню и поставила чайник. Руки сами нашли банку с заваркой, две кружки, ложки. Движения были такие привычные, что она почти не думала. Олег сел за стол, положил ладони на клеёнку.
— Я виноват, — сказал он.
— Да.
— Нужно было сказать сразу.
— Нужно.
— Я не хотел тебя расстраивать. Думал, она найдёт жильё, и всё как-то само уладится.
— Само, — повторила Вера и поставила перед ним кружку. — Скажи мне. Когда она позвонила тебе первый раз?
— Я говорил. Неделю назад.
— Первый раз.
Олег отвёл глаза. Чай был слишком горячий, и он дул на него, хотя пар уже почти не шёл.
— Месяца полтора, — сказал он наконец. — Сказала, что с хозяйкой не всё гладко.
— А потом?
— Потом позвонила, когда ей уже срок назначили.
— И ты за полтора месяца ни разу мне не сказал.
— Я думал, сам решу.
— Что ты решишь, Олег? Куда её деть?
— Она моя сестра.
— Я знаю, чья она сестра.
Он поднял голову. В глазах у него было что-то тяжёлое и упрямое, чего она не видела давно. Вера вдруг вспомнила, как он смотрел так же на свою мать, когда та в прошлый раз просила деньги на чей-то юбилей, и как потом молча отдал, не торгуясь.
— Вер, я не могу её на улицу, — сказал он.
— Я и не прошу на улицу.
— Тогда что?
— Я прошу, чтобы меня спросили.
— Тебя спросили. Про ключи.
— Про цветы, Олег. Про цветы, а не про кровать!
— Она боялась, что ты откажешь.
— И поэтому соврала.
— Не соврала. Она поливала цветы.
— Не надо, — сказала Вера. — Не надо мне этого.
Чайник на плите давно выкипел, и сухо потрескивала спираль. Вера встала, выключила. Постояла у окна, глядя во двор. Там ходил дворник с метлой, медленно, равнодушно, сгоняя листья в кучу, которую тут же разметал ветер.
В памяти вдруг всплыло, словно этот дворник вытащил её на поверхность. Много лет назад, когда они только съехались, Лариса жила у них. Четыре месяца, в той же комнате, на раскладушке. Тогда она тоже говорила «ненадолго», тоже стояла в дверях с оправданием. Тогда Вера улыбалась и накрывала на стол, и свекровь по телефону говорила: «Умница, не каждая бы так». А потом, когда Лариса наконец съехала, Вера неделю не разговаривала с Олегом. Не ругалась, не плакала. Просто молчала. И он не понял, в чём дело, а она так и не объяснила.
Лариса, выходит, это помнила. Всё это время помнила.
— Ты помнишь, как она у нас жила, давно? — спросила Вера.
— Помню.
— Я тогда на тебя неделю не смотрела.
— Я заметил.
— А что подумал?
— Что устала.
— От чего?
— Не знаю. От всего, наверное.
— От того, что вы меня не спросили, — сказала Вера. — Тогда тоже.
Он замолчал надолго. Потом спросил, глядя в кружку:
— И что ты теперь хочешь?
— Я хочу понять, почему мы с тобой так живём. Что ты мне не говоришь, а я не спрашиваю.
— Это не про кровать.
— Именно про неё.
Вера села напротив. На клеёнке остался влажный круг от её кружки, и она машинально повела по нему пальцем, размазывая воду в неровное пятно.
— Хорошо, — сказал Олег. — Скажи мне, что делать. Я сделаю.
— Вот это самое страшное.
— Что?
— Что ты сделаешь. Что скажу, то и сделаешь. А потом будешь ходить с лицом, как будто я тебя заставила.
Он потёр лоб ладонью, ничего не ответил.
В прихожей хлопнула дверь. Лариса пришла раньше срока, и по звуку шагов было слышно, что она торопится. Вера поймала себя на том, что считает её шаги: по коридору, остановка, снова по коридору. Потом тишина. Потом осторожный голос из прихожей:
— Я могу войти?
— Это твой дом, — сказала Вера, и тут же поняла, что сказала глупость.
— Нет, — ответила Лариса. — Не мой.
Она вошла на кухню, и Вера увидела, что она принесла пакет из булочной. Из пакета торчал хвост свежего батона. Золовка поставила пакет на стол, не глядя ни на кого.
— Я чай принесла, — сказала она. — К чаю. Просто так.
