Игорь приехал за курткой, которую оставил у бывшей жены ещё весной. Он купил белые хризантемы и репетировал улыбку всю дорогу. Дверь ему открыла та, кого он меньше всего хотел увидеть в этой квартире.
Куртка висела в шкафу прихожей с конца марта, и Тамара обходила её плечом, как обходят человека, с которым не здороваются.
Серый пуховик, капюшон на молнии, ворот вытерт до блеска. Всю зиму Игорь прятал в него подбородок, пока шёл от машины к подъезду. Рукав до сих пор хранил форму локтя, будто кто-то держал его согнутым.
В правом кармане лежала бумажка. Тамара нашла её в мае, когда решила отнести куртку в химчистку, и в химчистку так и не отнесла.
Теперь за окном вторую неделю стоял ноябрь с первыми заморозками, лужи во дворе схватились белой коркой, а в телефоне с вечера висело сообщение. «Тома, привет. Завтра в 11 заеду за курткой, обещают минус десять. Не против?» Она ответила одним словом: «Заезжай». И полночи смотрела в потолок, считая трещины на побелке.
Утро субботы началось с запаха. Из кухни тянуло жареным луком и тестом, так пахло в детстве у бабушки, когда в доме готовили на всю родню.
Тамара встала в дверях, привалившись плечом к косяку. У стола, на табуретке с подложенной подушкой, сидела Фаина Петровна и лепила вареники. Седая стрижка коротким ёжиком, очки с левой дужкой, замотанной синей изолентой, рукава кофты закатаны до локтей. Перед ней росла рядами дюжина ровных полумесяцев, и каждый она прихлопывала ладонью, как ставят печать.
— Ты чего встала, милая? Садись, пока горячее не пошло.
— Фаина Петровна, я же просила вас не вставать в такую рань.
— А мне и не спится. Я своё отспала. В моём возрасте сон как гость: придёт, посидит чуть-чуть и откланивается.
— Я не про сон. Я про то, что вы тут с шести утра.
— С половины шестого, — поправила Фаина Петровна и подняла очки на лоб. — Тесто само не вырастет. Алиска любит с картошкой и шкварками, вот я и стараюсь.
Тамара налила себе воды из-под фильтра и не стала пить. Стакан дрожал в руке, вода ходила по краям. Она поставила его на подоконник, где уже отпечатался влажный кружок от вчерашней чашки.
— Он заедет в одиннадцать, — сказала она негромко. — За курткой.
Фаина Петровна не подняла головы. Её пальцы продолжали защипывать край теста. Только скорость стала другой: быстрее, мельче, суетливее.
— Кто?
— Вы прекрасно знаете кто.
— Игорёк, что ли.
— Игорь.
Тишина встала между ними, как третий человек за столом. На плите зашипела кастрюля, и Тамара сняла крышку, выпустив пар.
— Я могу уйти в комнату, — сказала Фаина Петровна. — Или к Нелли Аркадьевне на третий этаж спущусь, она меня давно на чай зовёт. Только скажи.
— Нет.
— Тамарочка.
— Нет, — повторила Тамара и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Вы здесь живёте. Не прячьтесь по углам.
Фаина Петровна наконец посмотрела на неё поверх сжатых вареников. Глаза у неё были светло-серые, выцветшие, как стираная ткань, и очень внимательные.
— Я не прячусь. Я просто думаю, что ему с мороза нужно чего-нибудь горячего, а не обид.
— Горячего, — повторила Тамара. — Вот уж чего ему не нужно.
Из комнаты донеслись шаги, босые, нарочито тяжёлые. В кухню вплыла Алиса: пятнадцать лет, рост сто семьдесят, волосы собраны в мокрый узел на макушке, на зубах прозрачные брекеты, на футболке надпись, которую Тамара так и не научилась читать без вздоха.
— Он правда приедет? — спросила Алиса с порога.
— Подслушивала?
— Стены тонкие, ма. Ну так приедет?
— В одиннадцать.
— Ну такое, — сказала Алиса и села на подоконник, подтянув колени. — Я с ним говорить не буду.
— Тебя никто не заставляет.
— И в комнату не уйду. Пусть видит, что мы тут не плачем.
— Алиса, — сказала Фаина Петровна. — Он тебе отец.
— Он мне алименты, ба. Причём с задержкой.
Тамара обернулась. Она не любила, когда дочь говорила про деньги таким голосом, взрослым, пересчитанным. По решению суда Игорь платил четверть заработка, и платил, как умел: то через приставов, то вовремя, то вдруг пропадая на два месяца. Тамара давно перестала вскакивать от каждого сообщения из банка. Но дочь, оказывается, ничего не пропустила.
— Хватит, — сказала Тамара. — Завтрак.
