Я в ужасе, что мой сыночек, мой Алёшенька, теперь смотрит на меня будто я ему не мать, а какая-то чужая глупая тётка. Когда Алёша был маленьким, он был таким послушным, таким заботливым. Помню, как в двенадцать лет сам картошку чистил. «Мам, ты садись, я всё сделаю!» — говорил, и у меня сердце радовалось: растёт такой послушный и заботливый сыночек. Он и потом таким был: если я скажу «надо», он делал. Не спорил. Я это не за слабость держала, а за уважение. За любовь сыновью. Подруги мне говорили: «Он у тебя маменькин сынок». А я слышу в этом не насмешку, а горечь. Потому что он и правда был моим послушным мальчиком.
А потом появилась она. Вика. Впервые я её увидела у нас на даче, куда Алёша привёз «познакомить». Она вышла из машины в узких рваных джинсах, в куртке с кучей молний. В руках — телефон, и пока мы с ней здоровались, она ещё раз пять на него посмотрела. «Прости, у меня сторис горят», — сказала, будто это всё объясняло. Я тогда только плечами повела. Мало ли, молодёжь. Но когда она открыла рот и начала рассказывать про «охваты», «контент-план» и «монетизацию», у меня внутри всё сжалось. «А готовить ты умеешь?» — не удержалась я. Она улыбнулась так, будто я спросила что-то очень смешное: «Умею, но обычно доставкой пользуюсь. Сейчас всё доставляют. Так же удобнее». Я тогда подумала: «Господи, что за обуза, да она же ничего не умеет!»
Свадьба у них была… даже не знаю, как назвать. Никакого каравая, никаких рушников. Вместо этого — «фотозона» с бумажными цветами, которые через час осыпались и валялись по всему залу, как мусор. Вместо тостов — видеоролики, где друзья говорили не про любовь, а про «синергию» и «развитие личного бренда». Я сидела и чувствовала себя чужой на празднике собственного сына. А он смотрел на неё и улыбался так, будто она ему солнце зажгла. И в тот момент я впервые испугалась: он её слушает, а не меня.
После свадьбы я решила: надо помочь и научить, как ей нужно ухаживать за мужем. Помочь встать на ноги. Пришла к ним в ее квартиру, куда переехал мой сын, с сумкой продуктов: капуста, яйца, мясо. Ещё баночку своего огуречного варенья с селёдкой прихватила. Вика открыла дверь, посмотрела на сумки и вздохнула: «Тётя Валя, ну зачем? Мы обычно еду заказываем или в кафе ужинаем». Я не выдержала: «Ты же жена! Ты должна мужу каждый день свежее готовить!». А она сказала: «Мы по другому живем. Если хотите, приходите в выходные, вместе что-нибудь приготовим». В её ответе я услышала «не лезьте в нашу семью».
И пошло-поехало. То она в халате до обеда ходит, будто и не собирается день начинать. То заказывает суши в два часа ночи, и я вижу эти коробки из доставки, разбросанные по кухне, будто в столовой, а не в доме, где должен быть порядок. То устраивает «прямые эфиры». Однажды я не выдержала и сказала сыну: «А ты не думаешь, что ей от тебя только деньги нужны? Она же ничего не делает!» Он посмотрел на меня так, будто я его ударила: «Мам, шутишь? Я сторожем в садике работаю, а не топ-менеджером в банке. Вика зарабатывает в десять раз больше меня».
Тогда я решила действовать хитрее. Оставила на кухонном столе пять тысяч рублей — так, на видном месте, на блюдце, чтобы точно бросилось в глаза. Думала: если возьмёт без спроса — вот и доказательство, что она воровка. Но она не взяла. Даже не прикоснулась. Когда я спросила, почему, она пожала плечами: «Если это вам не нужно, отнесите в Церковь или в приют. У нас с деньгами всё в порядке».
Однажды Вика прямо выложила мне статистику своего блога. «Смотрите, тётя Валя, — сказала она, разворачивая экран телефона, — вот мои доходы за месяц. Больше, чем у Лёши раз в десять». Я смотрела на цифры и не верила. Как это может быть? Это же не работа! Это картинки, слова, какие-то лайки. «Это не труд, — сказала я. — Труд — это когда спина болит, когда руки в мозолях. А это баловство и глупости! Тебе нужно на нормальную работу устроиться. С трудовой книжкой» Она вздохнула и ушла в комнату. А я осталась стоять посреди кухни, злая и обиженная.
