Золовка попросила у Аллы справку о заработке: мол, только прикинуть, какую сумму дадут банки. Через две недели в бухгалтерии зазвонил телефон, и Алла услышала в трубке имя, которое никогда не работало в их фирме.
Алла отправила справку золовке из ванной, держа телефон мокрыми пальцами. Потом она много раз вспоминала эти пальцы и тонкую плёнку воды на экране, которая никак не вытиралась рукавом.
Это был четверг, конец марта. Из кухни доносился голос Дениса, он объяснял сыну, почему нельзя есть сырники прямо со сковородки. Обычный вечер. Если бы кто-то сказал ей тогда, что к воскресенью всё сдвинется, она бы только отмахнулась.
Но к началу придётся вернуться на четыре дня назад.
Воскресенья у свекрови проходили одинаково уже девять лет. В два часа дня Фаина Петровна выставляла на стол кастрюлю с борщом, тарелку с нарезанным салом и банку огурцов с жёлтыми от укропа боками. Денис садился с краю, чтобы можно было вытянуть ноги. Алла садилась напротив, спиной к окну, и весь обед ощущала затылком тёплую батарею.
Тот воскресный обед начался как все остальные. Сын Аллы, одиннадцатилетний Егор, уткнулся в телефон под столом, и свекровь уже дважды сказала, что за столом так не сидят. Паша, девятилетний племянник, ел молча и очень аккуратно, подбирая хлебом каждую каплю борща. Он вообще ел так, будто тарелку могли забрать.
Нелли пришла с опозданием. Она всегда опаздывала, но в тот день что-то было иначе: она не извинялась, не вздыхала про маршрутку, не жаловалась на хозяйку квартиры. Села, расправила на коленях салфетку и сказала, что ей очень вкусно.
— Ты ещё не попробовала, — заметила Фаина Петровна.
— Пахнет вкусно. Мам, я говорю, пахнет.
Алла посмотрела на неё внимательнее. Золовке было тридцать четыре, она была на два года младше Аллы, невысокая, с узким лицом и тёмными бровями, которые почти сходились на переносице. На левой щеке у неё была родинка, а правый верхний резец чуть выступал вперёд, и когда Нелли волновалась, она прикрывала его губой. Сейчас она прикрывала.
— Алл, — сказала Нелли, когда борщ уже убрали и на стол встал чайник. — Можно у тебя одну вещь попросить? Только ты не пугайся.
После такой фразы пугаются всегда. Алла отодвинула чашку.
— Смотря какую.
— Мне нужна твоя справка. Ну, о заработке, как для банка, ты же такие делаешь. Просто посмотреть.
— Посмотреть что?
— Ну как оно выглядит. Как это оформляется. И какую сумму банки дают человеку с такой зарплатой, как у тебя. Я в интернете смотрела калькулятор, а там цифры какие-то нереальные. Мне хочется прикинуть по-настоящему.
Денис поднял голову от телефона. Он посмотрел на сестру, потом на жену, потом снова в экран.
— Ты что, ипотеку собралась брать? — спросил он.
— Нет, — слишком быстро ответила Нелли. — Что ты. Какая ипотека, у меня на еду еле хватает. Я просто посмотреть. Мне Светка с работы рассказывала, что у неё знакомая на двушку набрала, вот мне и стало интересно. Чисто посмотреть.
Алла кивнула. Она не поверила и не не поверила. Она отметила про себя: «Светка с работы», хотя у Нелли не было никакой Светки, а была какая-то Ирина и ещё какая-то Люда. Но мало ли. Люди меняются, работа меняется.
Ещё она отметила, что у свекрови на лице нет удивления. Ни тени. Фаина Петровна разливала чай по чашкам и смотрела на чайник так, словно пересчитывала в нём воду.
— А тебе зачем моя, а не просто образец из интернета? — спросила Алла.
— Образец это картинка. А у тебя настоящая. С цифрами. Мне надо понимать по-человечески, на что можно рассчитывать семье вроде нашей.
«Семье вроде нашей». Это было странно сказано. У Нелли не было семьи, у неё был Паша, съёмная однушка на окраине и бывший муж, который два года назад уехал в другой город и с тех пор присылал деньги по настроению, хотя алименты на ребёнка обязан платить каждый месяц. Через суд Нелли с ним так и не связалась. Говорила, что сил нет.
— Это очень личный документ, Нелли, — сказала Алла и услышала в своём голосе то, что ненавидела: интонацию бухгалтера. — Там зарплата, там мои данные, там подпись и печать.
— Я никому не покажу. Алл. Я вообще только сама посмотрю.
— Ладно.
— Спасибо.
Нелли выдохнула так, будто с неё сняли мешок. Взяла бутерброд, откусила и тут же отложила. Паша поднял глаза от тарелки и посмотрел на мать. Долго. Совсем не по-детски.
— Мам, можно я пойду порисую?
— Иди.
Он вышел, прижимая к себе свою большую папку с рисунками. Алла проводила его взглядом. У мальчика была привычка ходить боком, как будто он занимал меньше места, если поворачивался узкой стороной.
Дома, в машине, она спросила у мужа:
— Тебе не показалось?
— Что?
— Ну, Нелли какая-то. Слишком весёлая.
— Алл. — Денис включил поворотник и посмотрел в зеркало. — У неё жизнь тяжёлая. Человек обрадовался, что есть хоть какая-то мечта, пусть и калькулятор. Не придумывай.
— Я не придумываю.
— Придумываешь. Ты умеешь. Ты в любой просьбе видишь подвох, потому что тебе на работе все что-то должны.