Они сели втроём. Вареники лоснились от масла, шкварки темнели на дне миски, и никто не притронулся к хлебу. Фаина Петровна ела по одному вареничку, медленно, как делала всё: аккуратно складывая вилку в тарелку после каждого куска. Алиса листала телефон под столом. Тамара смотрела на часы над дверью, которые отставали минут на семь, и всё равно смотрела.
Часы шли. Секундная стрелка сдвигалась рывками и останавливалась, будто тоже боялась.
— А куртка-то у него тёплая? — вдруг спросила Фаина Петровна.
— Пуховая.
— Пуховая. Хорошо. Я ему сама её выбирала. Два года назад, в «Детском мире»… нет, в «Спортмастере». Он ещё сказал: мам, зачем такая дорогая. А я говорю: один раз живём.
У Тамары чуть дёрнулась бровь, та самая, с тонким шрамом, который остался от детской ссадины на бортике песочницы. Не про «один раз». Про то, что куртку выбирала Фаина Петровна, и Тамара об этом не знала.
— Я не знала, — сказала она.
— А как бы ты узнала? Он мне ничего не рассказывает про вас, и вам про меня, наверное, тоже.
За стеной в соседней квартире включили дрель. Тамара поднялась и пошла в прихожую, не объясняя зачем.
Шкаф открылся с привычным скрипом. Куртка висела на пластмассовом плечике, и от неё всё ещё пахло ним: табаком из бардачка, дешёвым одеколоном и чуть-чуть холодным железом, как пахнет от человека, который долго стоял на морозе. Тамара сунула руку в правый карман и пальцами нашла сложенную вчетверо бумажку.
Она не стала её доставать. Просто проверила, что та на месте.
Бумажка была квитанцией из ломбарда. Тамара нашла её в мае и три дня носила в сумке, не раскрывая, потому что нутром почуяла: ничего хорошего там нет. А потом всё-таки развернула в маршрутке, на задней площадке, между двумя тётками с рассадой.
Залоговый билет. Дата в конце февраля. Золотое кольцо с гранатом, 585 проба, вес три грамма с небольшим. Сумма займа. Подпись Игоря.
Кольцо принадлежало её матери. Тонкое, почти детское, с тёмным камнем, похожим на каплю вишнёвого сиропа. Мать носила его всю жизнь, а перед тем как уйти в пансионат под Тулой, сняла и положила дочери на ладонь. «Не продавай, — сказала. — Носи, когда будет тяжело». Тамара надевала его три раза, и каждый раз становилось легче.
В апреле она открыла шкатулку и не нашла кольца. Решила, что переложила, искала два дня. Переворачивала полки, вытряхивала карманы зимних пальто. Игорь к тому времени жил у Светланы уже месяц. Он заходил один раз, взять носки и бритву. Вот тогда, наверное. Она даже позвонила ему, спросила осторожно, не видел ли он случайно.
— Тома, ну ты что, — сказал он тогда мягко, со своим фирменным вздохом. — Зачем мне твоё кольцо? Ты же сама его куда-нибудь засунула. Ты вечно всё теряешь.
И она поверила. На два месяца поверила в то, что вечно всё теряет.
Потом нашла билет, и мир как будто сдвинулся на шаг в сторону. Она не позвонила. Не устроила сцену, не поехала к Светлане, не написала в мессенджер длинное письмо с вопросительными знаками. Просто положила бумажку обратно в карман куртки, застегнула молнию и закрыла шкаф.
В тот вечер она впервые за долгое время не включила свет в коридоре. Ходила в темноте, нащупывая стену рукой.
Зачем она хранила эту бумажку. Тамара и сама не знала. Может, ждала момента. Может, просто привыкла быть понятливой и теперь не умела по-другому.
— Ма, — позвала Алиса из кухни. — Ты чего там застряла?
Тамара вздрогнула и закрыла шкаф. Сердце колотилось так, что она сосчитала плитки в прихожей: шесть вдоль, пять поперёк, одна треснутая у порога. Помогало.
Фаина Петровна появилась в этой квартире три недели назад, в одну из тех сырых пятниц, когда небо над двором лежит почти на крышах.
Позвонила Нелли Аркадьевна, соседка по даче, семидесятилетняя, глуховатая, с вечным вязанием в сумке. Она говорила громко, как говорят люди, которые давно не проверяют, слышит ли их собеседник.
— Томочка, это Нелли. Я не знаю, кому ещё звонить. Фаина у себя на участке сидит. В домике. Топить нечем, газ перекрыт, а она сидит в пальто и говорит, что ей хорошо.
— Какая Фаина? — не поняла Тамара. — Фаина Петровна? Мама Игоря?
— А какая ещё. Он её в сентябре на дачу отвёз, на лето, говорит. А потом сказал: пусть до холодов поживёт, воздух. А уже иней, Тома. Я ей каждый день кастрюлю супа носила, а у меня ноги.
