Я открыла дверь раньше, чем Никита успел повернуть ключ до конца. В руках у меня была тряпка, я протирала полку в прихожей. Никита шагнул через порог, поставил коробку на пол и снял ботинки. Из коробки сразу раздался тонкий скрип, кто-то царапал картон изнутри.
– С юбилеем, Танюша, – сказал он и улыбнулся так широко, как, наверное, не улыбался с прошлой зимы.
Я не успела ничего ответить. Коробка качнулась, и из неё высунулась рыжая морда с чёрным носом. Щенок посмотрел на меня, часто задышал и попытался поставить лапы на край.
– Никита, – я положила тряпку на полку, – мы же говорили.
– Ну говорили, – он присел рядом с коробкой. – А я решил сделать тебе настоящий подарок. Не какую-то там кастрюлю.
– Я не просила кастрюлю. Я просила не приносить домой собаку. Я тебе это несколько раз объясняла.
Щенок выбрался из коробки и сразу потрусил к моим ногам. Я отступила. Не потому, что он был противный, – он был как раз симпатичный, с мягкими ушами и белым пятном на груди. Но я знала, чем заканчиваются такие симпатичные сюрпризы. Я три раза в неделю езжу к маме в пригород. У неё восемьдесят два года, и она всё ещё держит огород, но уже путает дни и забывает закрывать кран в ванной. Я не могу взять и не поехать. И с собакой туда не наездишься: автобус, пересадка, потом обратно. Никита работает по сменному графику, у него ранние подъёмы. Кто будет гулять в шесть утра? Кто будет ездить с щенком, если мне нужно уехать на два дня?
– Ты просто не дала шанса, – Никита присел на корточки и потрепал щенка за ухом. – Смотри, какой он. Бублик. Я его уже назвал.
– Бублик? – я посмотрела на мужа. – Ты серьёзно?
– А что? Круглый же. Ну, будет круглый.
Он засмеялся. У меня внутри поднялось раздражение. Не на щенка, а на его уверенность: принесёт в дом живое существо, и я сразу растаю.
– Никита, я тебя просила. Не один раз. Я говорила: я не хочу собаку. Я не готова. У меня мама, у меня поездки, у меня уроки в школе. Мне не нужен ещё один человек, о котором надо думать каждый день.
– Это не человек, – он выпрямился. – Это собака. Она радость приносит.
– Радость надо не только получать. С ней надо гулять, кормить, лечить. Ты это понимаешь?
– Понимаю, – он сказал это уже тише. – Поэтому и взял. Думал, ты увидишь и передумаешь.
– Я не передумала. Я не хочу.
Он перестал улыбаться, и лицо у него стало обиженным и упрямым.
– Знаешь, Таня, – он поднял щенка и прижал к груди, – я не ожидал, что ты так отнесёшься к моей заботе.
Вот эту интонацию я запомнила: я не оценила его заботу. Я тридцать два года прожила с ним и впервые услышала это вслух. Щенок лизнул его в подбородок, а Никита смотрел на меня так, что я поняла: для него я отказалась не от собаки, а от него самого.
– Когда человек сделал добро, а ты этого не признаёшь, – сказала я, – это одно. А я тебя просила этого не делать. Ты не сделал добро. Ты сделал то, что хотел сам.
Он ушёл в комнату и закрылся с Бубликом. Я осталась в прихожей. Тряпка так и лежала на полке. Через минуту из комнаты донёсся визг, потом стук, потом Никита громко сказал: ‘Куда, куда пошёл’. Я пошла на кухню и поставила чайник. Он сам отключился через пару минут. Я налила кипяток в чашку, но пить не стала. Просто стояла и слушала, как муж разговаривает со щенком, как с ребёнком.
Вечером я составила список. Не для скандала, для разговора. Я написала дни, когда езжу к маме. Написала, что в четверг у меня шесть уроков подряд, а в субботу репетиция с хором. Написала, что Никита в следующую среду выходит на смену в семь утра и вернётся только к вечеру. Потом вышла в комнату и положила листок на стол.
– Посмотри, – сказала я. – Вот моя неделя. Вот твоя. Где здесь щенок?
Никита взял листок, но смотреть не стал. Он держал Бублика на коленях, и тот грыз край его рукава.
– Ты всё преувеличиваешь, – сказал он. – Все как-то живут. И мы проживём.