Она замолчала. Он говорил это не со зла, он вообще не умел со зла, у него было ровное лицо, с лёгкой россыпью веснушек на носу даже в тридцать восемь, и этим лицом он почти всегда выигрывал споры. Алла отвернулась к окну. Мимо плыл мокрый март, серые заборы, остатки снега вдоль дороги, чёрные от выхлопов.
А внутри что-то уже скрипнуло. Едва слышно, как дверь в соседней комнате.
У Аллы была привычка: она не любила отказывать людям сразу. Любую просьбу она откладывала на день, потом перечитывала себя заново и либо соглашалась, либо находила вежливую причину. В четверг вечером, когда все уже поужинали, она дала себе слово, что отправит справку и забудет.
Справку она печатала сама. Работа бухгалтера в небольшой фирме, которая продавала оконную фурнитуру, давала ей странную свободу: никто в офисе, кроме директора, не умел толком читать то, что она подписывает. В графе «должность» у неё стояло «главный бухгалтер». Ставка у неё была хорошая, девяносто две тысячи на руки, стаж больше шести лет, а директор Георгий Львович требовал, чтобы все документы в фирме печатались шрифтом Times New Roman, двенадцатым кеглем, как в школьных сочинениях. Над этим смеялись все, а Алла привыкла и сама иногда ловила себя на том, что в личной переписке выбирает тот же шрифт.
Денис в это время помогал Егору с чертежом. Ванная была единственным местом, где можно побыть одной. Алла сидела на краю ванны с планшетом, нашла готовый файл, открыла почту. В поле адреса вписала то, что продиктовала ей Нелли: nelli_k_1990, и ещё какие-то цифры.
Рука на секунду зависла.
«Просто посмотреть». Слова как слова. Но почему-то именно сейчас Алла вспомнила, как в воскресенье Нелли не стала есть бутерброд. А она всегда ела всё, что было на столе, даже если в доме готовили невкусно.
Она нажала «Отправить» и пошла мыть руки.
Телефон остался на стиральной машине. Через минуту он коротко пискнул. Пришёл ответ: «Спасибо, Аллочка!!! Ты лучшая!!!» С тремя восклицательными знаками. Нелли никогда не писала таких сообщений.
Она вытерла руки о полотенце, перечитала три знака и сказала зеркалу:
— Ну вот и всё.
Зеркало не возражало. Из кухни крикнул Денис, что у Егора опять что-то не сходится в масштабе, и Алла пошла помогать.
На следующий день на работе её встретила Тамара. Тамара работала в той же фирме менеджером по продажам, была старше Аллы на девять лет и придерживалась простой жизненной философии: любой человек на планете на свете, который просит документы, прежде всего хочет вам что-то сделать. Невысокая, плотная, с крашенной в медь стрижкой и тремя кольцами на левой руке, она носила в сумке пакетик с сушёными яблоками и грызла их на совещаниях, как семечки.
— Ты чего такая? — спросила она, едва Алла села за стол.
— Какая?
— Как будто чужой борщ съела.
— Золовка попросила справку о заработке. Для банка. Говорит, просто посмотреть.
— Для какого банка?
— Ни для какого. Просто посмотреть.
Тамара перестала грызть яблоко.
— Алка, — сказала она медленно. — Ты же бухгалтер. Ты сама знаешь, что значит «просто посмотреть». Это в магазине просто посмотреть. А с документами просто не бывает.
— Она вообще-то хорошая.
— Все хорошие, пока не начинается квадратура. Ты что, не знаешь, что люди с чужими справками творят? У нас в прошлом году парню из отдела снабжения жена такую справку подкинула в банк, он потом полгода объяснял, что не брал кредит на яхту.
— Нелли не такая.
— А какая?
Алла не нашла, что ответить. Она вдруг поняла, что не знает. Девять лет они сидели за одним столом, и она знала про Нелли всё: что та не любит лук, что у неё аллергия на кошек, что в молодости она хотела стать парикмахером, что у неё плохо с деньгами и совсем плохо с мужчинами. А вот какая она, когда ей что-то очень нужно, Алла не знала. Ни разу не видела.
— Позвони ей, — сказала Тамара. — Спроси прямо.
— Что спросить?
— Зачем. Честно говоря скажет, хорошо. Если начнёт виляться, ты поймёшь.
Алла позвонила в обед, пока Тамара демонстративно листала каталог и делала вид, что не слушает. Нелли ответила не сразу, на фоне что-то шумело, не то магазин, не то улица.
— Аллочка! Привет! Получила, получила, спасибо, ты такая молодец!
— Нелли, а ты точно ничего не собираешься… ну, оформлять?
— Ой, господи, ну что ты. Вот честно. Я даже квартир не смотрела.
— Хорошо.
— Алл, ты что, переживаешь? Не надо. Мне просто интересно, на что я могу рассчитывать. Я как в кино: посмотрю, повздыхаю и закрою.
— Хорошо, — повторила Алла.
— Тебе Денис что-нибудь сказал?
— Нет. А что он должен был сказать?
Пауза. Короткая, но Алла её услышала.
— Ничего. Ну, что ты ему отдашь… в смысле, что он тоже в курсе. Я просто думала, вы вместе. Ладно, мне бежать, у меня клиент.
Она отключилась. Алла положила телефон экраном вниз на стол и посмотрела на Тамару.
— Ну? — спросила Тамара.
— Сказала, что просто интересно.
— И?
— И не ответила, что Денис должен был сказать.
— Вот и я про то.
В кабинете стало тихо. Только гудел принтер в углу, да за стенкой кто-то грохал склянками, в соседнем отделе обедали. Алла вдруг ощутила, как мокрая ладонь прилипла к ручке кресла. Руки у неё всегда потели от тревоги, ещё со школы. Она вытерла их о юбку и открыла рабочую таблицу.
