Я проснулась от того, что меня трясло. Не от холода – от температуры. Голова была тяжёлая, ватная, во рту пересохло так, что язык еле ворочался. Я попробовала встать и тут же села обратно на кровать: комната качнулась. На кухне гремел посудой Слава – собирался на работу.
– Люба, ты долго там? – крикнул он из кухни. – Мне ещё на объект заехать до восьми.
Я кое-как натянула халат, вышла. Он стоял у плиты, доваривал себе яйца. Я прислонилась к дверному косяку – ноги не держали.
– Слав, я, кажется, заболела. Температура.
Он обернулся, посмотрел на меня – быстро, как на что-то мешающее.
– Ну и? Выпей лекарство. У меня сегодня сдача объекта, я не могу.
– У меня тридцать восемь и пять. Я еле стою.
– Люба, ну что ты как маленькая. У всех температура бывает. Полежишь днём, пройдёт.
Он выключил плиту, переложил яйца в тарелку, сел есть. Я стояла и смотрела, как он ест. Обычно он ел быстро, не глядя по сторонам. Я подумала: а если бы я сейчас упала? Он бы заметил?
– Мне к трём надо в ателье. У Инны примерка, клиентка ждёт. Я не смогу.
– Позвони, перенеси.
– У неё свадьба дочки в субботу. Там подгонка по фигуре, я не могу перенести.
Он допил чай, встал, взял куртку.
– Значит, соберись и сделай. Я вчера весь день на морозе простоял, ничего, живой.
Я не стала говорить, что он стоял на морозе потому, что сам вызвался помочь другу с гаражом, а не потому, что его заставили. Я вообще много чего не говорила в последнее время.
– Слава, – сказала я в спину. – Ты вообще слышишь меня?
Он обернулся уже в дверях.
– Люба, давай без спектакля. Я вечером приду, всё обсудим. Мне некогда.
Дверь закрылась. Я постояла ещё немного в коридоре, потом дошла до дивана и легла. Одеяло было холодное, меня знобило. Я лежала и слушала, как в голове стучит: тук, тук, тук. И ещё одна мысль, которая стучала громче: он даже не спросил, что у меня болит.
Я лежала, наверное, с полчаса, прежде чем поняла, что не могу просто так лежать. В ателье надо было быть к трём. Клиентка, Инна, – женщина серьёзная, она не поймёт. Я с трудом встала, натянула тёплые штаны, свитер. Пуговицы застёгивала долго. Надела куртку, обулась. До ателье было две остановки на автобусе. Я вышла на улицу и поняла, что не дойду даже до остановки. В глазах темнело. Я вернулась, села на скамейку у подъезда. Позвонила Тоне – мы вместе работаем, она обычно приходит пораньше.
– Тонь, привет. Я заболела. Сильно. Не могу прийти.
– Люб, ты чего? Голос как из бочки.
– Температура. Тридцать восемь с чем-то.
– А Слава где?
Я помолчала.
– На работе.
– Так он что, оставил тебя одну?
– Он знает, что я заболела. Я ему сказала, но он… – я замолчала.
Тоня тоже помолчала. Потом:
– Ладно. Я предупрежу Инну, что примерку придётся перенести. Диктуй адрес. Я после работы заеду. Тебе что-нибудь нужно?
– Тонь, не надо. Я сама.
– Люба. Диктуй адрес.
Я продиктовала. Убрала телефон в карман и посидела ещё немного на скамейке. Мимо шла соседка с четвёртого этажа, поздоровалась. Я кивнула. Она посмотрела на меня внимательнее, но ничего не сказала, пошла дальше.
Я вернулась домой, разулась, легла. Заснула. Проснулась от того, что в дверь звонили. На пороге стояла Тоня с пакетом.
– Ох, Люба, на тебе лица нет.
Она вошла, сняла куртку, разулась, прошла на кухню. Я слышала, как она открывает шкафчики, наливает воду, ставит чайник. Потом она вернулась с кружкой и лекарством.
– Пей. И вот, я тебе суп привезла. Куриный. И ещё апельсины.
– Тонь, спасибо. Я не знаю, что бы я без тебя делала.