Тамара тогда стояла посреди кухни с половником в руке. Суп убегал, кипел через край. Она выключила газ и не могла вспомнить, как зовут её дочь.
— Я приеду, — сказала она.
— Приедь, милая. Только не говори Игорьку. Она просила не говорить.
Она взяла такси, потому что машины у неё не было, а электричка до дачного посёлка ходила раз в час. Алису оставила дома, наказав делать уроки и не открывать никому. По дороге думала только о том, что скажет. Придумывала фразы. Все были неправильные.
Дом Фаины Петровны стоял в конце улицы, одноэтажный, зелёный, с шиферной крышей и скворечником на яблоне. Окно в кухне светилось тускло, как светится экран телефона в чужой руке. Тамара толкнула калитку и услышала, как внутри скрипнула табуретка.
В доме было холодно. Не прохладно, а по-настоящему холодно: изо рта шёл пар, на стене у печки висела куча старых газет, и пахло сырой штукатуркой. Фаина Петровна сидела за столом в драповом пальто и серой шали, перед ней стоял термос и тарелка с недоеденной гречкой, покрытой тонкой плёнкой жира.
— Тамарочка, — сказала она, не вставая. — Ну зачем ты приехала. Я бы сама.
— Что сами?
— Дотерпела бы. Игорь обещал через неделю забрать. Они со Светой ремонт делают, пыль, краска, мне там вредно.
— Три недели обещает?
— Ну… четыре. Но он занят. Работы много.
Тамара медленно села напротив. Её взгляд упал на дужку очков, замотанную изолентой, потом на руки Фаины Петровны, красные, с распухшими суставами, которые лежали на столе и мелко подрагивали. Не от страха. От холода.
— Собирайтесь, — сказала Тамара.
— Куда?
— Ко мне.
— Как же я к тебе. Мы ж теперь… вы с Игорем… Я посторонняя.
— Вы не посторонняя, — сказала Тамара, и её голос сорвался на последнем слове. — Вы бабушка моей дочери.
Фаина Петровна долго молчала. Потом встала, медленно, держась за край стола. Расстегнула пальто, достала из внутреннего кармана маленькую иконку в бумажной обёртке и положила её в сумку. Взяла термос.
— Только ты ему не звони, ладно? Он расстроится. Он хороший мальчик, просто запутался.
Тамара кивнула и ничего не пообещала.
В такси Фаина Петровна сидела, прижав сумку к животу, и смотрела в окно на тёмные огороды. Один раз повернулась и тихо сказала:
— А ты не ругай его при Алиске. Всё-таки отец.
Тамара смотрела на её профиль, на седой ёжик, на тонкий нос, и не могла ответить. Горло было полным колючих слов, и все они предназначались другому человеку.
Звонок в дверь раздался в без десяти одиннадцать.
Тамара в этот момент вытирала руки о полотенце, медленно, палец за пальцем, как будто это могло её удержать на месте. Алиса сползла с подоконника и встала у косяка кухни с прямой спиной. Из комнаты вышла Фаина Петровна, уже переодетая: синий халат с мелкими ромашками, поверх кофта, на ногах шерстяные носки.
— Я открою, — сказала она.
— Нет, — Тамара шагнула в коридор. — Фаина Петровна, я сама.
— Тамарочка, — сказала Фаина Петровна и коснулась её запястья сухими прохладными пальцами. — Сама я его родила. Сама и открою.
Она прошла по коридору неспешно, шаркая тапочками, и повернула замок. Дверь распахнулась.
На площадке стоял Игорь.
Рост сто восемьдесят один, залысины, которых весной было меньше, лёгкая осенняя ветровка нараспашку, шея в красных пятнах от мороза. В руках он держал букет белых хризантем, упакованный в хрустящую бумагу с лентой. На лице лежала улыбка, подготовленная заранее. Тамара поняла это сразу: он репетировал её в лифте, а может, и в машине, глядя в зеркало заднего вида.
Улыбка продержалась секунды три. Потом начала рассыпаться по краям, как печенье в мокром пальце.
— Мам? — сказал он.
— Здравствуй, сынок.
— Ты… что ты здесь делаешь?
— Живу, — сказала Фаина Петровна. — Проходи, раз пришёл. Только ноги вытри, у нас полы вымыты.
Игорь не двинулся. Букет в его руках чуть качнулся, и с одного из цветков упал на коврик мелкий белый лепесток. Он проследил за ним взглядом.
— Мам. Ты же на даче.
— Была на даче.
— Ты же сама сказала, что тебе там нравится. Что воздух.
— Сказала, — согласилась Фаина Петровна. — Я много чего говорила.
Из глубины квартиры вышла Тамара и остановилась в двух шагах от порога. Она не собиралась ничего говорить. Только смотреть, как он смотрит.
— Тома, — выдохнул Игорь. — Это что за… Ты забрала мою мать?