Цифры расплывались.
Две недели прошли странно. Ничего не происходило, и именно в этом было что-то неправильное.
Нелли заходила к ним несколько раз: то привезла Пашу «посидеть с Егором», то забежала на пять минут занести банку варенья от свекрови. Она была оживлённая, пахла дешёвыми сладкими духами и какой-то новой помадой, ярче обычной. На правой руке появился тонкий серебряный браслет. Алла заметила и промолчала. Такие браслеты стоят триста рублей на рынке, но Нелли в жизни не покупала себе ничего просто так.
В один из вечеров золовка осталась помочь убрать со стола. Алла мыла чашки, Нелли вытирала. Стакан в руках у Аллы стукнул о кран, и она вздрогнула. Нелли поймала его на лету.
— Осторожнее, — сказала она. — Разобьёшь.
— Руки скользкие.
— Ты какая-то нервная в последние дни.
— Работа, отчётность. Конец квартала.
— Понимаю.
Нелли поставила стакан в сушилку и неожиданно спросила:
— А тебе нравится там работать?
— Где?
— Ну, в вашей фирме. Директор нормальный?
— Нормальный. Георгий Львович. Строгий, но справедливый. Просит все документы в одном шрифте печатать.
— В каком?
— В Times New Roman. Двенадцатым кеглем.
Нелли засмеялась, и в этом смехе тоже было что-то лишнее. Слишком звонкое, как у человека, который смеётся не потому, что смешно.
— Прямо как в школе, — сказала она.
— Прямо как в школе.
— А у вас большой офис? Сколько человек?
— Человек двенадцать. Зачем тебе?
— Да так. Интересно. Ты же там столько лет, а я ни разу не была. Адрес только знаю.
— Какой адрес?
— Ну, улицу. Там, на справке же есть.
Это было правдой: на справке были адрес, телефон бухгалтерии и ИНН организации. Но вопрос все равно царапнул. Алла вытерла руки и посмотрела на золовку.
— Нелли. Скажи мне честно. Зачем тебе это всё?
Нелли отвернулась к окну. На подоконнике стояла Аллина герань, одна из тех, что цветут красным даже зимой. Золовка потрогала лист, потёрла между пальцами.
— Хорошая у тебя герань, — сказала она.
— Нелли.
— Я же говорю. Просто интересно.
В кухню вошёл Паша, босой, с листом бумаги в руке. Лист был исчёрканный цветными карандашами. Он положил его на стол перед Аллой.
— Это вам, — сказал он тихо. — Тёте Алле.
На листе был нарисован дом. Не просто дом, а многоэтажка с жёлтыми окнами, в каждом окне свет. У подъезда стояла большая красная машина, рядом женщина в голубом платье и мальчик с портфелем. А над домом, в углу, мальчик криво вывел слово: «НАШ».
— Это что? — спросила Алла.
— Это наш дом, — сказал Паша. — Новый.
— Паш! — резко окликнула мать.
Мальчик замолк. Взял лист обратно, свернул вдвое и сунул в карман. Алла видела, как у него дрожали уши, они всегда краснели, когда он врал или боялся.
— Мы просто играем, — быстро сказала Нелли. — Он у меня фантазёр. Дом придумал, машину придумал. Паш, пошли, мы опоздаем.
Они ушли минут через десять. Алла стояла у раковины и смотрела на сохнущий стакан. Из комнаты доносился голос Егора, он считал вслух какие-то цифры, проверял домашку. За окном темнело.
Почему «наш»? Дом чей? Какой «новый»?
В тот же вечер она нарочно не стала ничего говорить Денису. Села рядом на диван, положила голову ему на плечо и спросила:
— Нелли тебе ничего не говорила про квартиру?
— Про какую?
— Про любую. Про ипотеку.
— Нет, — сказал он. Не сразу. — Она вообще мало говорит. Что-то мама упоминала, что Нелли хозяйка на выход попросила.
— На какой выход?
— Ну, продают квартиру. Хозяйка то есть. Через два-три месяца надо съезжать.
Алла отодвинулась и посмотрела на него.
— И ты молчал?
— Я не молчал. Я сам узнал в воскресенье. Ты же слышала, мама сказала за столом, пока ты на кухне была.
— Я не слышала.
— Ну вот. Алл, не накручивай. Нелли найдёт, у неё деньги есть.
— Какие у неё деньги?
— Ну, она подрабатывает. Мама ей помогает.
— Дэн.
— Что?
— У неё нет денег. У неё вообще ничего нет. Ты же знаешь.
Он отвёл взгляд. Короткое движение, как у школьника, у которого спросили про невыученный урок. Потом включил телевизор, нашёл какой-то матч и сделал звук громче.
Алла сидела и смотрела на экран, на бегающих по зелёному полю людей. Ей вдруг очень захотелось вымыть руки. Хотя она только что их мыла.
Пятница началась с отчётов. Георгий Львович с утра обошёл кабинеты, оставил на каждом столе по три папки и сказал, что к понедельнику нужна сверка по всем контрагентам. В бухгалтерии пахло горячей пылью от принтера и кофе из пластиковых стаканчиков. На окне Тамара поставила банку с сушёными яблоками, и яблочный запах смешивался с запахом бумаги.
Алла сидела над таблицей уже час. Цифры шли ровно, одна к одной, и это успокаивало. Она любила такие дни, когда голова была занята и не оставалось места для лишних мыслей.
В одиннадцать двадцать зазвонил городской телефон.
У них был старый белый аппарат на проводе, который висел на стене у Аллиного стола. Звонили на него редко, все давно общались по мобильным. Только официальные запросы: налоговая, поставщики, иногда банки. Она сняла трубку, не отрываясь от экрана.