– А что Слава? – спросила она, садясь на край дивана.
– Слава на работе.
– Он в курсе, что ты тут одна с температурой?
Я не ответила. Тоня помолчала.
– Люб, я не лезу. Но ты же понимаешь, что это ненормально?
– Что именно?
– Что он утром видел, что ты болеешь, и ушёл. Не позвонил. Не спросил, как ты.
Я пожала плечами. Мне было плохо, и я не хотела обсуждать Славу. Но Тоня права – он не позвонил. Ни разу за день. Я проверила телефон: ни звонка, ни сообщения.
Тоня ушла через час. Сказала, чтобы я звонила, если что. Я пообещала. Осталась одна. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне. Я лежала и думала: а что, если бы Тоня не пришла? Что, если бы вообще никто не пришёл?
Слава вернулся в семь. Я услышала, как открылась дверь, как он разулся, прошёл на кухню. Открыл холодильник. Что-то достал. Я лежала в комнате, ждала. Он не зашёл. Через десять минут я услышала, как он включил телевизор.
Я встала. Медленно, держась за стену. Дошла до кухни. Он сидел за столом, ел, смотрел в телефон.
– Слава.
Он поднял голову.
– О, ты встала. Ну, видишь, я же говорил – пройдёт.
Я смотрела на него. Он жевал. В телефоне что-то играло.
– Ты не зашёл ко мне.
– Ты спала. Я не хотел будить.
– Я не спала. Я лежала.
Он отложил телефон.
– Люба, ну что? Ну, болела. Бывает. Я же не врач, чтобы сидеть над тобой.
– А просто зайти, спросить, как я? Это тоже врач должен делать?
Он откинулся на стуле.
– Слушай, я устал. У меня день был – врагу не пожелаешь. Давай не будем.
– А у меня какой день был, Слава? Я не могла встать. Я не смогла поехать в ателье. Тоня приезжала, привезла суп. А ты даже не позвонил.
– Тоня приезжала? Зачем?
– Потому что я не могла встать, а ты ушёл.
Он помолчал. Потом:
– Ну, извини. Я не думал, что всё так серьёзно.
– Я тебе утром сказала, что у меня тридцать восемь и пять.
– Я думал, ты преувеличиваешь.
Вот оно. Вот что он думал. Я стояла, держась за стену, и смотрела на него. Он сидел, и в его глазах не было ни вины, ни сожаления. Просто усталость. Ещё одна проблема, которая мешала ему жить.
– Знаешь что? – сказала я. – Я тоже так думала раньше. Что ты просто не понимаешь. Что нужно объяснить. Что если я скажу, если попрошу, если покажу – ты поймёшь. Я ошибалась.
Он нахмурился.
– Ты о чём вообще?
– О нас, Слава. О том, что мы живём вместе пять лет. И за эти пять лет я ни разу не видела, чтобы ты сделал для меня что-то, чего тебе не хотелось делать. Ни разу.
– Это неправда.
– Правда. Когда у тебя была травма спины, кто тебя возил по врачам? Кто готовил, кто стирал, кто работал за двоих? Я. Три месяца. А когда я слегла – ты ушёл на работу и даже не позвонил.
– Так это же разные вещи. Я тогда не мог встать.
– А я сейчас могу?
Он замолчал. Я тоже. Стало слышно, как на улице проехала машина.
– Люба, – сказал он наконец. – Ну, прости. Я исправлюсь.
– Как ты исправишься?
– Ну… буду звонить. Буду спрашивать.
– А если я снова заболею?
– Ну, я же не знал, что ты так серьёзно.
Я закрыла глаза. Мне было плохо. Не только от температуры. От него. От этого разговора. От того, что я стояла и объясняла взрослому мужику, что если человек болеет, ему нужно внимание.
– Слава, – сказала я. – Я не хочу, чтобы ты исправлялся. Я хочу, чтобы ты понял.
– Я понял.
– Нет. Не понял. Ты понял, что я обиделась. Но ты не понял, почему.
Он встал, подошёл ко мне, попробовал обнять. Я отстранилась.
– Люба, ну хватит. Давай помиримся.