— Я её не забирала. Она сидела в нетопленом доме.
— Там было тепло! У неё обогреватель стоял!
— Нелли Аркадьевна говорит, что обогревателя там не было с сентября, — сказала Тамара ровно. — Перегорел.
— Ну так купили бы новый, я бы…
— Ты бы что, Игорь?
Он открыл рот и закрыл. Букет опустился ниже, к колену. Из-за плеча матери выглянула Алиса, и Игорь встретился с ней глазами: тёмными, прямыми, его собственными. Улыбка исчезла полностью.
— Привет, Алис.
— Привет, — сказала Алиса. И после паузы, нарочито лениво: — Красивые цветы. Кому?
— Это… маме твоей. Я хотел… Мы давно не…
— Маме, — повторила Алиса. — На ноябрь. Белые. Оригинально.
— Алиса, — тихо сказала Тамара.
— Что? Я просто спросила.
Фаина Петровна отступила на шаг в сторону, освобождая проход, и жестом пригласила сына войти. В этом жесте не было ни тепла, ни холода, была только привычка принимать людей, как приучила жизнь. Игорь перешагнул порог. Дверь за ним закрылась, и по коридору прошёл сквозняк.
Он стоял в прихожей, как человек, потерявший дорогу в собственной квартире. Хотя квартира была не собственная. Он вертел головой, будто искал знакомые предметы: обувной ящик, зеркало с трещиной в углу, крючок для зонта. Всё было на месте. Но что-то было чужое, и он не мог понять что.
Потом понял. Запах. Здесь пахло не им.
— Тома, давай поговорим, — сказал он. — Без… без зрителей.
— Зрители твои, — сказала Тамара. — Родная мать и родная дочь. Говори.
— Это некорректно.
— Это дом, Игорь. В нём живут.
Он потёр шею, и родинка под ухом дёрнулась вместе с кожей. Тамара знала этот жест: он всегда так делал, когда врал или собирался просить.
— Слушай, я не за этим пришёл. Я правда за курткой. И цветы… ну, я подумал, ну, нехорошо с пустыми руками. Мы же столько лет. Мы всё-таки не чужие.
— Не чужие, — согласилась Тамара. — Поэтому ты рассказал мне, что мать на даче? Поэтому ты ни разу не позвонил узнать, как она?
— Я звонил ей!
— Ей было не на что звонить, — сказала Алиса. — Телефон на даче не ловит. Баб, скажи.
— Не надо, внучка, — мягко сказала Фаина Петровна.
— Нет, надо! Он три недели обещал её забрать! Нелли Аркадьевна всё рассказала!
— Алиса, — сказала Тамара. — Иди на кухню.
— Не пойду.
— Иди.
Алиса сощурилась, выдохнула через нос и ушла, громко хлопнув дверью кухни, но тут же приоткрыла её на ладонь. Подслушивала. Тамара не стала возражать.
Игорь опустился на банкетку у стены и положил букет себе на колени. Хризантемы смотрелись нелепо: белые, плотные, торжественные, будто принесённые на чей-то юбилей.
— Мам, ты правда не хочешь вернуться? Ко мне?
— К тебе, — повторила Фаина Петровна. — А куда ко мне? В твою с Светой квартиру или в мою собственную?
— В нашу. Там есть комната.
— Это комната, в которой стоят коробки со Светиными туфлями.
— Я их уберу.
— Ты и сентябрьскую обещал.
Он промолчал. Потом поднял голову и посмотрел на Тамару, и в его глазах она увидела что-то новое: не злость, не вину, а усталость, такую знакомую, что у неё самой заныли скулы.
— Тома. Можно куртку?
— Конечно.
Она прошла к шкафу, и все смотрели ей в спину. Открыла дверцу. Куртка выглядела тяжёлой, как будто за восемь месяцев впитала в себя всю тишину, что накопилась в доме. Тамара сняла её с плечика, повесила на руку и повернулась.
И вдруг её рука сама нашла правый карман.
— Тут твоё, — сказала она.
— Что?
— В кармане. Забери.
Она достала бумажку, но не протянула её Игорю. Развернула сама, медленно, как письмо, и разгладила на ладони. Потом подняла глаза на Фаину Петровну.
— Это вам, — сказала она. — Вы имеете право знать.
Фаина Петровна взяла листок. Достала из кармана халата очки, которых там и не было: сперва нащупала пустоту, потом вспомнила, что очки на лбу, и опустила их на нос. Дужка с изолентой качнулась. Она читала долго. Игорь привстал.
— Тома, не надо.
— Я ничего не говорю.
— Мам, это не то, что…
— Гранат, — вслух прочитала Фаина Петровна. — Пятьсот восемьдесят пятая. Три грамма. Кольцо. — Она подняла глаза на Тамару. — Это мамино?
— Моей мамы.
— Это то, которое с вишнёвым камнем? Что ты на Новый год надевала, когда Алиска родилась?