— Мы уже пили, — сказал Олег.
— Ну, ещё попьём.
Она села на краешек стула, не снимая пальто, как человек, который готов в любую секунду встать и уйти. Руки сложила на коленях. Тёмная нитка на пуговице торчала петлёй, и Вера поймала себя на желании её откусить.
— Мы тут говорили, — начал Олег.
— Я слышала, — тихо сказала Лариса. — Из коридора.
— Подслушивала?
— Не специально. Дверь была приоткрыта.
Вера подняла глаза. Лариса смотрела прямо, без вызова, но и без обычной своей улыбки.
— Давайте сделаем так, — сказала она. — Я съеду. Сегодня. Вещей немного, перевезу к подруге.
— Куда? — спросил Олег.
— Найду.
— Лариса, ты же говорила, что не к кому.
— Мало ли что я говорила.
Вера смотрела на неё и вдруг, неожиданно для самой себя, сказала:
— Не нужно сегодня.
— Нужно.
— Нет.
— Вера, я не хочу, чтобы ты…
— Я не из жалости. Просто ночью по городу с кроватью не ходят.
Она сказала это и сама удивилась, как легко прозвучало. Лариса усмехнулась невесело.
— С кроватью, — повторила она. — Грузчики были, сто лет назад не видела таких вежливых.
— Мне Зоя Павловна позвонила.
— Ну конечно, — сказала Лариса. — Конечно, позвонила.
И вдруг всё трое засмеялись. Неловко, коротко, сами не понимая над чем. Смех оборвался сразу, и на кухне стало тише, чем было.
— Давай так, — сказала Вера. — Живи пока. До конца месяца, а там посмотрим.
— Правда?
— Правда.
— Спасибо, Вер.
Лариса встала и вдруг, неловко, обошла стол и обняла Веру, прижавшись щекой к её плечу. От неё пахло дождём и дешёвым мылом, не теми сладкими духами, которые Вера почуяла в первый вечер. Вера стояла, чувствуя, как у неё затекает рука, и не знала, куда её деть. Потом всё-таки положила ладонь золовке на спину.
— Я не подведу, — сказала Лариса. — Я тихо.
— Я знаю.
Она не знала. Но слова уже были произнесены, и вернуть их было нельзя.
Следующие дни прошли странно мирно. Лариса вставала раньше всех, бесшумно занимала ванную и к семи уже уходила. Возвращалась к вечеру, готовила ужин, и ужины эти оказывались лучше тех, что готовила сама Вера. Это раздражало её каким-то мелким, стыдным раздражением, которое она в себе давила.
По вечерам они втроём сидели у телевизора, и Лариса рассказывала про магазин, где работала, про неуживчивую кассиршу, про старушку, которая каждый день покупала одну булку и жаловалась, что булки стали маленькими. Олег смеялся. Вера смотрела на него и думала, что давно не слышала, как он смеётся. Дома он обычно молчал.
Через неделю Вера поймала себя на том, что ждёт Ларисиных шагов на лестнице. Раньше она ждала только Олега.
Она даже подумала: может, зря она так? Может, ничего страшного не случилось? Люди живут вместе, семьи большие, комнат много. В конце концов, комната стояла пустая. И железная кровать, поначалу казавшаяся оскорблением, к концу первой недели слилась с обстановкой. Вера однажды даже зашла в кабинет за степлером и не вздрогнула, увидев покрывало.
Это и было опаснее всего: она привыкала.
В субботу они вдвоём с Ларисой мыли окна. Лариса стояла на подоконнике в кухне с тряпкой в руке, а Вера держала табурет.
— Вот тут, видишь, подтёк, — показывала Лариса. — Надо уксусом.
— Мама моя тоже уксусом.
— Правильно мама делала.
— А моя ещё газетой потом тёрла.
— Газетой — это да. Газета — лучше всего.
На подоконнике, рядом с орхидеей, лежала связка ключей. Вера мельком увидела её: деревянная рыбка, от которой отходили два ключа на колечке. Один зелёный от времени, ещё от прежней квартиры Ларисы, другой новенький, блестящий. Блестящий был с острыми, не стёртыми зубцами, и на его бородке виднелись крошечные заусенцы.
Вера моргнула.
— Это что? — спросила она.
— Что?
— Ключ.
— А, это мой. Запасной.
— Твой?