Я продолжала подмечать мелочи и складывать их в копилку своих «доказательств», и чем больше я смотрела, тем больше мне становилось не по себе. Вика не гладила рубашки Алёше — говорила, что «современные ткани не требуют глажки». А я-то знаю: рубашка должна быть выглажена, чтобы мужчина чувствовал, что о нём заботятся. Не любила, когда к нам приходили гости: «У меня график, мне нужно отдыхать». Даже петушка моего, Кешу, который у меня жил, назвала «пережитком прошлого». «Зачем вам петух в квартире?», — говорила она. Я говорила сыну: «Разве это хорошая жена? Разве так живут нормальные люди?»
Кульминацией стал тот день, когда я пришла к ним без звонка. Думала, помогу убраться, может, суп сварю с селёдкой и медом, чтобы в доме пахло чем-то настоящим. Открыла дверь своим ключом (Алёша ещё в прошлом году дал, мол, «мама, ты всегда желанный гость»), а там… Коробки от доставок, разбросанные вещи, на столе — камера, свет, какие-то бумажки, провода, будто склад, а не квартира. На полу валялась пустая баночка из-под энергетика. Я начала убирать, складывать, протирать пыль, расставлять всё по местам, чтобы вернуть дому человеческий вид. И тут пришла Вика.
— Тётя Валя, что вы делаете?
— Да вот, прибираюсь. У вас тут свинарник.
— Мы не просили. И вообще, у меня через час съёмка.
— Да какая съёмка, деточка? Посмотри, кругом бардак!
— Это не бардак, это рабочий процесс. И я не «деточка», я жена вашего сына. Пожалуйста, не приходите к нам без предупреждения.
Тут я не выдержала:
— Рабочий процесс? Да ты даже супа с селёдкой и медом сварить не можешь!
Она подошла ближе:
— Я не обязана варить суп, чтобы быть хорошей женой. Тем более такую дичь, какую вы готовите. Кто в здравом уме варит суп из селедки и меда! И я прошу вас уважать наше пространство.
В этот момент пришёл Алёша. И когда Вика сказала ему: «Твой мама опять всё переворачивает», он вдруг встал не на мою сторону.
— Мам, правда, не надо так. Мы сами разберёмся. Не нужно приходить без спроса.
Эти слова ударили больнее любой пощёчины. Мой мальчик, мой послушный сын, который раньше всегда обнимал меня и говорил: «Всё будет хорошо, мам», теперь смотрел на меня с упрёком.
— Значит, она тебе дороже матери? — прошептала я.
— Она — моя жена. И наша семья — это наше дело.
Я стояла и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
После этого я не сдалась. Наоборот, решила, что надо действовать умнее. Позвонила сестре, попросила её поговорить с Викой, сказать, что в нормальной семье муж всегда главный. Сестра поговорила. Вика всё поняла. И сказала прямо: «Пусть тётя Валя не лезет в нашу семью. У нас своя жизнь».
С тех пор Алёша стал реже звонить. На мои вопросы отвечал односложно: «Всё нормально, мам», «Не переживай». Я пыталась вызвать в нём ревность: «Смотри, она тебя не ценит. Ей важнее блог, чем ты». Он злился. Но я видела: сомнения я посеяла. И это давало мне надежду.
Смотрю на фотографию Алёши в детстве: он там улыбается, держит в руках игрушечную машинку и смотрит на меня с такой любовью, что сердце сжимается. Я глажу пальцем его лицо на фото и шепчу: «Я всё равно тебя верну. Пусть не сейчас, но я не сдамся. Ты мой мальчик, и я знаю, как тебе лучше».
Однажды пришла к ним, а они чемоданы собирают.
— Вы куда это собрался? — спрашиваю, а голос чужой, хриплый, будто не мой вовсе.
Алёша выпрямился, потёр шею, как всегда, когда ему неловко, и глянул на неё. На Вику. Та спокойно так застёгивает сумку, баночки свои укладывает, провода какие-то.
— Мам, мы же говорили… Мы на зиму в Таиланд. Вика сняла там уютный коттедж… хочется тепла.
«На зиму!» — это слово у меня в голове колоколом бьёт. На всю зиму! Да как такое вообще в голову прийти может? А какой Таиланд!
— Ты что, с ума сошёл? На всю зиму? А работа? Ты на работе хоть подумал, что скажешь? Тебя же выгонят!
Вика подняла глаза. Не зло, нет. Скорее устало, будто я ей надоела, как назойливая муха.
— Тётя Валя, он взрослый мужчина. Ему уже 34 года. И он может сам решать, где ему жить. Тем более, мы не навсегда. Просто пока холодно.
— Взрослый?! — я чуть не рассмеялась, да только смех этот горький, злой получился. — Да какой он взрослый, если за ним, как за ребёнком, смотреть надо! Ты его с собой тащишь, как щенка, лишь бы тебе удобно было!