— Бухгалтерия, слушаю.
— Здравствуйте. Меня зовут Светлана, я специалист по ипотечному кредитованию. Мне нужно подтвердить занятость сотрудника вашей организации. Я могу поговорить с кем-то из отдела кадров или бухгалтерии?
— Я главный бухгалтер. Слушаю вас.
— Отлично. Корчагина Нелли Сергеевна. Оформлена у вас менеджером по закупкам, стаж четыре года, оклад девяносто две тысячи рублей. Всё верно?
Алла перестала дышать.
Она сидела, а перед глазами стояла лампочка в потолке с чуть отклеившимся колпаком, тот самый колпак, который она собиралась попросить починить ещё в феврале. Лампочка мигала. Или это мигали её глаза.
— Кто, простите?
— Корчагина Нелли Сергеевна. У меня в анкете указан ваш номер как телефон работодателя. Справка о заработке вот, лежит передо мной, подписана главным бухгалтером. Вашим, как я понимаю.
— Да, — сказала Алла. Голос прозвучал чужой, ровный, как у диктора. — Подпись… моя.
— Прекрасно. Мне нужно подтвердить только факт работы и размер оклада. Звонок записывается.
Алла смотрела на свою руку. Она сжимала трубку так, что побелели костяшки. Ногти на указательном пальце оставили красный след на пластике.
— Вы знаете, — сказала она. — Сейчас у нас отчётность. Я не могу так быстро. Мне надо проверить по базе. Можно я вам перезвоню?
— Конечно. Но, пожалуйста, до обеда. Заявка рассматривается по сокращённому сроку.
— Диктуйте номер.
Она записала на жёлтом стикере цифры и фамилию, ровно, красивым бухгалтерским почерком. Положила трубку. Рука продолжала дрожать, и она сунула её под стол, между коленями.
Перегородка у соседнего стола скрипнула. Тамара смотрела на неё поверх монитора.
— Кто звонил?
— Банк.
— Какой банк?
— Не знаю. Ипотека.
Тамара встала и подошла так быстро, что стул ещё продолжал качаться. Она посмотрела на стикер, прочитала вслух: «Корчагина Нелли Сергеевна». Потом посмотрела на Аллу.
— Ну что, — тихо сказала она. — Просто посмотреть?
— Не говори ничего.
— Я и не говорю. Я стою.
— Тома, — выговорила Алла. — Она не просто взяла мою справку. Она написала, что работает здесь.
— Менеджером по закупкам?
— Откуда ты знаешь?
— Ты только что сказала.
— Нет.
— Сказала. Ты вслух читала.
Алла положила лицо в ладони. Пахло чем-то сладким: Тамара, наверное, опять мазала руки кремом. Ладони были холодные, а лоб горячий. Она так просидела секунд двадцать.
— Я должна была позвонить Светлане и сказать: такой сотрудницы у нас нет.
— Конечно, должна.
— А если я это сделаю, у Нелли будет не просто отказ.
— А что у неё будет?
— Подделка. Статья есть такая. Тома, там не просто «обманула банк». Там документ. Моя подпись. Мой скан.
— Вот именно.
— Это же её семья. Паша.
— Алка. — Тамара присела на край стола. — Ты послушай себя. Тебе нужно её пожалеть или себя защитить?
— Я не знаю.
— Тогда не звони, пока не узнаешь.
Алла достала телефон и открыла почту. Там было письмо от банка, автоматическое, с копией документов, которое заявитель прикрепляет через личный кабинет. Нет, не от банка. Она ошиблась. Письмо было от самой Нелли, отправленное неделю назад, с темой: «Ещё раз спасибо!!!» В нём лежал файл, тот самый, который Алла отправляла ей в четверг. Скан её справки.
Она открыла вложение, увеличила.
Строка «Корчагина Нелли Сергеевна» стояла на месте её фамилии. Подпись вверху была аккуратно перенесена, печать тоже. Всё выглядело как оригинал.
Пока она не присмотрелась к шрифту.
Фамилия и должность были набраны чуть более тонкими буквами. Чуть шире, мягче. Это был не Times New Roman. Какая-то из тех простых гладких гарнитур, которые стоят в телефонах по умолчанию.
— Calibri, — сказала Алла вслух.
— Что?
— Она подставила Calibri. Георгий Львович вообще не терпит Calibri. Он бы его с корнем вырвал.
— Алка, ты сейчас о шрифтах?
— Нет. Просто это единственное, что я могу понять, — сказала Алла и увидела, что смеётся, а по щеке течёт что-то горячее. — Из всех слов в этой справке я понимаю только шрифт.
Ей надо было дозвониться до Дениса, и она не стала. Села в машину, которую они брали вместе, на парковке перед офисом, и сидела так десять минут, сжимая руль. Было два часа дня. Март расплавил весь снег, на асфальте стояли лужи, в них отражалось небо цвета мокрой жести.
Потом она набрала Светлане из ипотечного отдела. Голос у той был ровный и вежливый.
— Да, слушаю вас.
— Это главный бухгалтер. Я по поводу вашего запроса. Мне нужно уточнить, а в какой банк подана заявка?
— Я не могу раскрывать наименование без письменного запроса, — сказала Светлана. — Но заявка действующая, в рассмотрении.
— Какая сумма?
— Простите?
— Какая сумма испрашивается?
— Четыре миллиона восемьсот тысяч на срок двадцать лет. Объект: квартира в новостройке, вторая очередь, жилой комплекс. Подтверждающие документы приложены. Вы можете подтвердить сейчас?
«Объект: квартира в новостройке». Алла вспомнила рисунок Паши. Многоэтажка с жёлтыми окнами и красной машиной у подъезда. «Наш. Новый».
