Я вставляю ключ в замочную скважину входной двери и мгновенно замираю. Из-за двери доносится знакомый гул — телевизор орёт на полную, будто пытается заглушить саму реальность. В коридоре пахнет жареной картошкой и салом. На полу — резиновые галоши, в которых Олеся Тарасовна ходит по моей квартире.
Я скидываю кожаное пальто, вешаю его на крючок, и тут из кухни выплывает она — в старом оранжевом халате. В руках — скалка.
— Ты чего так поздно? — бросает она брезгливо, даже не глядя на меня, будто я не хозяйка здесь, а случайная гостья.
Я делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрожал.
— Я не в больнице работаю. Я в частной клинике тружусь. У меня была сложная процедура: пациентка с осложнением после неудачного филлера. Пришлось всё переделывать, чтобы не было асимметрии.
Она фыркает и харкает на пол, который я лишь вчера мыла.
— Клиника, больница — какая разница? Ты должна думать о семье, а не о чужих лицах. Вон мой Остап голодный сидит. Три часа ждем, пока ты соизволишь прийти.
Я заглядываю в комнату. Остап развалился на диване, щёлкает пультом, будто мир крутится вокруг него одного. На столе — пустая тарелка, рядом — бокал с пивом и его вставная челюсть. На подлокотнике — пятно от кетчупа, которое я вчера пыталась оттереть, но ткань уже впитала его намертво.
— Остап, ты разве не мог маме помочь? Или хотя бы посуду помыть? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, но в голосе уже звенит металл.
Он пожимает плечами, не отрываясь от экрана, где какой-то матч идёт в бесконечном повторе.
— А чё я? Я после работы. Устал. Уборщиком в супермаркете — работа не сахар. И вообще, не мужское это дело. Я мужик. Добытчик. А место женщин — на кухне. У нас на хуторе всегда так было. Да и у меня других дел полно.
«Дел полно» — это, видимо, значит, что он успел развалиться и включить телевизор. Хочется закричать, швырнуть что-нибудь, но я знаю: если сорвусь, Олеся Тарасовна тут же скажет: «Вот, видишь, нервная какая, с такой жить невозможно». Поэтому я иду на кухню, включаю чайник, пытаюсь навести хоть какой-то порядок, но не успеваю даже открыть шкаф, как слышу за спиной:
— Не туда ставишь. И порошок этот не годится, он дешёвый, пятна не берёт. Древесную золу нужно использовать для стирки.
Я оборачиваюсь. Она стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит так, будто оценивает, насколько я вообще пригодна для жизни.
— Олеся Тарасовна, я сама разберусь, какой порошок мне использовать. Это моя квартира.
— Твоя, да не совсем. Пока ты с моим сыном, всё общее. И он здесь хочяин. И не надо тут свои порядки устанавливать.
Мы садимся ужинать. Я разогреваю то, что осталось, — тушёную капусту с морковью, которую приготовила ещё в воскресенье. Остап ковыряется вилкой, морщится.
— Невкусно, — бурчит он. — Надо мясо и сала. Обожаю сало. И горилку.
Я смотрю на него и вдруг чувствую, как внутри всё закипает.
— Мясо стоит денег, Остап. Ты на него заработал?
Свекровь вдруг выпрямляется, будто готовится к решающему удару.
— Вот именно. Мы с Остапом посчитали: тебе одной столько денег ни к чему. Ты же не мужик, не ты тянешь семью. Давай-ка зарплату свою нам отдавай, а мы уж распорядимся. Так надёжнее будет. И вообще, мужик должен деньгами распоряжаться.
Чашка звенит о блюдце. Я резко встаю, и стул с грохотом отъезжает назад.
— Я эту квартиру купила на свои деньги. Я оплачиваю всю коммуналку. Я работаю по двенадцать часов, чтобы у нас было что есть. И я не собираюсь отдавать свои деньги кому-то, кто даже тарелку за собой не помоет!
Остап поднимает на меня тяжёлый, неприятный взгляд.
— Ты слишком много на себя берёшь. Мама права: ты эгоистка. Женщина должна быть послушной. А если не нравится — я найду себе другую. Такую, чтоб и красивая была, и не такая жадная.
— Вот! — подхватывает свекровь, словно это самое разумное, что она слышала за день. — Умный мальчик. Тебе нужна женщина, которая знает своё место. А эта только и умеет, что командовать. Ты достоин лучшего, сынок. Тебе нужна бизнес леди или фотомодель, чтобы по Мальдивах и Сейшелам тебя возила. Чтобы ты дома сидел, а не шваброй полы драил.
Они смотрят на меня с каким-то торжествующим презрением, будто уже победили. Я выхожу из кухни, закрываю за собой дверь ванной и включаю воду, чтобы заглушить их голоса. Смотрю на своё отражение: тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, на плече — пятно от тонального крема, который я пыталась стереть салфеткой. «Они не уважают меня, — думаю я. — Ни как женщину, ни как врача, ни как хозяйку своего дома».