— Ну, тот, что ты мне дала. Я его вернула, но Олег сказал, что можно оставить.
Вера подняла связку. Рыбка качнулась, ударившись хвостом о металл.
— Ты мне его вернула. Я помню. Положила в ящик в прихожей.
— Ну да.
— А этот откуда?
Лариса слезла с подоконника, вытерла руки о джинсы. Взяла связку у Веры, но Вера не отпускала. Они держали её вдвоём, как держат что-то, что может упасть.
— Это новый, — сказала Лариса. — Я… сделала копию.
— Когда?
— В тот день. Когда ты мне дала.
— В тот же день.
— Вер, я не хотела ничего плохого. Просто подумала, мало ли. Потеряю, или вы уедете…
— Потеряешь.
— Ну да.
— То есть ты взяла у меня ключ от цветов и в тот же день пошла в мастерскую.
Лариса молчала. Вера разжала пальцы, и золовка сжала связку в кулаке.
— Я хотела тебе сказать, — заговорила она быстро. — Просто всё закрутилось. Я ведь ещё до отъезда знала, что мне некуда. Я могла сказать тебе тогда. У двери, в прихожей. Я даже рот открыла. А потом смотрю: у тебя чемодан, ты вся в делах, и такое лицо, как будто ты уже на юге. Мне стало стыдно. Я подумала: пусть едут. Потом объясню.
— Объяснишь, когда кровать поставила.
— Нет. Я хотела… не знаю. Я не знаю, чего хотела.
— Ты вымеряла комнату.
— Что?
— Зоя Павловна говорила, что ты приходила. Когда нас не было. Раньше.
Лариса побледнела. Это было видно даже сквозь румянец от мытья окон: пятна на щеках стали ярче, а вокруг рта легла белая тень.
— Один раз, — сказала она. — Я один раз приходила. Мне Олег открыл. Он был дома, а ты на работе. Я просто посмотрела комнату.
— Олег, — повторила Вера.
— Он не хотел…
— Он был дома, а я на работе. И ты смотрела комнату.
— Вера, ну не заставляй меня…
— Когда?
— За месяц до вашего отъезда.
Вера отошла к столу. Опёрлась ладонями о столешницу, прохладную и гладкую. Спина вдруг стала ватной, а в ушах стоял ровный гул, как будто по соседству включили стиральную машину.
За месяц. Месяц они жили, ужинали, смотрели телевизор, паковали чемодан, а где-то рядом, под её собственной крышей, уже примерялась чужая кровать. И Олег, который стелил ей по вечерам плед на плечи, ничего не сказал.
— Ты мне сказал, что узнал неделю назад, — сказала она в пустоту.
— Это не ему, — вмешалась Лариса. — Это я виновата.
— Не защищай его.
— Я не защищаю.
— Ты просто всё сделала сама.
— Да. Я.
Она стояла посреди кухни, с зажатой в кулаке рыбкой, и казалась очень маленькой. В свете окна было видно, что у неё седая прядь у виска, которую она раньше закрашивала, а теперь почему-то нет.
— Уходи, — сказала Вера.
— Что?
— Не навсегда. Просто сейчас. Выйди, пожалуйста.
Лариса кивнула. Сняла с крючка своё пальто, но руки у неё ходили ходуном, и она никак не могла попасть в рукав. Вера отвернулась, чтобы не смотреть. Услышала, как закрылась входная дверь, как зашуршал лифт, который, кажется, ехал целую вечность.
Она подошла к подоконнику и взяла орхидею в обе руки. Горшок был тёплый от солнца. Белый цветок смотрел на неё лиловой прожилкой, такой нежной, что хотелось закрыть глаза.
— Ты-то чем виновата, — сказала Вера.
Руки у неё затряслись, наконец. Она поставила горшок обратно, села на табурет и уткнулась лбом в колени. Сидела так, пока в замке не заскрежетал ключ.
Олег вошёл с пакетом из магазина, в котором что-то звякнуло. Увидел её на табурете, замер.
— Ты чего?
— Лариса была у нас за месяц до отъезда.
— Вера…
— Ты ей открыл.
— Она хотела только…
— Посмотреть комнату. Я знаю. Она сама сказала.
Он поставил пакет на пол. Из пакета выкатилась банка зелёного горошка и остановилась у ножки стола. Олег проследил за ней взглядом, как будто это было самое важное сейчас.
— Я не знал, как тебе сказать, — произнёс он.