– Я не ссорилась.
– Ну, всё. Я понял. Ты болеешь. Я виноват. Давай завтра всё будет нормально.
– Завтра? – переспросила я. – Завтра ты уезжаешь на рыбалку.
Он замер.
– С чего ты взяла?
– Ты вчера при мне говорил по телефону. Сказал, что берёшь отгул на завтра, чтобы поехать с ребятами.
Он помолчал.
– Ну да. А что?
– То есть ты знал, что завтра тебя не будет, и всё равно сказал мне сегодня утром, что я не могу болеть?
– Люба, ну какая разница? Я же не знал, что ты заболеешь именно сегодня.
– А если бы я заболела завтра? Ты бы остался?
Он не ответил.
– Значит, – сказала я медленно, – ты знал, что завтра тебя не будет. Ты знал, что я останусь одна. И ты всё равно ушёл сегодня и не позвонил.
– Я не думал…
– Ты не думал. Ты вообще никогда не думаешь обо мне, Слава. Я для тебя – удобство. Кто-то, кто готовит, стирает, убирает, встречает тебя после работы. И когда этот кто-то ломается, ты не знаешь, что делать. Потому что ты не привык заботиться. Ты привык получать.
Он стоял и смотрел на меня. Я видела, как у него дёргается щека – он всегда так делал, когда злился.
– Ты сейчас договоришься, – сказал он тихо.
– До чего?
– До того, что я соберу вещи и уйду.
Я посмотрела на него. На его лицо, на его руки, на его куртку, которая висела на стуле. Пять лет. Я знала каждую его вещь в этом доме. Каждую чашку, из которой он пил. Каждую рубашку, которую я гладила.
– А ты уйдёшь? – спросила я.
– А ты как думаешь?
– Я думаю, что ты сейчас скажешь это, чтобы я испугалась. Чтобы я начала просить прощения. Чтобы я сказала: ‘Прости, я не права, останься’. Так ведь?
Он молчал.
– Но я не буду, Слава. Я устала. Я болею. У меня температура. И я не буду сегодня тебя уговаривать.
– Ну и глупая, – сказал он.
Он пошёл в комнату, начал собирать вещи. Я стояла в коридоре и смотрела. Он бросил в сумку рубашки, джинсы, зарядку. Открыл ящик, где лежали его документы. Взял паспорт.
– Ключи оставь, – сказала я.
Он замер.
– Что?
– Ключи. Оставь на тумбочке.
Он посмотрел на меня. Впервые за вечер – внимательно.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
Он постоял, потом достал ключи из кармана, положил на тумбочку. Обулся, взял сумку. Пошёл к двери. На пороге обернулся.
– Я позвоню завтра.
– Не надо.
– Люба…
– Слава, ты не понял. Я не жду твоего звонка. Я не буду ждать. И ты забудь мой номер.
Он вышел. Дверь закрылась. Я постояла ещё немного, потом дошла до дивана и легла. Меня трясло. Я не знала, от температуры или от чего-то другого. Я лежала и смотрела в потолок. В квартире было тихо.
На следующий день я не встала. Тоня позвонила, спросила, как я. Я сказала, что Слава ушёл. Она помолчала, потом сказала:
– Ну и правильно.
Я не знала, правильно или нет. Я просто лежала и слушала тишину.
Днём позвонила дочь. Она живёт в другом городе, обычно звонит по выходным, но в тот день позвонила среди недели. Я взяла телефон, посмотрела на экран. Не хотела говорить. Но не взяла бы – она бы начала волноваться. Я ответила.
– Мам, привет. Как дела?
– Нормально, Катя. А у тебя?
– Тоже нормально. У нас дождь который день. А у вас?
– Снег.
– Мам, ты какая-то не такая. Голос хриплый. Ты болеешь?
Я помолчала.
– Да, немного. Простыла.
– А Слава? Он что, не помогает?
Вот он, вопрос. Я могла сказать правду. Могла сказать, что он ушёл. Что я одна. Что мне плохо. Но я не сказала. Зачем? Она бы начала переживать, предлагать приехать. А я не хотела, чтобы она приезжала. Не потому, что не люблю. А потому, что хотела справиться сама.