— Мне нужно до понедельника, — сказала она. — Отчётность. Я проверю, и мы перезвоним сами.
— До понедельника, пожалуйста. Далее заявка будет отклонена автоматически.
— Я поняла.
Она положила телефон на пассажирское сиденье и посмотрела на него, как на что-то живое. Руки не слушались. Левая лежала на колене и мелко дрожала, как у человека с замёрзшими пальцами.
В голове было пусто и громко одновременно.
Можно было промолчать. До понедельника. Заявка отклонится сама. Нелли получит отказ, подумает, что банк раскусил, и сама убежит. А Алла никому ничего не скажет, не поссорится, не разрушит ни один воскресный обед.
Вот только ей позвонили на рабочий номер. Значит, звонить будут ещё. И банк всё равно проверит, чья это подпись. И если вдруг кто-то когда-то спросит, почему главный бухгалтер знала и молчала, у неё не найдётся хорошего ответа.
Ей было тридцать шесть. Она выплачивала с Денисом вторую машину, откладывала на Егору репетитора, двенадцать лет держала дом на плаву. И вот теперь кто-то взял её имя и использовал, как чужую куртку.
Она набрала Дениса.
— Привет, — сказал он весело. — Ты чего среди дня?
— Ты можешь говорить?
— Могу. Что случилось?
— Мне звонили из банка. По поводу Нелли.
Тишина.
Она услышала, как он отошёл, закрыл дверь, как в трубке стих шум, там, где он был, кто-то смеялся. Потом он сказал очень тихо:
— Мне нужно с тобой поговорить. Не по телефону.
— Дэн.
— Давай вечером.
— Ты знал?
— Нет, — сказал он. — Нет. Не про банк. Не знал. Я знал, что она хочет… Алл, не по телефону.
— Что именно ты знал?
— Алла.
— Что ты знал, Денис?
— Что она к тебе пойдёт. Что попросит. Мама сказала: «Пусть сначала Алла согласится, потом остальное». Я думал, речь про то, что ты станешь поручителем. Или… не знаю. Я думал, она сама тебе расскажет, ты же умная, ты бы поняла.
— Что я бы поняла?
— Что им нужна помощь.
— Кому?
— Нелли. Маме. Паше.
Она медленно закрыла глаза. Из окна машины был виден офисный подъезд, дверь, по которой ходили люди. Один из них нёс букет мимоз. Мимозы подмёрзли, жёлтые шарики побурели.
— Я приеду домой, — сказала она. — А потом мы вдвоём поедем к ним.
— Алл.
— Мы поедем, Денис.
Она положила трубку и поняла, что до понедельника не продержится.
И ещё поняла: она не будет звонить Светлане. Пока не посмотрит золовке в глаза.
Дом Нелли стоял в старом районе, пятиэтажка с облупленной жёлтой краской. Подъезд пах сыростью и жареной картошкой. На третьем этаже кто-то красил дверь, и запах масляной краски шёл по лестнице густой волной.
Они поднялись втроём: Алла, Денис, и перед ними шёл Егор, которого пришлось взять, потому что оставить дома было некому. На втором этаже Алла остановила его.
— Подожди здесь. Хорошо?
— Почему?
— Потому что взрослые будут разговаривать.
— А Паша?
— Паша, наверное, дома. Позже вы поиграете.
Егор сел на подоконник, достал телефон. Он был спокойный мальчик, ему хватало телефона и батарейки.
Дверь открыла Фаина Петровна. Свекровь, оказывается, была здесь. Она стояла в прихожей в стареньком синем халате, в тапочках с помпонами, и Алла вдруг увидела, как она постарела. Не вообще, а за эту секунду. Сеточка вокруг глаз, натянутая кожа на скулах, дрожащий подбородок.
— Проходите, — сказала Фаина Петровна. — Чай будете?
— Нет, — сказала Алла.
— Хорошо.
В комнате было тесно. Диван, раскладной стол, детская кроватка-чердак у стены, на которой лежал аккуратно сложенный плед. На холодильнике висели рисунки Паши, один за другим, тот самый дом с жёлтыми окнами, уже десять листов, одинаковых, как кадры мультика. На каждом чуть-чуть менялось что-то: то красная машина, то женщина в голубом, то мальчик с портфелем, то дерево у подъезда, то кошка на балконе.
Нелли сидела за столом. Перед ней стоял ноутбук, закрытый. Она подняла глаза, и Алла увидела, что в них нет удивления. Ни капли. Только усталость. Такая густая, будто ей несколько недель не давали спать.
— Приехали, — сказала Нелли.
— Приехали.
— Мне позвонили. Светлана. Сказала, что вы просили время до понедельника.
— Позвонили?
— Я на неё через мессенджер вышла. Она мне и написала.
Алла села напротив. Денис остался стоять у двери, прислонившись плечом к косяку. Фаина Петровна села на край дивана и сложила руки на коленях.
— Нелли, — сказала Алла. — Расскажи мне. Всё.
— Что рассказать?
— Зачем моя справка. Зачем твоя фамилия на моём документе. Зачем «менеджер по закупкам» и «четыре года стажа». Зачем ты звонила на мой рабочий номер и подставила меня, как чужую.
— Я не подставляла.
— Подставила.
— Нет.
— Нелли.
Золовка поднялась, прошла по комнате, остановилась у окна. Взяла с подоконника полотенце, начала аккуратно складывать, потом расправила и снова сложила.
— Хозяйка квартиры продаёт эту, — сказала она. — Мне сказали съезжать до первого июня. Я искала. Алл, я искала два месяца. Нормальная однушка на окраине стоит сорок тысяч, а в аренду мне никто не сдаёт с ребёнком и без официальной работы. Я же не оформлена. Я продавец в павильоне, у меня трудовой нет.