— Скажи сейчас.
— Я знал, что ты будешь против.
— Откуда?
— Ты всегда против.
— Нет, — сказала Вера. — Я всегда молчу. Это разные вещи.
— Для меня одно и то же.
— Вот это и есть наша беда.
Он присел на корточки, взял банку, повертел в руках.
— Я не хотел тебя обманывать, — сказал он глухо. — Она позвонила, плакала. Я никогда не слышал, чтобы она плакала. Сестра. Она у нас железная.
— И ты решил, что я железная тоже.
— Я решил, что ты поймёшь.
— А чего я должна понять?
— Что у неё никого нет.
— У неё есть ты.
— А у меня есть ты.
— Нет, — сказала Вера. — У тебя есть я, когда ты меня спрашиваешь. А когда не спрашиваешь, у тебя только квартира.
Фраза вышла жёстче, чем она хотела. Олег поднял голову, и она увидела, как у него дёрнулась щека.
— Это жестоко.
— Это правда.
Дверь ванной скрипнула. Вера вздрогнула: она думала, что в квартире никого. Но из коридора вышла Лариса, мокрая, с красными глазами, в расстёгнутом пальто. Она не уходила. Просто вышла на лестницу, постояла там и вернулась, и всё это время слушала у двери.
— Простите, — сказала она. — Я не могла.
— Это не очень красиво, — сказала Вера.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Потому что вы из-за меня ссоритесь. А я не хочу быть причиной.
— Ты не причина, — сказал Олег.
— Причина, — упрямо повторила Лариса. — Давайте скажу правду. Один раз, чтобы потом не было. Можно?
Вера кивнула. Лариса села на третий стул, тот, что обычно оставался пустым. Пальто так и не сняла.
— Я пришла за ключами не за цветами, — сказала она. — Я пришла посмотреть, нужна ли я вам. Вот честно. Хотела: если Вера скажет «оставайся», то я останусь. А если скажет «поливай цветы», то поливай. И я услышала: «поливай цветы». Ты ведь так сказала.
— Я так сказала, потому что ты о другом не просила.
— А если бы попросила?
— Не знаю.
— Вот. Ты сама не знаешь. А я знала. Поэтому не просила.
— Это нечестно.
— Нечестно, — согласилась Лариса. — Только я так живу. Всю жизнь. Хожу кругами и жду, что мне скажут, можно или нельзя. Потому что если спросить прямо и услышать «нельзя», то потом не отмоешься.
Она замолчала. На плите остывал недоваренный суп, и в кухне запахло перцем и лавровым листом.
— Квартира, — сказала Лариса. — Та, моя. Я её потеряла из-за мужа. Он её заложил, я подписала не читая. Он ушёл, а я расплачивалась. Потом потеряла. Вот и всё.
— Ты никогда не рассказывала, — тихо сказал Олег.
— Потому что тебе было бы стыдно.
— Мне? Почему мне?
— Потому что ты бы сказал: «Зачем подписывала?» Ты всегда так говоришь.
Олег открыл рот, закрыл. Вера увидела, как он сглотнул и отвёл глаза к окну, где на подоконнике стояла орхидея.
— Я и правда бы так сказал, — выговорил он наконец.
— Вот.
— Прости.
— Да чего уж.
Они сидели втроём за столом, и вдруг Вера поняла, что все трое говорят правду впервые за много лет. Не удобную, не тихую, а настоящую, колючую. И что в этом нет ничего страшного, кроме того, что она устала от тишины.
— Я хочу сказать, — начала Вера. Голос подвёл, и она откашлялась. — Я не хочу, чтобы меня ставили перед фактом. Ни ты, ни ты. Ни кровать, ни ключ, ни звонок в последний день.
— Хорошо, — сказал Олег.
— Я не про то, чтобы ты жила или не жила. Я про то, чтобы спрашивали.
— Хорошо, — сказала Лариса.
— И мне надо подумать. Не сегодня.
— Сколько?
— До утра.
— Это быстро.
— Для меня это очень долго.
Она встала, взяла с подоконника ключ с зелёным от времени краем и положила на ладонь. Рыбка качнулась. Новенький ключ рядом блестел так вызывающе, что хотелось его отвернуть к стене.
— Это мне, — сказала Вера. — На ночь.
— Бери.
— И не потому, что я тебе не верю.
— Знаю.
— Просто мне нужно что-то держать.