– Кто все?
– Люди. У людей собаки. И ничего.
– У людей и дети бывают. И ничего. Только это не значит, что я должна взять чужого ребёнка, если ты его принёс.
– Ты сейчас сравнила собаку с ребёнком?
– Я сравнила твоё решение. Ты не спросил. Ты просто поставил меня перед фактом. И ещё сказал, что я не ценю его заботу.
Никита молчал. Бублик заскулил, и он опустил его на пол. Щенок сразу побежал к двери и начал скрестись.
– Гулять надо, – сказал Никита.
– Вот иди и гуляй. Если ты его принёс, ты и гуляй.
– Таня, ну что ты как маленькая.
– Я не маленькая. Я устала.
Он оделся и ушёл с Бубликом. Вернулся через двадцать минут, счастливый, с красными от ветра щеками.
– Он во дворе со всеми познакомился, – сказал он. – Представляешь, там женщина с пуделем сказала, что он хорошенький.
– Замечательно, – я мыла посуду. – Только завтра мне ехать к маме, а ты на смену. Кто с ним будет?
– Я отпрошусь.
– На сколько? На день? На два? Никита, это не один день. Это десять лет.
Он ничего не ответил. Ушёл в комнату, и я слышала, как он там что-то говорит Бублику. Голос у него был мягкий, почти несчастный. Я понимала, что он хотел как лучше. Но от этого понимания мне было не легче. Он не хотел слушать меня. Он хотел, чтобы я стала другой, более удобной, более весёлой, что ли. А я не могла.
На следующий день я позвонила ему с работы. Между уроками, пока дети бегали в коридоре.
– Никита, отвези щенка обратно. Скажи, что не получилось.
– Я не могу, – он задышал в трубку. – Я уже сказал заводчице, что мы оставили. Что это подарок.
– Тогда найди другого хозяина. Я не могу, Никита. Я правда не могу.
– Ты просто не хочешь, – он повысил голос. – Тебе вообще ничего не надо. Ни собаки, ни радости, ни меня.
– Не начинай. Я тебя прошу. Не надо переводить это на меня.
– А на кого? Я старался. Я хотел, чтобы ты улыбнулась. А ты только список мне написала.
– Потому что список – это жизнь. А твой сюрприз – это твоя хотелка.
Он замолчал. Я слышала, как на его работе кто-то говорит рядом, и он приглушил голос.
– Ладно, – сказал он наконец. – Я что-нибудь придумаю.
Через два дня он пришёл домой без Бублика. Я как раз проверяла тетради – у меня их всегда много, и я никогда не успеваю проверить всё вовремя. Никита сел напротив, положил руки на стол и сказал:
– Я отдал его Лизе. С работы.
– Кому?
– Лизе. Она в соседнем отделе. Она давно хотела собаку. У неё дочка просила. Вот я и предложил.
Я отложила ручку. Стало легче, но неприятно. Щенка больше не было, и я выдохнула. Неприятно было другое.
– Ты отдал щенка женщине с работы, – сказала я. – Не спросил меня. Просто отдал.
– А что? Ты же не хотела.
– Я не хотела собаку. А не хотела, чтобы ты в одиночку решал, кому её отдать. И потом, как ты себе это представляешь? Ты подарил мне собаку, я отказалась, и ты отнёс её другой женщине?
– Она не другая. Она коллега.
– Вот именно.
Никита посмотрел на меня с недоумением.
– Ты сейчас что? Ревнуешь?
– Я не ревную. Я говорю, что это выглядит странно.
– Ничего не странно. Человек спас собаку. Она была в восторге.
– В восторге, – повторила я.
– Да. Представляешь, она чуть не расплакалась. Сказала, что это лучший день. А ты… – он запнулся.
– Я что?
– А ты даже не попробовала.
Я закрыла тетрадь. Мне захотелось уйти в комнату и закрыть дверь. Но я осталась. Потому что если уходить каждый раз, когда он говорит такое, можно вообще перестать разговаривать.
– Никита, – сказала я, – я не должна пробовать то, что мне не нужно. Это не про собаку. Это про то, что ты меня не услышал. Я тебе говорила, что не хочу. Ты принёс. Я тебе сказала, что не могу. Ты сказал, что я не ценю твою заботу. Я попросила отнести обратно. Ты отдал коллеге. И теперь рассказываешь мне, как она обрадовалась. Ты понимаешь, что ты делаешь?