Утром я решаю попробовать ещё раз. Остап сидит на кухне, пьёт кофе из моей чашки — той самой, с трещиной.
— Если тебе не нравится, как я живу, если тебе тяжело, давай обсудим. Но я не буду отдавать свою зарплату и не позволю твоей маме хозяйничать в моём доме, — говорю я тихо, но твёрдо.
Он пожимает плечами.
— Чего тут обсуждать? Ты всё равно не поймёшь. И вообще, ты никто.
А вечером я возвращаюсь с работы и застаю Олесю Тарасовну в своей спальне. Она стоит перед шкафом, в руках — пачка квитанций и выписка по карте, которую я оставила на столе, думая, что это безопасно.
— Что вы делаете? — голос звучит как чужой, слишком спокойный для того, что происходит внутри.
— Бюджет веду, — отвечает она, не поднимая глаз. — Пора порядок наводить. У тебя тут траты какие-то непонятные: косметика, шмотки, подписки. Это всё лишнее.
Я подхожу, выхватываю бумаги из её рук.
— Это мои деньги. Мой дом. Прекратите распоряжаться моей жизнью.
— Это не твои вещи, это семейные. Пока ты с моим сыном, всё общее. И не смей повышать на меня голос! Сынок, эта голодранка тебе не нужна.
Я поворачиваюсь к Остапу, который стоит в дверях и смотрит куда-то в сторону, будто происходящее его не касается.
— Скажи ей, чтобы она перестала. Пожалуйста.
Он мнётся, потом выдавливает:
— Мамочка все правильно говорит. Зачем тебе столько денег? А мне нужны. Я хочу тачку купать. Надоело на метро ездить и на автобусе, словно нищеброд какой-то.
В этот момент что-то внутри меня обрывается. Не злость, не обида — пустота. Мой мужчина, с которым я делила всё, , сейчас стоит и поддакивает своей матери, будто я — источник всех бед.
Вечером я выхожу из комнаты и слышу их голоса из кухни. Они говорят тихо, но достаточно громко, чтобы я всё расслышала.
— С ней жить невозможно, — говорит Остап. — Надо мне искать вариант получше.
— Найдёшь, сынок, найдёшь, — успокаивает его мать. — Ты у меня красивый, умный. Тебе нужна женщина покладистая, которая будет о тебе заботиться, а не командовать. С деньгами. И сразу ей брюхо сделай, чтобы никуда от тебя не делась.
Я стою в коридоре, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Потом делаю шаг вперёд и говорю спокойно, так спокойно, что даже сама удивляюсь:
— Вы оба можете собирать вещи. Сейчас же.
Свекровь вскакивает, лицо её краснеет, глаза становятся круглыми.
— Как это — собирать вещи? Куда? Я старая, больная. Как ты смеешь нас выгонять. Ты обязана нас содержать.
Она падает на диван, хватается за грудь, стонет.
— Сердце… вызови скорую…
Я достаю телефон.
— Скорую вызову, если будет нужно. Но жить здесь вы больше не будете.
Остап вскакивает, подходит ко мне почти вплотную.
— Ты пожалеешь об этом! Думаешь, ты такая незаменимая? Да я завтра же найду себе крутую бабу! А ты будешь одна куковать. Кому ты нужна. Какая-то врач-космеиолог, которая всего по 400 штук деревянных в месяц получает. Копейки просто.
Я смотрю ему прямо в глаза и вдруг понимаю, что злости нет. Только усталость.
— Сейчас, вам придадут ускорение.
Я выхожу из кухни, достаю телефон и набираю брата. Голос у меня ровный, будто я заказываю пиццу, а не прошу о помощи.
— Артем, приходи. Мне нужна помощь. Эти не хотят уходить сами.
Брат отвечает коротко:
— Понял. Буду через двадцать минут.
Через двадцать минут в дверь звонят. На пороге — брат и двое его друзей, крепкие, спокойные, уверенные. Все спортсмены. В квартире сразу становится тесно. Свекровь визжит, Остап пытается что-то сказать, но слова застревают у него в горле.
— Хватит выть, — спокойно говорит брат. — Собирайте шмотки и на выход. Иначе, мы подождём. И сало свое забирайте.
Они начинают торопливо кидать вещи в сумки. Олеся Тарасовна бросает мне напоследок:
— Ты ещё пожалеешь. Такое золотце, как мой сыночек, ты нигде не найдешь.
Остап молчит. Только хлопает входной дверью так сильно, что со стены в прихожей падает картина в рамке
Я поднимаю картину, вешаю её на место. Квартира вдруг становится огромной и тихой. Я наливаю себе чашку ароматного бразильского кофе и сажусь у окна. За стеклом город зажигает огни, машины едут куда-то, люди спешат, живут. А я сижу и впервые за долгое время чувствую, что могу дышать. Квартира снова стала лишь моим домом. А брат стоит рядом и довольно улыбается.
Свекровь сорвала с меня парик на юбилее и закричала: «Чучело!» Но через два дня смеялись уже над ней