— Почему?
— Потому что хозяин платит наличными и не хочет оформлять. Говорит, налоги. Я один раз попыталась возразить, он сказал: или так, или пошла. Мне надо Пашу кормить. Я…
Она замолчала. Складывала полотенце всё меньше и меньше, оно уже стало как носовой платок.
— Я пошла в банк, — продолжила она тише. — Просто спросить. Мне девочка в окошке сказала: без официального заработка нельзя. Совсем. Даже со вторым созаёмщиком нужны справки на обоих. А у меня нет, и у мамы пенсия, и всё. Я вышла и поняла, что мне отказали ещё до того, как я попыталась.
— И ты решила подделать.
— Я решила… — Нелли резко повернулась. Лицо у неё было белое, и родинка на щеке проступила тёмным пятном. — Я решила, что это временно. Алла, я бы платила. Я бы платила каждый месяц, я бы вторую работу нашла, я бы ночью полы мыла. Мне просто нужно было, чтобы дали. Один раз дали. Я бы потом честно устроилась и всё закрыла.
— Как ты собиралась платить, если у тебя нет такой зарплаты?
— Как-нибудь.
— Как-нибудь.
— Да! Как-нибудь! А как люди живут? Как все! Алла, ты не понимаешь, ты всю жизнь в тёплом доме, у тебя муж, машина, работа! А у меня Паша спит на чердаке над кроватью, потому что другого места нет!
— Не кричи, — сказала Фаина Петровна.
— Мам!
— Не кричи. Ребёнок за стеной.
Нелли замолчала. Из-за тонкой перегородки действительно доносился тихий шорох карандаша по бумаге.
— Я думала, ты мне поможешь, — сказала Нелли уже совсем тихо. — Что ты поймёшь.
— Я поняла. Но ты же не просила помочь. Ты соврала мне.
— Если бы я попросила, ты бы отказала.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты бухгалтер.
Алла хотела ответить, но не смогла. Это было сказано как приговор и как правда. Она действительно сказала бы: нельзя. Не потому, что злая. Потому что нельзя.
Она посмотрела на свекровь. Фаина Петровна сидела, не поднимая глаз.
— Фаина Петровна, вы знали?
— Знала, что она к тебе пойдёт. Что-то про документы. Про справку знала. Про то, что она с ней сделает, не спрашивала.
— Не спрашивали.
— Я боялась ответа.
В комнате стало тихо. Денис шевельнулся у двери, шумно выдохнул. Алла видела его краем глаза: он стоял, сунув руки в карманы, смотрел в пол.
— А ты? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я не знал про подделку.
— Но знал про справку.
— Алл, мама сказала…
— Ты знал.
— Да.
— Ты сидел в машине и говорил: «Не придумывай».
— Да.
— Ты сказал: «Ты в любой просьбе видишь подвох».
— Алла.
— Это не вопрос, Дэн. Я просто повторяю то, что услышала. Чтобы сама поверила.
Она поднялась. Стул скрипнул по линолеуму. Внутри не было злости, было что-то странное, глухое, как после долгого крика, когда голос уже ушёл, а горло ещё помнит.
— Я позвоню Светлане, — сказала она.
— Не надо, — Нелли шагнула вперёд.
— Надо.
— Алла, пожалуйста. Не надо. Я заберу заявку. Я сегодня же удалю, я скажу, что передумала. Не звони никому. Умоляю.
— Нелли, это не работает.
— Почему?
— Потому что они уже звонили на мой рабочий номер, и мой голос записан. Потому что я сказала им: «Подпись моя». Потому что завтра, послезавтра, через месяц кто-то захочет узнать, что происходило. И я не хочу сидеть и объяснять, что молчала, потому что пожалела.
— Я же не со зла.
— Знаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что если я не скажу сейчас, то буду врать до конца жизни. А я не умею врать.
Она достала телефон. Нелли протянула руку, коснулась её рукава, и Алла не отстранилась, но и не остановилась. Набрала номер со стикера. Короткие гудки. Один, два.
— Слушаю вас.
— Светлана, это главный бухгалтер. Алла Викторовна. Вы мне звонили сегодня утром.
— Да, я помню. Вы подтверждаете?
Нелли сделала шаг назад. Сжала полотенце так, что побелели костяшки. Паша за перегородкой перестал рисовать.
— Нет, — сказала Алла. Голос не дрогнул. Она удивилась этому сама. — В нашей организации Корчагина Нелли Сергеевна не работает и не работала. Справка, которая у вас, сделана на основании моей, выданной другому человеку. Подпись и печать скопированы. Я прошу вас считать документ недействительным.
— Вы понимаете, что это заявление?
— Понимаю.
— Вы готовы подтвердить это письменно?
— Готова.
— Тогда пришлите, пожалуйста, на электронный адрес, который я вам сейчас продиктую.
Алла записала адрес на салфетке. Отключила телефон и положила на стол. Очень аккуратно. Рядом поставила салфетку.
Никто не шевелился.
Потом из-за перегородки вышел Паша. Он стоял в проёме босиком, в пижаме с динозаврами, с карандашом в кулаке. Смотрел на Аллу. Не на мать. На неё.
— Тётя Алла, — сказал он тихо. — Вы нас теперь выгоните?
— Что ты, Паш.
— Тогда почему мама плачет?
Алла обернулась. Нелли стояла у окна, закрыв рот ладонью, и плечи у неё ходили мелкими толчками. Не рыдала, не всхлипывала. Просто стояла, а по щекам текло.