— Да.
Фаина Петровна опустила листок. Руки у неё не дрожали. Они были абсолютно спокойны, и от этого спокойствия Игорю стало страшнее, чем от любого крика. Он сел обратно.
— Я собирался выкупить, — сказал он. — Честное слово. У меня просто… Света хотела поехать на море, билеты, и я на пару недель…
— Сколько тебе дали?
— Мам.
— Сколько?
— Одиннадцать тысяч.
— Одиннадцать, — повторила Фаина Петровна. — За память чужой матери. Одиннадцать.
Она положила бумагу на тумбочку и аккуратно прижала сверху ключами, чтобы не улетела. Вот это движение Тамара запомнила надолго. Так делают, когда пытаются удержать порядок хоть в чём-то.
— Мне нужна куртка, — сказал Игорь. Голос у него стал глухой, чужой. — И я уйду.
— Забирай, — сказала Тамара.
Он взял куртку, не надевая, и остался стоять с ней в одной руке и с букетом в другой. Между ними лежали и вес, и холод, и все прожитые вместе годы. Нелепая картина, подумала Тамара. Человек с курткой и хризантемами в чужой прихожей.
— Это тебе, — наконец сказал он и протянул цветы.
— Положи на тумбочку, — сказала Фаина Петровна. — Рядом с квитанцией.
Он положил. Лепестки тут же осыпались на дерево, мелкие, как рисовая крупа. Игорь надел куртку, застегнул молнию до подбородка и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась без хлопка. Очень аккуратно, как закрывают дверь в чужой комнате, где спит ребёнок.
Они простояли в прихожей минуту или больше. Никто не двигался. Часы на кухне отстукивали секунды, и каждую можно было услышать отдельно.
Потом Фаина Петровна повернулась, шаркая, и пошла к кухне.
— Вареники остынут, — сказала она.
— Фаина Петровна…
— Не надо, Тамарочка. Не сейчас.
На кухне Алиса сидела на том же подоконнике, подтянув колени, и смотрела на бабушку большими глазами. Брекеты не показывались: рот у неё был плотно закрыт. Фаина Петровна поставила кастрюлю на огонь, зажгла конфорку со второй спички, потому что первая сломалась. Потом села на табуретку с подушкой и положила руки на колени.
— Он хороший был мальчик, — сказала она. — Лет до двенадцати совсем хороший. Обнимал меня, когда отец уходил. Потом как-то разом изменился, и я не заметила как. Всё думала, потом поговорю. Потом.
— Баб, — тихо сказала Алиса.
— Не надо. Я не жалуюсь. Просто говорю вслух, чтобы услышать.
Тамара села рядом и положила ладонь ей на плечо. Кофта была мягкая, чуть колючая, пахла стиральным порошком и мукой.
— Я не хотела, чтобы вы так узнали, — сказала она.
— Как?
— Про кольцо.
— А как хотела? Чтоб я до конца жизни думала, что сын у меня честный? — Фаина Петровна покачала головой. — Нет, милая. Лучше сразу. Мне семьдесят скоро. Я хочу знать, кого родила.
— Вам шестьдесят восемь.
— Вот и я говорю: почти семьдесят.
Алиса фыркнула, и этот смешок, короткий, нервный, неожиданно разрядил воздух. Фаина Петровна улыбнулась одним уголком рта, и в этой улыбке было больше горечи, чем в любых слезах.
Они ели вареники втроём, уже остывшие, и никто не жаловался.
День тянулся ровно, как тянется ткань на раме. Тамара вымыла пол, хотя он был чистый. Алиса засела в комнате с наушниками. Фаина Петровна подолгу стояла у окна и смотрела во двор, где парковались чужие машины и где никого не было.
В шесть вечера она вдруг сказала:
— Я, пожалуй, вернусь.
Тамара застыла с тряпкой в руке.
— Куда?
— К Игорю. Он же мой сын. Я ему нужна. Он, поди, сейчас сидит где-нибудь в машине и места себе не находит.
— Фаина Петровна. Вы серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— После сегодняшнего?
— Именно после. — Она обернулась, и в её лице было что-то незнакомое, упрямое. — Знаешь, что я поняла, пока вареники лепила? Что я ему не мать, а сторож. Охраняла, чтобы не обидели, чтобы не споткнулся. А человек должен спотыкаться, Тома. Иначе он не научится идти.
— Вы поэтому возвращаетесь? Чтобы он спотыкался на вас?
— Нет. Чтобы я не прятала свой позор у чужих людей.
Тамара поставила ведро на пол так резко, что вода плеснулась на линолеум.
— Это не чужие люди.
— Я знаю, милая. Но у меня тоже есть гордость. Не могу я вечно жить на твоей шее. Алиске комната нужна, ты сама мне раскладушку в зале ставишь, когда у тебя ноги болят от стояния на кухне…
— Мне нормально.