Лариса кивнула. Глаза у неё были такие, какие бывают у людей, которые давно не плакали и вдруг разучились.
Вера ушла в спальню. Легла, не раздеваясь. Ключ лежал на ладони, и рыбка щекотала запястье. Она слушала, как за стеной Олег и Лариса негромко разговаривают. Слов было не разобрать, только ритм: он спрашивает, она отвечает. Потом наоборот. Потом долгая пауза.
В этой паузе Вера уснула.
Утром она проснулась с железным вкусом во рту и ясным пониманием того, что нужно делать. Это случалось с ней редко: ночью решение сложилось само, пока она спала.
За окном моросил дождь. Мелкий, серый, обложной. Капли стучали по подоконнику, и из ванной всё ещё доносилось привычное «кап-кап». Вера лежала и слушала, пока не поняла, что давно не слышит в этом звуке раздражения. Просто звук.
Она встала, умылась, причесалась. Из кухни тянуло кофе. Олег с Ларисой уже сидели за столом, и по их позам Вера поняла: ждали её, и ждали давно. Лариса, по-прежнему в пальто, держала в руках пустую чашку. Олег смотрел в окно.
— Доброе утро, — сказала Вера.
— Доброе, — ответили оба.
Она налила себе кофе. Села. Кружка согрела ладони, и от этого стало чуть легче.
— Я решила, — сказала Вера.
Лариса выпрямилась. Олег повернул голову.
— Ты можешь остаться. Но с условиями.
— Какими? — спросил Олег.
— Не тебе. Ей. И тебе тоже.
— Хорошо.
— Первое. Срок. Не «пока найдётся», а число. Мы назовём его сегодня, вслух, втроём. И если к нему не получится, мы снова сядем и скажем вслух. Без звонков в последний день.
— Согласна, — быстро сказала Лариса.
— Второе. Кабинет остаётся Олега. Его вещи вернутся в комнату, его стол встанет назад. Кровать можно перенести в большую, за ширму, мы ширму купим. Не потому что я против тебя. Потому что я хочу вернуть дом, а не отдать.
— Это справедливо, — сказал Олег.
— Третье, — продолжила Вера и посмотрела на мужа. — Ты больше ничего не решаешь без меня. Про любого человека. Про любую комнату. Про любой ключ.
— Принимается.
— Ты это сейчас сказал, чтобы я успокоилась.
— Я сказал, потому что это правда.
— Проверим.
Она глотнула кофе. Он был слишком крепкий, но она не поморщилась.
— И четвёртое, — сказала Вера. — Копия ключа.
Лариса молча положила на стол связку. Вера покачала головой.
— Не так. Посмотри на меня.
Лариса подняла глаза.
— Этот ключ ты сделала без спроса. Я его не возьму и не выброшу. Мы его сейчас положим вот сюда.
Вера взяла из шкафчика над плитой пустую чашку, ту, что давно служила хранилищем для лишних ключей и магнитов, и опустила в неё блестящий ключ. Он звякнул о керамику.
— Пусть лежит. А настоящий, мой, первый, который я тебе дала, я отдаю тебе сейчас. При мужчине, при свидетелях.
Она достала из кармана халата зелёный от времени ключ с рыбкой и вложила его Ларисе в раскрытую ладонь. Золовка не сразу сжала пальцы.
— Это не подачка, — сказала Вера. — И не награда. Это ключ. От двери, в которую ты теперь можешь войти, потому что я так решила, а не потому что кто-то разрешил за меня.
— Вера…
— Не плачь, пожалуйста. Мне и так тяжело.
— Я не плачу.
— Плачешь.
— Немного.
Олег кашлянул и потёр глаза кулаком, делая вид, что просто чешется. Вера смотрела на них двоих и ловила в себе странное чувство: ей было одновременно легко и тоскливо. Как будто она вынесла из квартиры тяжёлый шкаф, и теперь в комнате появилось место, а вместе с ним эхо.
— Теперь про срок, — сказала она. — Месяц хватит?
— Хватит, — выдохнула Лариса. — Я успею.
— Если не успеешь, скажешь.
— Скажу.
— Вслух.
— Вслух.
Они пожали друг другу руки через стол, неловко, как на деловых переговорах, и от этого всем троим вдруг стало смешно. Олег засмеялся первым, потом Лариса, потом сама Вера, и на мгновение в кухне стало так светло, что никакой дождь не мог с этим справиться.