Фаина Петровна встала, подошла к внуку, прижала его к себе.
— Иди, зайчик, дорисуй, — сказала она. — Взрослые ещё поговорят.
— Но я…
— Иди.
Он ушёл. Алла слышала, как шуршит бумага. Потом опять карандаш. Мерно. Быстро. Будто он рисовал не для себя, а чтобы заглушить то, что слышал.
В окне темнело. Загорелся фонарь во дворе, жёлтый, с мигающей лампой. Где-то у подъезда хлопнула дверь, залаяла собака.
— Алла, — сказал Денис.
— Не сейчас.
— Мне надо…
— Не сейчас.
Она взяла сумку. Прошла мимо мужа, не коснувшись его, и вышла на лестницу. Егор сидел на подоконнике и смотрел в экран.
— Поехали, — сказала она.
— Уже?
— Да.
— А папа?
— Папа сам доберётся.
Денис пришёл домой в половине двенадцатого. Алла сидела на кухне, свет был только над плитой. Чай в чашке давно остыл, на поверхности лежала тонкая плёнка. Она не пила, просто держала чашку обеими руками.
— Егор спит? — спросил он.
— Давно.
Он снял куртку, повесил, постоял в коридоре. Потом прошёл на кухню и сел напротив. Она чувствовала на лице его взгляд, но не поднимала глаз.
— Нелли сказала, что напишет заявление сама, — сказал он. — В банк. Что это её вина, что она всё объяснит. Что тебя не будут трогать.
— Не получится.
— Почему?
— Потому что подпись моя. Они будут проверять. Мне придётся давать объяснение.
— Алла, я…
— Не надо.
— Ты даже не хочешь послушать?
— Что ты скажешь, Денис? Что хотел как лучше?
— Да.
— Я знаю. Ты всегда хочешь как лучше. Поэтому ты и не сказал ничего. Потому что лучше было промолчать, а потом всё уладится.
— Я не думал, что она так.
— А как ты думал?
— Что ты согласишься быть поручителем. Что мы вместе решим. Что нам просто надо будет что-то подписать, а потом они съедут в свою квартиру, и всё.
— Вместе.
— Да.
— Ты думал, мы будем платить четыре миллиона восемьсот тысяч за чужую квартиру?
— Не за чужую. За Пашину.
— Паша тебе племянник. Не сын.
— Алла. — Он поднял голову. Лицо у него было серое, с мешками под глазами. — Нелли моя сестра. У неё нет никого. Только мама и я. Ты можешь сколько угодно говорить про подделку, но подумай: если бы она попросила прямо, что бы ты ответила?
— Нет.
— Вот.
— Это не «вот», Дэн. Это значит, что она знала мой ответ и всё равно сделала по-своему. А ты знал, что она знала, и сделал вид, что не знаешь.
Он замолчал. Кухня жила своей тихой жизнью: гудел холодильник, капал кран. Алла вдруг подумала, что надо бы починить прокладку. Месяц уже капает. Мелкие пустяки лезли в голову, как вода в трюм.
— Что ты теперь будешь делать? — спросил он.
— Не знаю.
— Ты уйдёшь?
— Куда?
— От меня.
Она подняла голову и посмотрела на него. Впервые за вечер, всерьёз. Веснушки на носу, глубокие складки у рта, тридцать восемь лет. Её муж. Человек, которого она знала так, что могла бы нарисовать с закрытыми глазами. И вот он сидел перед ней, и она не знала, что он ответит на любой её следующий вопрос.
— Нет, — сказала она. — Не сегодня.
— А завтра?
— Завтра будет завтра.
Он сидел ещё какое-то время. Потом встал, налил себе воды из-под крана. Стакан звякнул о железо раковины. Она вздрогнула, и они оба это увидели.
— Прости, — сказал он.
— Не за стакан.
— Я знаю.
Он вышел. Она слышала, как шаги затихли в спальне, как скрипнула кровать. Потом наступила тишина. Только кран капал: раз, два, три.
Алла сидела до рассвета.
В понедельник она написала заявление. Георгий Львович выслушал её, не перебивая, потом снял очки, протёр их краем рубашки и сказал только:
— Почему вы мне сразу не рассказали?
— Потому что сначала надо было поговорить с ней.
— Поговорили?
— Да.
— И что?
— Она в слезах. Но я сказала банку правду.
— Хорошо. — Он водрузил очки обратно. — Это правильно. Идите, пишите объяснение, я подпишу. И это… — Он замялся. — Шрифт у вас в объяснительной какой?
— Times New Roman.
— Вот и молодец.
В его голосе была та сухая шутка, которую Алла любила, и от неё вдруг сдавило горло. Она вышла из кабинета, дошла до своего стола и села. Тамара молча протянула ей яблочную дольку. Алла взяла, повертела в пальцах. Сухая, сладкая, жёсткая.
— Ну что? — спросила Тамара.
— Сказала.
— А она?
— Плакала.
— Нормально.
— Нет, Тома. Не нормально.
— Алка, ты сделала всё правильно.
— Знаю, что правильно. Но мне от этого не легче.
— А тебе и не должно быть легче. Тебе должно быть чисто.
— Это одно и то же?
— Нет. Вот в этом и вся беда.
Они помолчали. Яблочная долька растворилась на языке, оставив кислинку.
В банке всё закрыли за неделю. Светлана позвонила дважды: один раз уточнить формулировки, второй раз сообщить, что заявка аннулирована, а материалы переданы в службу безопасности «для формальной проверки». Это означало, что никто не станет возбуждать дело, если не будет ущерба и заявлений. Но запись в какой-то базе всё равно осталась.
Нелли потом Нелли три недели не звонила. не звонила три недели.