— Нет, не нормально. Ты привыкла думать, что всё нормально. А я вижу.
В комнате что-то стукнуло, дверь распахнулась, и Алиса вылетела в коридор с наушниками на шее.
— Баб, ты что, сдурела? К нему? Он же тебя на морозе оставил!
— Алисонька…
— Нет! Я не отпущу! Мам, скажи ей!
— Алиса, — сказала Тамара.
— Скажи! Она же там пропадёт! Эта Светка её сразу выживет!
— Алиса, тише.
— Я не тише! Мы же семья! Или нет?
Фаина Петровна подошла к внучке и положила обе ладони ей на щёки. Лицо Алисы горело, на ресницах дрожало мокрое.
— Семья, — сказала она. — Конечно, семья. Просто бывают такие семьи, где один человек должен однажды уйти, чтобы остальные смогли выдохнуть.
— Ты не обязана.
— Обязана. Перед собой.
Тамара смотрела на них двоих, на седую голову и на тёмную, и не находила слов. Что она могла сказать? Что хочет оставить её? Что за три недели привыкла слышать шарканье по утрам? Что ночью, проходя мимо зала, останавливалась послушать, как Фаина Петровна дышит, потому что с мамой так не успела?
— Давайте хотя бы переночуете, — сказала она наконец. — Завтра решите. Утро вечера мудренее.
— Ладно, — сказала Фаина Петровна. — Одну ночь.
Алиса вытерла лицо рукавом и ушла обратно, громко шмыгая носом. Тамара вынесла ведро, вылила воду в раковину и долго мыла руки, хотя они были чистые.
На тумбочке в прихожей всё ещё лежала квитанция под связкой ключей. Рядом в стеклянной банке стояли хризантемы. Фаина Петровна поставила их туда днём, не спросив, и налила воды из-под крана. Белые головки пока держались, но край лепестков уже подсыхал.
Телефон зазвонил в начале одиннадцатого, когда Тамара стелила постель на диване в зале. Фаина Петровна уже спала. Её дыхание было ровное, с лёгким свистом на выдохе.
На экране горело имя. Не «Игорь», а «Игорь Ж.», как она записала его весной, чтобы не путать с другим Игорем из бухгалтерии.
— Да, — сказала Тамара шёпотом, вышла в коридор и притворила дверь.
— Тома, это я.
— Слышу.
— Можно я зайду?
— Нет.
— Тома, пожалуйста. Я внизу.
Она подошла к окну в прихожей и приподняла занавеску. Во дворе под фонарём стояла знакомая серая «Шкода» с включёнными габаритами. На капоте лежал снег, тонкий, свежий, как посыпанный сахарной пудрой.
— Что случилось?
— Света выставила. Сказала, что я неудачник, что мать бросил, что кольцо чужое заложил. Откуда она узнала, не знаю. Видимо, мама ей позвонила, пока я вёз куртку.
— Мама ей не звонила.
— Тогда не знаю. Нелли, наверное.
— Игорь, — сказала Тамара. — Ты понимаешь, что это не мой вопрос?
— Понимаю. Но мне некуда. В машине холодно, бензин на нуле. Я просто… на пятнадцать минут. Чаю выпью и уеду.
Она закрыла глаза. Ладонью упёрлась в холодный подоконник. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то выгуливал собаку, и звякнул поводок.
— Я спрошу у твоей мамы.
— Не надо. Я боюсь с ней разговаривать. Тома, ты же знаешь, как она умеет смотреть…
— Тогда не поднимайся.
— Тома!
Она отключила звонок, но не телефон. Постояла, слушая тишину. Потом пошла в зал, и там, в темноте, у дивана, увидела Фаину Петровну. Та уже сидела, спустив ноги на пол, и смотрела на Тамару в упор.
— Он внизу? — спросила она.
— Откуда вы…
— Мать всегда слышит. Даже когда не хочет.
Она встала, нащупала на спинке стула халат, надела. Не торопилась. Каждое движение было как выверенный шаг по льду.
— Я спущусь.
— Фаина Петровна, на улице минус семь.
— Не к нему. Я поговорю с ним на лестнице. Пусть сюда поднимается, но не в квартиру. Хватит ему сегодня и порога.
— Я с вами.
— Нет, милая. Это наш разговор.
Тамара хотела возразить. Потом посмотрела на неё: на очки с изолентой, на мягкие тапочки, на плечи, расправленные неожиданно ровно. И посторонилась.
Фаина Петровна открыла входную дверь. Площадка была пустая, жёлтая от лампочки, с запахом пыльной штукатурки и чужого борща. Она не стала звонить. Стояла и ждала, пока лифт загудит.