— Мам, хватит. Я сам решил. Мне тоже хочется отдохнуть, пожить спокойно, без… без вечных упрёков. Там тепло, там тихо, всё будет нормально.
«Без вечных упрёков»… Эти слова прямо в сердце ударили. Как будто я не мать ему, а надзиратель какой-то.
— Значит, вот оно как… — прошептала я, отступая на шаг, будто от сквозняка. — Ты бросаешь мать одну, чтобы там… ананасы есть и в бассейне плавать?
— Никто никого не бросает, — Вика опять заговорила, спокойно, размеренно, будто лекцию читает. — Мы будем на связи. Если что-то случится — сразу прилетим.
— «На связи»! — передразнила я. — А если мне плохо станет? Что мне, эсэмэску писать: «Сынок, я умираю, но не отвлекайся, отдыхай»?
Алёша подошёл ко мне. Хотел, наверное, обнять, как в детстве, когда я его утешала. Но остановился в полушаге. Будто между нами стена выросла — тонкая, прозрачная, а не пройти.
— Мам… ну что ты так? Я же не навсегда уезжаю. Просто… дай мне пожить своей жизнью. Пожалуйста.
От этого «пожалуйста» мне стало совсем худо. Раньше он говорил: «Мам, я сделаю, как ты скажешь». И я знала, что он мой, что мы вместе, что у нас всё правильно. А теперь — «дай мне пожить». Как будто я ему мешаю жить.
— Своей жизнью… — повторила я, пробуя эти слова на вкус, и они оказались горькими, как полынь. — А я, значит, тебе мешаю жить?
Вика подошла ближе, но не вплотную — держала дистанцию, как от чего-то опасного.
— Тётя Валя, вы не мешаете. Просто… вы хотите, чтобы Алёша жил так, как вы считаете правильным. А он хочет жить так, как правильно для него. И для нас.
Я смотрела на неё и видела, как уверенно она стоит, как спокойно говорит, будто у неё на всё есть ответ. И эта уверенность меня бесила. Хотелось крикнуть: «Да что ты понимаешь в жизни, девочка, у которой дом — это коробка из-под доставки, а семья — это сторис в телефоне!» Но я только губы сжала, чтобы не наговорить такого, о чём потом жалеть буду.
— Для тебя… — тихо сказала я. — А для меня он всегда будет моим мальчиком. Моим Алёшенькой. — Потом не приходи ко мне плакаться, когда эта твоя заграничная сказка рассыплется, как карточный домик!
Хлопнула дверью так, что в коридоре что-то звякнуло — наверное, вешалка пошатнулась. На лестнице стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как злость горячей волной поднимается от груди к горлу.
Домой пришла злая, дрожащая то ли от холода, то ли от обиды. Скинула сапоги, накинула тёплый платок на плечи и сразу схватилась за телефон. Набрала номер своей лучшей подруги, Лидии, с которой мы ещё с завода знакомы, столько всего вместе прошли.
— Лида, — выдохнула я, едва она взяла трубку, — ты не представляешь, что творится. Мой Алёша с этой… с этой блогершей на всю зиму в Таиланд уезжает! На всю зиму, понимаешь? Бросает мать одну! Она лентяйка и обуза. Испортила моего сыночка.
Лидия успокаивающе забормотала, но я не слушала. Меня прорвало, как плотину.
— Она его испортила, Лида! Совсем голову парню задурила! У неё в голове одни эти «охваты» да «сторисы», никакой хозяйственности, никакого понятия о семье. Он раньше такой послушный был, всё маме помогал, каждое воскресенье ко мне забегал, а теперь… теперь он мне «мам, дай пожить своей жизнью» говорит! Как будто я ему враг какой-то!
Я ходила по комнате, размахивая рукой, будто могла этими словами отогнать ту картину, которая перед глазами стояла: Алёша, Вика, чемоданы, дверь, за которой они останутся.
— И самое обидное, Лида, она ведь даже не скрывает, что ей всё равно. Спокойная такая, рассудительная… А я для неё — старуха, которая ничего не понимает в современной жизни!
Лидия снова сказала, про то, что молодёжь сейчас другая, что надо быть терпимее. Но я только фыркнула.
— Терпимее?! А кто обо мне подумает? Кто со мной рядом будет? Она ему голову заморочила, вот что. Испортила моего мальчика.
Я села на стул, сжала кулаки на коленях и уставилась в окно, где снежинки кружились в воздухе, оседая на подоконнике. И чем дольше я смотрела, тем сильнее во мне крепла эта злая, упрямая уверенность: она его испортила. Но я своего сына не отдам. Ни за что.
Полгода муж тратил деньги семьи на другую женщину: свекровь потребовала, чтобы я молчала