Фаина Петровна позвонила на второй день и разговаривала с Аллой каким-то ватным голосом, спрашивала про Егора, про здоровье, про рассаду на подоконнике. В воскресенье обеда не было. Впервые за девять лет.
Денис ночевал дома, но разговаривал мало. Они ходили друг мимо друга аккуратно, как люди, которые знают, что пол мокрый и скользкий. По утрам он ставил ей чашку на стол, она говорила «спасибо», он говорил «пожалуйста». Всё остальное повисало в воздухе между ними, пока не стало плотным, как слежавшийся снег.
На третьей неделе в субботу, в одиннадцатом часу вечера, у входной двери кто-то позвонил. Не в звонок, а тихо постучал костяшками.
Алла открыла.
На лестничной площадке стояла Нелли. В тёмной куртке, без сумки, с мокрыми от дождя волосами. Рядом с ней, вцепившись в её руку, стоял Паша в красной шапке с помпоном.
— Можно? — спросила Нелли.
— Заходите.
Они зашли. Нелли постояла в прихожей, не снимая куртки. С неё капало на коврик. Паша молча стащил ботинки, поставил их рядышком, как ставят в гостях, и остался стоять в носках на плитке.
— Я ненадолго, — сказала она. — Я просто хотела сказать.
— Проходи на кухню.
— Нет. Я здесь.
— Нелли.
— Алл, я хочу сказать вот так, стоя. Чтобы не было чая и не было… ничего. Можно?
— Говори.
Нелли вдохнула, как перед прыжком. Достала из кармана сложенный вчетверо листок. Развернула.
— Это выписка из трудовой, — сказала она. — Я устроилась. Официально. На склад, на фасовку, график два через два. Оформили по договору, с ТК. Платят шестьдесят одну на руки. Не как у тебя, но это моё.
— Хорошо.
— Я хотела тебе показать. Не для того, чтобы ты что-то подписывала. А просто…
— Просто показать.
— Да. Как будто «просто посмотреть», только по-настоящему.
В коридоре было тихо. Алла впервые за эти недели услышала, как тикают на стене часы, которые подарила им свекровь на новоселье. Тикали они ровно, чуть торопясь.
— Я не извиняюсь, — сказала Нелли. — Потому что слова ничего не стоят. Ты была права, а я нет, и я это поняла не сразу. Мне Светлана потом позвонила, сказала, что у меня есть риск по статье. Что если бы ты не предупредила, то заявка ушла бы в проверку, и мне бы пришлось объясняться уже не с тобой. Я тогда проревела всю ночь.
— Почему ты не сказала мне раньше?
— Что именно?
— Что тебе так плохо.
— Потому что ты бы пожалела. А я не хотела, чтобы меня жалели. Я хотела, чтобы мне поверили.
— Это разные вещи.
— Я знаю. Теперь знаю.
Она свернула листок, убрала обратно в карман. Паша стоял неподвижно, потянув мать за рукав.
— Мам, — сказал он. — Можно я отдам?
— Паш…
— Мам.
Она кивнула. Мальчик снял с плеча свой рюкзак, достал лист, один из десятка, и протянул Алле. Лист был новый. Дом с жёлтыми окнами, красная машина у подъезда, женщина в голубом платье, мальчик с портфелем. Но на этот раз у подъезда стояли ещё трое. Высокая женщина в бежевом кардигане, мужчина с веснушками на носу и мальчик постарше, с телефоном в руках.
А над домом, в уголке, всё так же красовалось слово. Только слово было другое.
«ВСЕХ».
— Это что? — спросила Алла, и голос у неё сорвался.
— Это дом, — сказал Паша. — Он пока не настоящий. Но я нарисовал, чтобы было куда.
Она присела перед ним на корточки. Паша был серьёзный, как взрослый, и уши у него были розовые, но не от вранья, она это видела.
— Спасибо, — сказала она. — Я повешу на холодильник.
— Тётя Алла, а вы нас простили?
— Паш.
— Мама говорит, что не надо спрашивать. Но я хочу знать.
Алла посмотрела на Нелли. Та стояла у стены, глядя в сторону, и кусала верхнюю губу, пряча выступающий резец.
— Нет ещё, — сказала Алла честно. — Но я стараюсь.
— Это нормально? — спросил мальчик.
— Не знаю. Но это честно.
Он кивнул, будто такой ответ его устраивал. Потом вдруг обнял её за шею, быстро, коротко, и тут же отступил, смутившись.
В дверном проёме спальни стоял Денис. Он стоял тихо, давно, наверное, не двигаясь. Алла не знала, сколько он слышал. Он посмотрел на сестру, на племянника, потом на жену. Ничего не сказал. Подошёл, взял куртку Паши, что висела на крючке, и протянул ему.
— Вы же не пешком? — спросил он.
— Автобус, — сказала Нелли.
— Я отвезу.
— Дэн, не надо.
— Надо.
Он оделся, взял ключи. Алла видела, как он на секунду задержался рядом с ней, словно хотел что-то сказать, и не нашёл слов. Положил ладонь ей на плечо. Тяжело, тепло. Она не пошевелилась, но и не скинула.
Дверь закрылась. На лестнице затихли шаги.
Алла вернулась на кухню. Налила воды в стакан, поднесла к губам и поставила обратно, так и не выпив. Потом достала из ящика магнит, ярко-жёлтый, в форме лимона, подаренный Егором в прошлом году. Прикрепила рисунок к дверце холодильника. Отошла на шаг.
Дом с жёлтыми окнами висел чуть криво.
Она не стала его поправлять.
— Я замуж выходила, а не в деревне пахать нанималась! — сказала Яна. — Пусть мама твоя ищет себе помощницу в другом месте