Он приехал минут через пять. Дверцы разошлись, и Игорь вышел на площадку в куртке, с руками, засунутыми в карманы. Он был серый. Не от света, от внутренней серости, как бывает у людей, которые три часа сидели без разговоров в тёмной машине.
— Мам.
— Не подходи близко. Говори оттуда.
— Мам, прости.
— За что?
— За всё.
— Это не ответ, — сказала Фаина Петровна. — За что именно?
Он молчал. Тамара стояла за её спиной, в проёме двери, босиком на холодном линолеуме, и видела, как у Игоря дрожат плечи. Не от холода.
— За дачу, — сказал он наконец. — Я сказал, что на неделю. Потом Света сказала, что вдвоём тесно. Потом мне стало неловко звонить, и я оттягивал. Потом неловко стало ещё больше.
— Дальше.
— За то, что обещал и не приехал.
— Дальше.
— За кольцо.
— Дальше.
Игорь поднял глаза.
— Мам, я не знаю, что ещё.
— Ты не знаешь, — тихо согласилась Фаина Петровна. — Ты вообще не знаешь, что я два года ходила без тёплых сапог, потому что отдала пенсию на твою машину. Ты не знаешь, что я отказалась от санатория, чтобы тебе хватило на первоначальный взнос. Я не попрекаю. Я просто говорю, чего ты не знаешь.
— Мам…
— Дай мне договорить. Я тебе всю жизнь давала договаривать. А теперь вот дай мне.
Лифт за его спиной щёлкнул и поехал вниз, словно спешил оставить их одних. На этаже ниже кто-то включил телевизор, и сквозь потолок донёсся голос диктора.
— Я сегодня в этой квартире пробыла три недели, — сказала Фаина Петровна. — И знаешь, что я почувствовала? Что меня здесь ждут. Не потому что должны, а потому что кастрюля на плите, и лампа в зале горит, и никто не говорит «потерпи». А у тебя я чувствовала, что мешаю. И у себя на даче. А тут нет.
— Я не хотел, чтоб ты…
— Знаю. Не хотел. Ты ничего не хочешь, Игорь. Ты просто плывёшь, куда несёт. А мать твоя не бревно, чтобы её по течению таскать.
Он опустил голову. Снег с его волос капнул на ворот.
— Что мне делать?
— Не у меня спрашивай.
— У кого?
— У себя. И у неё, — она слегка повернула голову в сторону Тамары, но не оглянулась. — Тому, что ты ей должен, я тебе не помощница. Сам объясняйся.
Игорь сделал шаг вперёд и остановился. Посмотрел на Тамару, и она впервые за всё время выдержала этот взгляд без дрожи.
— Тома, я верну деньги. За кольцо. По частям, у меня будет с премии. Напишу расписку.
— Ты уже написал одну бумагу, — сказала Тамара. — Хватит.
— Я правда.
— Кольцо не деньги, Игорь. Ты это знаешь.
— Знаю.
— Тогда зачем предлагаешь?
— Потому что больше нечего.
В этой фразе была правда. Тамара услышала её нутром, как слышат фальшивую ноту. И Фаина Петровна услышала тоже, потому что вдруг подвинулась на полшага в сторону, чуть освобождая место сыну.
— Ночь пройдёт на раскладушке в кухне, — сказала она. — Не в зале. В зале я.
— Мам…
— Только на ночь. Утром поедешь на дачу, привезёшь мои вещи, которые остались. Потом найдёшь жильё. Не у друзей. Снимешь комнату. И придёшь к Тамаре с распиской, и она сама решит, брать или нет.
— А ты?
— А я поживу пока здесь. Если Тамара позволит.
Они обе посмотрели на Тамару. Она стояла босая, с замёрзшими ступнями, в старой футболке мужа, которую до сих пор носила вместо ночнушки, потому что мягкая. И вдруг впервые подумала: сними её. Выбрось. Не надо, чтобы оно висело на мне.
— Позволю, — сказала она. — Заходите.
Они вошли втроём. Игорь, неловко, боком, прижимаясь к стене, как будто боялся задеть что-нибудь хрупкое. В кухне Фаина Петровна достала раскладушку из-за шкафа, расправила её с лёгким скрипом, постелила простыню. Игорь сел на край, всё ещё в куртке, и поставил локти на колени.
— Куртку снять можно, — сказала Тамара.
— Не хочу. Мне холодно.
— Хоть чаю?
— Если можно.
Она поставила чайник. Достала две кружки: свою, белую, с отбитой ручкой, и вторую, зелёную, ту самую, из которой он пил все годы. Потом передумала и убрала обратно. Достала другую, чужую, гостевую, из которой никто никогда не пил.
Вода подступала к краю, когда она наливала. Тамара держала кружку двумя руками, как будто иначе не удержать.
— Спасибо, — сказал Игорь и обхватил её ладонями.
— Пей.
— А вы?
— Мы пили.