— А кровать перенесём сегодня, — сказал Олег.
— Вместе, — уточнила Вера.
— Втроём.
В комнате они долго не могли ухватиться за железную спинку. Олег тянул на себя, Лариса упиралась, Вера командовала с порога, как всегда делала при переездах: «Левее, выше, ты что, не видишь, там дверной косяк». Покрывало соскользнуло на пол, и Лариса быстро подобрала его, прижав к груди. Квадраты пёстрой вязки на секунду сложились в маленькое радужное облако.
— Это мама вязала, — сказала Лариса неожиданно.
— Наша мама? — удивился Олег.
— Наша. Помнишь, зимой, на дачу. Ты ещё говорил, что она колется.
— Помню. А я думал, оно давно куда-то делось.
— Я забрала. Когда мы дачу продавали. Никто не заметил.
Они смотрели друг на друга, и в этой секунде между ними проскочило что-то, к чему Вера не имела отношения, и что она не хотела нарушать. Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь наполовину, оставляя им эту минуту.
На кухне она открыла кран, подставила под струю лейку и долго смотрела, как наполняется вода. Потом подошла к подоконнику и взяла орхидею. Подержала в руках. Поставила в раковину и пустила тёплую воду, медленно, тонкой струйкой, как писала в записке. Три минуты. Потом дала стечь.
Цветок не шелохнулся. Белый, с лиловым горлом, он стоял так спокойно, будто ничего в этом мире не менялось, ни у людей, ни у вещей.
К вечеру комната выглядела иначе. Письменный стол вернулся к окну, коробки сели обратно в шкаф. А в большой комнате, за новой ширмой, которую Олег всё-таки сходил купить в ближайший магазин, стояла железная кровать с пёстрым покрывалом. Она казалась чуть менее чужой, чем в первый день. Не своей, но и не незваной.
Лариса повесила на гвоздь рядом с кроватью маленькую фотографию в рамке. Старая карточка: две девочки на крыльце дачи, одна повыше, другая пониже, и обе жмурятся от солнца. Вера не стала спрашивать, кто на ней. Знала.
Ужин накрывали вместе. Лариса резала хлеб, Вера выставляла тарелки, Олег ходил вокруг стола и перекладывал вилки с места на место, пока Вера не сказала ему сесть. За окном перестало моросить, и в стёклах отразилась оранжевая полоска уходящего света.
— Давайте договоримся про орхидею, — сказала Лариса, кладя нож на доску. — Я теперь ей хозяйка, раз она у меня зацвела.
— Ещё чего, — сказала Вера. — Она моя.
— Ну хорошо, твоя. А я консультант.
— Консультанта тоже надо спрашивать.
— Вот я и спрашиваю: можно?
Вера посмотрела на неё. На седую прядь у виска, на тёмную нитку на пуговице, на красные от воды руки.
— Можно, — сказала она.
После ужина мужчина и женщина, брат и сестра, мыли посуду, а Вера сидела на табурете у окна и смотрела на них. Они о чём-то тихо говорили, смеялись, оба сутулые, оба с одним и тем же движением плеча, когда вытирали тарелки. Раньше она этого сходства не замечала.
Потом они разошлись по комнатам, каждый в свою. Вера заглянула в большую: Лариса сидела на кровати за ширмой и смотрела на фотографию на стене. На коленях лежала связка с деревянной рыбкой.
— Спокойной ночи, — сказала Вера.
— Спокойной.
— Если что, говори.
— Скажу.
Она прикрыла дверь, оставив щёлку. Не из недоверия, из привычки, чтобы слышать, если вдруг понадобится.
На кухне она подошла к холодильнику. Там, среди магнитов, всё ещё висели записки: про орхидею, про мусор, про воду, не холодную. Вера сняла одну, перевернула и взяла фломастер. Рука зависла над бумагой. Потом она написала, крупно, чтобы было видно от двери: «Л., если что, спроси». И прилепила магнитом под запиской про цветы.
Капнуло в ванной. Один раз, другой.
Вера выключила свет на кухне. Дошла до коридора, оглянулась. Вернулась и выключила ещё раз, хотя свет уже не горел. Просто повернула щёлкнувший выключатель вверх и снова вниз.
И только тогда пошла спать.
Муж каждый раз просил «не говорить маме» про наш кредит на кроссовер, а через 3 месяца я поняла почему