– Он на работе, – сказала я. – Всё нормально, Катюш. Не переживай.
– Ну смотри. Если что – звони.
– Позвоню.
Мы поговорили ещё минут пять. Я спросила про её работу, про внука. Она рассказала, что он пошёл в первый класс, что учительница хорошая, что он уже подружился с мальчиком из соседнего подъезда. Я слушала и улыбалась. Потом положила трубку и лежала, смотрела в потолок.
Я соврала дочери. Впервые за долгое время. И не потому, что хотела скрыть что-то плохое. А потому, что не хотела, чтобы она видела меня такой. Слабой. Одинокой. Мне было стыдно. Не перед ней. Перед собой.
Через три дня я вышла на работу. Тоня встретила меня в ателье, обняла. Ничего не спросила. Я села за машинку, взяла заказ – то самое платье для дочки Инны. Работала медленно, но работала. К вечеру закончила. Инна пришла, примерила, осталась довольна.
– Люба, золотые руки у вас, – сказала она. – Спасибо.
Я кивнула. Золотые руки. А толку?
Дома я ходила по квартире и привыкала к тишине. Убирала его вещи – то, что осталось. Бритву, старую футболку. Я сложила всё в пакет и поставила в прихожей. Потом подумала и вынесла на лестничную площадку, поставила у двери. Пусть забирает. Если придёт.
Он не пришёл. И не позвонил. Я не знала, забыл ли он обо мне на самом деле или просто решил, что не стоит. Но через неделю я поняла, что не жду. И это было самое странное чувство – пустота, но не болезненная. Как с выпавшим зубом: всё время языком проверяешь место, а боли уже нет.
Через две недели я позвонила Тоне и спросила, не хочет ли она поехать со мной на рынок за тканью. Она согласилась. Мы ходили между рядами, выбирали, спорили о цветах. Тоня купила себе отрез на юбку. Я – на платье. Я давно хотела сшить себе платье, но всё откладывала. Теперь, кажется, пришло время.
– Люб, а ты вообще как? – спросила Тоня, когда мы вышли с рынка и сели на лавочку.
– Нормально.
– Ты не думаешь, что он вернётся?
– Не знаю. Наверное, нет.
– А если вернётся?
Я помолчала. Посмотрела на небо. Оно было серое, низкое. Но не давило. Просто было.
– Не знаю, Тонь. Честно – не знаю.
– Ты его любила?
Я задумалась. Любила ли? Пять лет вместе. Было всякое. Были хорошие дни. Были плохие. Но когда он ушёл, я не почувствовала боли. Я почувствовала облегчение. И это было страшнее всего.
– Не знаю, – сказала я. – Может, я просто привыкла. К тому, что кто-то есть. Что не одна.
– А сейчас?
– Сейчас я одна. И знаешь что? Мне не страшно.
Тоня посмотрела на меня. Улыбнулась.
– Ну и хорошо.
Мы посидели ещё немного, потом пошли по домам. Я несла пакет с тканью и думала о том, что скажу дочери. Когда-нибудь скажу. Не сейчас. Но скажу.
Вечером я сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За окном шёл снег. Я думала о Славе. Не о том, как он ушёл. А о том, что я теперь одна. И что мне, оказывается, не страшно.
Я не знала, правильно ли я поступила. Я вообще редко знаю, что правильно. Но я знала одно: если человек не может просто спросить, как ты себя чувствуешь, когда у тебя температура, – это не человек рядом.
Мой телефон лежал на столе. Я взяла его, посмотрела на список контактов. Его номер всё ещё был там. Я не удалила. Но я и не звонила.
Я подумала: а что, если бы он позвонил? Что, если бы он пришёл и сказал, что понял? Я бы открыла? Я не знала ответа. И это было самое честное, что я могла себе сказать: я не знаю.
Я не знала, что будет завтра, и не пыталась угадать. Просто жила. Пила чай. Смотрела, как идёт снег. И не ждала звонка.
— Без моего сына ты никто! Не строй из себя бизнесвумен, — свекровь с мужем выгнали Наталью, но потом сильно пожалели об этом