Она ушла в комнату, не оглядываясь. Алиса лежала на кровати лицом к стене, но не спала: плечи были напряжены, дыхание неровное. Тамара села рядом на край. Постояла так минуту. Потом положила руку на плечо дочери.
— Не начинай, — сказала Алиса в подушку.
— Я молчу.
— Он там?
— На кухне.
— Ты его простила?
— Нет.
— А пустила.
— Пустила.
— Не понимаю.
Тамара посмотрела на тёмное окно, где отражалась лампа, она сама, часть плеча дочери. Двор за стеклом был чёрный, и снег падал косо, цепляясь за подоконник.
— Я тоже, — сказала она. — Давай пока просто поспим.
Алиса не ответила, но через минуту повернулась, подтянула одеяло и неожиданно уткнулась лбом в мамино колено. Тамара сидела не двигаясь, пока дыхание дочери не стало глубоким.
Утром она проснулась от запаха. Не вареников, не лука. Пахло подгоревшим хлебом и растворимым кофе.
На кухне стоял Игорь и пытался сделать тосты. Хлеб в тостере дымил, он лихорадочно дёргал рычаг. Куртки на нём уже не было. Она висела на спинке стула, и рядом стояли его ботинки, аккуратно, носками к стене.
— Не надо, — сказала Тамара. — Там сломан регулятор.
— Я вижу.
— Масло в холодильнике, на нижней полке.
— Я не хотел будить.
— Вы и не разбудили. Я сама.
Фаина Петровна сидела у окна с чашкой. Волосы были причёсаны, очки на носу, дужка перемотана свежим слоем изоленты. Тамара поняла: это Игорь перемотал, пока она спала. Или нет. Не важно.
— Я поеду на дачу, — сказал Игорь, ставя перед ней тарелку с подгоревшим тостом. — Привезу твои вещи. К вечеру.
— Хорошо.
— А потом сниму комнату. У меня на работе есть парень, он сдаёт.
— Хорошо.
Он потоптался, держа в руках кружку, и вдруг вытащил из внутреннего кармана куртки маленький свёрток. Коричневая бумага, перетянутая резинкой для денег.
— Это вам, мам. Я вчера купил… ещё до того, как поехал к вам. Хотел отдать при встрече, но потом увидел вас и растерялся.
Фаина Петровна взяла свёрток. Развернула. Внутри лежала футляр для очков, тёмно-синий, с мягкой застёжкой. А в нём очки: новые, лёгкие, в тонкой оправе, с двумя дужками, одинаково целыми.
Она смотрела на них долго, не надевая. Потом закрыла футляр, щёлкнув застёжкой, и положила на стол рядом с тарелкой.
— Спасибо, — сказала она. — Потом примерю.
— Мам, ну примерь сейчас.
— Потом, — повторила она спокойно. — Мне эти привычнее.
Игорь кивнул, будто принял приговор, и сел на табуретку. Они ели молча, втроём, и в этом молчании не было ничего решённого. Только хлеб, кофе, звяканье ложки и лёгкий запах горелой корки.
Потом Игорь надел куртку, застегнулся до подбородка и взял ключи со стола. На пороге обернулся.
— Тома.
— Да.
— Я правда верну.
— Не знаю, — сказала она. — Посмотрим.
Он кивнул и вышел. Дверь закрылась тихо.
В прихожей остался шкаф, и дверца его чуть-чуть приоткрылась. Тамара подошла закрыть и остановилась. В глубине, на пластмассовом плечике, пусто покачивался голый крючок. Весна, лето, осень он провисел так, а она не замечала, что смотрит на него каждое утро.
Тогда она вернулась в зал, взяла с кресла пальто Фаины Петровны, тёмно-синее, драповое, с потёртым воротом и мелкой дырочкой от сигареты на рукаве, которую никто не прожигал, а просто образовалась от времени. Вернулась в прихожую и повесила его на тот плечик. Расправила воротник. Разгладила плечи.
Пальто висело ровно. Чуть коротко, на размер меньше, чем нужно шкафу. Но висело.
На тумбочке рядом, в стеклянной банке, стояли хризантемы. Края лепестков окончательно пожелтели, подсохли и свернулись. Тамара достала один цветок, повертела в пальцах и вернула в воду.
Из кухни донёсся негромкий голос Фаины Петровны, напевавшей что-то без слов. Алиса, босая, пронеслась по коридору, хлопнула дверью ванной, и вода зашумела.
Банка с цветами так и осталась на тумбочке. Рядом лежала квитанция, придавленная ключами. Тамара взяла её, сложила вчетверо и убрала в ящик кухонного стола, туда, где хранились старые рецепты и гарантийные талоны.
Потом закрыла ящик. Тихо, без щелчка. И пошла ставить чайник.
Муж решил проучить меня и устроил «разбор полётов» при родне. Я сказала одну фразу — и родня тут же «вспомнили про неотложные дела»…