– Я делаю? – он повысил голос. – Я пытаюсь хоть что-то сделать. А ты только недовольна.
– Я недовольна не подарком. Я недовольна тем, что мой отказ для тебя ничего не значит.
Он встал и пошёл на кухню. Я слышала, как он открыл холодильник, потом закрыл. Вернулся с бутылкой воды, налил себе в стакан и выпил залпом.
– Лиза, между прочим, не стала ничего выяснять, – сказал он. – Она просто взяла и обрадовалась. У неё ребёнок счастлив. Вот это по-человечески.
– А я, значит, не по-человечески?
– Я этого не сказал.
– Сказал. Ты сказал, что я не такая, как она.
– Ты сама сейчас придумала.
– Ничего я не придумала. Ты второй день рассказываешь мне про Лизу. Какая она молодец. Как она любит животных. Как она умеет радоваться.
Никита отвернулся. Плечи у него были напряжены. Мне стало его жалко. Он стоял посреди кухни, большой, в домашней футболке, и выглядел растерянным. Наверное, он правда думал, что делает доброе дело. Только доброе дело не начинается с того, что человеку плевать на чужое ‘нет’.
– Я не хотела собаку, – сказала я тише. – Но я хотела, чтобы ты меня услышал. Это разные вещи.
Он не ответил. Ушёл в комнату и включил телевизор. Я осталась на кухне. Пустой стакан так и стоял на столе. Я его вымыла и поставила в сушилку.
Прошла неделя. Никита каждый вечер рассказывал про Бублика. Лиза присылала ему фотографии, и он показывал их мне. Я не отказывалась смотреть. На фотографиях щенок спал на детском одеяле, грыз тапок, сидел у миски. Никита улыбался.
– Смотри, как он вырос, – говорил он. – Лиза говорит, он уже почти не плачет по ночам.
– Хорошо, – отвечала я.
– Она его водит на площадку. Там все собачники познакомились. Она говорит, это целый клуб.
– Замечательно.
– Ты знаешь, она ещё и на работу его принесла. Начальник разрешил. Он весь день просидел у неё под столом.
– Хорошо.
Однажды он сказал:
– Лиза говорит, что я мог бы иногда брать Бублика на выходные. Чтобы ты привыкла.
Я посмотрела на него. Он сказал это без злости, почти просительно.
– Никита, – сказала я, – ты слышишь себя? Ты хочешь, чтобы я привыкла к собаке, которую ты отдал другой женщине. Чтобы она возвращалась к нам на выходные, как чемодан.
– Ну почему сразу чемодан?
– Потому что это не наша собака. И не моя. Ты не можешь её то отдавать, то приносить.
– Я думал, ты привыкнешь.
– А я не хочу привыкать. Я хочу, чтобы ты перестал решать за меня, что мне нужно.
Он замолчал. В комнате было слышно, как за окном кто-то гремит мусорным контейнером. Никита взял телефон и стал смотреть в экран. Я поняла, что он снова пишет Лизе.
На следующий день я поехала к маме. Она встретила меня у калитки с лопатой в руках. Я пробыла у неё до вечера, прополола грядки, сварила суп, проверила, закрыт ли кран в ванной. Мама рассказывала про соседку и про то, что в этом году смородина уродилась. Я слушала и думала, что вот здесь я знаю, зачем я нужна. Здесь мой приезд чего-то стоит. А дома я превратилась в человека, который должен радоваться тому, что ему не нужно.
Когда я вернулась, Никита сидел на диване с телефоном. Он поднял голову и сказал:
– Лиза спрашивает, не хотим ли мы в субботу поехать за город. Они с Бубликом собираются, и она предлагает вместе.
Я разулась, сняла куртку и повесила её в шкаф.
– Ты уже согласился?
– Нет. Я сказал, что спрошу тебя. – Он помолчал. – Ты не хочешь?
Я видела, что он ждёт ответа и что от него зависит не только суббота. Похоже, он надеялся, что я сдамся. Или что снова откажусь, и тогда сможет сказать, что я опять всё испортила.
– Никита, – сказала я, – я не поеду. И не потому, что мне жалко. А потому, что я не хочу изображать благодарность за то, что ты сделал без моего согласия.
– Ты всё ещё злишься.
– Я не злюсь. Я устала.
– Устала от чего?
– От того, что мой отказ для тебя ничего не значит. Ты принёс собаку. Ты сказал, что я не ценю твою заботу. Ты отдал её Лизе. Ты теперь рассказываешь мне, какая она замечательная. А я всё это время должна была молчать и улыбаться?
– Я не говорил, что Лиза замечательная.
– Ты говорил. Не этими словами, но говорил. Ты говорил: вот она обрадовалась, вот она не стала выяснять, вот она умеет радоваться. А я, значит, не умею.
Никита положил телефон на диван. Впервые за эти дни он смотрел на меня прямо, без обиды.
– Я не хотел тебя сравнить, – сказал он. – Я просто… я думал, что ты поймёшь. Я хотел, чтобы дома стало веселее.
– Дома стало бы веселее, если бы ты спросил, чего я хочу.
– А чего ты хочешь?
Я села на край кресла. Вопрос был простой, но я не знала, что на него ответить. Я хотела, чтобы меня слышали. Я хотела, чтобы мой отказ не превращался в повод для обиды. Я хотела, чтобы он не решал за меня, что мне нужно для счастья.
– Я хочу, чтобы ты не приносил в дом живых существ без моего согласия, – сказала я. – И чтобы ты не говорил, что я не ценю твою заботу, когда я говорю ‘нет’. Это всё.
Он кивнул. Медленно, тяжело.
– А Бублик?
– А что Бублик? Он у Лизы. У него, судя по твоим рассказам, всё хорошо. Пусть остаётся.
– Лиза предлагала, чтобы мы иногда его брали.
– Нет, Никита. Не надо.
Он больше не спорил. Взял телефон и написал что-то короткое. Потом отложил его и сказал:
– Я, наверное, правда перегнул.
Я не стала сразу отвечать. Слишком долго он не слышал меня, чтобы я могла просто сказать ‘ладно’. Но и делать вид, что ничего не было, я не хотела.
– Перегнул, – согласилась я. – И не один раз.
– Я думал, что подарок всё исправит.
– Что исправит?
Он пожал плечами.
– Ну, дома как-то тихо стало. Ты всё время у мамы. Я один. Я думал, будет собака, и мы будем вместе гулять.
Вот оно. Я смотрела на него и понимала, что за всей этой историей с Бубликом стоял не только каприз. Он скучал. Он не знал, как сказать, что ему одиноко. И выбрал самый громкий способ – принести в дом то, что нельзя не заметить.
– Никита, – сказала я, – если тебе одиноко, скажи мне. Не надо приносить собаку. Скажи: мне одиноко. Я тоже человек.
– Ты всё время занята.
– Я занята. Но я не глухая. Ты мог сказать.
Он опустил голову. Я встала и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. На этот раз я дождалась, пока он отключится, и налила нам обоим чаю. Никита пришёл и сел за стол.
– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он.
– Я знаю. Но обидел.
– Да.
Мы пили чай молча. За окном уже стемнело, в соседнем доме зажглись окна. Я думала о том, что мы, наверное, справимся. Не сразу, не в один день. Но справимся. Только я больше не буду молчать, если он снова решит сделать мне ‘приятное’ без моего ведома.
Через неделю Лиза позвонила ему при мне. Он включил громкую связь, наверное, чтобы я слышала. Она спрашивала, можно ли ему в выходные погулять с Бубликом, потому что у неё поездка к родне. Никита посмотрел на меня.
– Я не могу, – сказал он. – У нас свои планы.
После звонка он спросил:
– Ты не против, что я отказался?
– Не против.
– А если бы я спросил заранее?
– Тогда бы я сказала, что не хочу. Но ты бы хотя бы спросил.
Он усмехнулся. Невесело, но без прежней обиды.
– Понял.
Я не знаю, понял ли он до конца. Может, через месяц он снова решит, что знает лучше. Может, я снова услышу упрёк, что не ценю его заботу. Но сейчас я точно знаю одно: я не обязана принимать чужую радость, если она мне не нужна. Даже если эту радость принёс муж с самым добрым лицом.
Ой, а ты что, против? Мы решили пожить у тебя! – улыбнулась сестра мужа, втаскивая в мою квартиру огромные чемоданы