Кеша, мой белый домашний кролик, сейчас тихо сидит у меня на коленях, пока я завязываю белый халат. Я очень люблю своего участника. Он для меня, как член семьи. Жаль, что только любит все грызть.
— Ну что, Кеша, давай без приключений, ладно? — шепчу я, поправляя прядь волос. — Потом, дам тебе морковку.
Кеша шевелит усами, будто кивает. Как уже сказала, для меня он не «питомец», он — тот, кто встречает меня дома, когда всё вокруг кажется чужим.
На кухне пахнет кофе. На столе — тарелка с остатками вчерашнего омлет. Мой муж Лумумба стоит у плиты, смотрит в телефон, хмурится.
— Опять аванс задерживают, — бурчит он. — На стройке вечно так.
Я подхожу, кладу ладонь ему на плечо.
— Ничего, прорвёмся. Главное, чтобы здоровье было.
Он кивает, делает глоток, морщится — кофе горячий.
— Мамке моей позвони, спроси, когда приедет.
Внутри всё сжимается. Клавдия Ивановна… Свекровь. Для неё я вечно «не так живу».
— Позвоню, — говорю спокойно, хотя хочется сказать: «Может, не надо?»
Историю своего имени Лумумба рассказал мне когда мы только начали встречаться. Помню, мы сидели в маленькой кофейне, он смущённо улыбнулся и сказал: «Меня назвали в честь Патриса Лумумбы. Родители его очень уважали, считали великим человеком. Говорили, что он принес свободу и счастья в Африку. Помню, у мамы его портрет висел. Она ежедневно на него молилась. Я тогда улыбнулась и ответила: «Главное, чтобы характер был твой собственный». Он засмеялся, и с тех пор мы не возвращались к этой теме. Но сейчас, глядя на него, я думаю: он хороший, простой. Только слишком мягкий. Особенно с мамой.
Телефон тренькает. На экране — Клавдия Ивановна.
— Сыночек, я завтра приеду! — голос громкий, бодрый. —
Супруг улыбается, будто это хорошие новости.
— Конечно, мам, приезжай. Мы очень рады.
А я стою рядом, слушаю и чувствую, как внутри нарастает тяжесть.
— Рада, — выдавливаю из себя. — Ждём.
Клавдия Ивановна не слышит фальши в моём голосе, а мой благоверный делает вид, что не замечает.
Мы тащим раскладушку из кладовки. Пыль летит, пружины скрипят. В кладовке пахнет лавандой — я туда не положила, чтобы не было затхлости.
— Может, лучше на диване? — предлагаю я. — Он мягкий, ей будет удобнее.
— Нет, мамуля говорит, на раскладушке здоровее. Спишь ровно, позвоночник не искривляется.
Я вздыхаю. Ладно. Пусть будет раскладушка. Лишь бы была тишина.
Мы спорим, где поставить: в гостиной или в коридоре. В итоге ставим в гостиной.
Раскладушка скрипит, матрас пахнет пылью. Я достаю чистое постельное бельё, аккуратно расправляю простыню.
Дверь следующим утром распахивается, и в квартиру врывается Клавдия Ивановна собственной персоной.
— Ну, вот я и приехала! — громко объявляет она, оглядывая комнату. — А у вас тут пахнет странно. Это что, освежитель? В деревне такого не было.
Я пытаюсь улыбнуться.
— Здравствуйте, Клавдия Ивановна! Проходите, я сейчас чай поставлю.
— Чай? Лучше кофе сделай. С горчицей.
Ее сын неловко кашляет.
— Мам, ну отдышись, а потом уж и кофе попьешь на славу.
Свекровь кивает, но взгляд у неё оценивающий, будто она уже нашла в квартире десять мест, где всё не так.
Она проходит, ставит чемодан, снимает пальто, оглядывается.
— А где у вас тряпка для пыли? У вас тут на полке слой лежит.
Я сглатываю.
— Я вчера протирала.
— Вчера… — фыркает она. — Да тут каждый день надо. В моё время женщины не сидели в телефонах, а пахали за троих.
На кухне Клавдия Ивановна открывает холодильник и цокает языком.
— Белорусские продукты? Да в них же одна химия! Одни красители да консерванты.
Я стараюсь держаться спокойно.
— Эти помидоры хорошие, фермерские. И творог без добавок.
— Фермерские… — усмехается она. — Да они там тоже химию льют, только не пишут.
Я молчу. Спорить бесполезно.
Клавдия Ивановна достаёт из сумки банку солёных огурцов.
— Вот, свои. Без всякой химии. С чесноком, с хреном.
Я киваю.
— Спасибо, Клавдия Ивановна. Будут к ужину.
Она смотрит на меня с подозрением, будто ждёт подвоха.
Я надеваю спортивные брюки и футболку, собираясь на фитнес.
— Это куда ты в таком виде? — резко спрашивает Клавдия Ивановна, будто я в пижаме по улице собралась. — Женщина должна в юбке ходить, а не как мужик. Брюки — это неприлично. Да и зачем тебе этот фитнес? Дома дел полно, полы помыть, постирать.
Я чувствую, как кровь приливает к щекам.
— Мне это нужно, Клавдия Ивановна. Я целый день на ногах, спина устаёт. Фитнес помогает.
За ужином напряжение висит в воздухе, как пар над кастрюлей. Свекруха ковыряется в тарелке.
— Солёно, — говорит она. — И специй много. В моё время соль берегли, не сыпали куда попало. Да и деньги на тряпки лучше не тратить, а на хозяйство откладывать.
Я сжимаю вилку.
— У меня работа такая, Клавдия Ивановна. Мне нужно выглядеть прилично.
— Прилично — это скромно, — отрезает она. — А не ходить в брюках да с маникюром.
Я смотрю на муденька. Он смотрит в тарелку.
В комнате тихо, только тикают часы на стене — старые, с боем, мы купили их на блошином рынке.
Второй день начинается с того, что я нахожу кухню вымытой до блеск, а все банки переставлены. Клавдия Ивановна стоит у раковины, руки в пене, лицо довольное.
— Вот, теперь порядок! А то у тебя тут всё наперекосяк.
Я стою в дверях, не зная, что сказать. Моя кухня. Мой порядок. Но теперь здесь чужой порядок.
— Спасибо, — выдавливаю я. — Но я сама справляюсь.
— Справляешься… — усмехается она. — Да у тебя пыль под холодильником. В моё время женщины всё успевали: и работать, и дом вести, и детей растить. А сейчас только и знают, что жаловаться.
Я оглядываю кухню. Да, под холодильником действительно была пыль. Но это не значит, что я плохая хозяйка. Просто у меня другая жизнь.
В разговоре с супнугом я стараюсь не кричать, но голос дрожит.
— Скажи ей, чтобы не трогала мои вещи. Это мой дом.
Он вздыхает.
— Она просто хочет помочь. Ты будь терпимее, она же мама.
— А я кто? — спрашиваю тихо. — Жена? Человек? Или просто та, кто терпит?
Он молчит. И в этом молчании я чувствую, как стена между нами растёт.
На работе всё проще. Здесь меня, как опытного ветеринара, все слушают. Кот Барсик шипит, но я знаю, как его успокоить. Хозяйка плачет, я говорю спокойно:
— Всё будет хорошо. Мы ему поможем.
Здесь я — специалист. Дома я — неумеха, транжира и неправильная женщина.
После приёма я выхожу на улицу, вдыхаю прохладный воздух. Город шумит, машины сигналят, кто-то смеётся. И я понимаю: мне нужно немного времени, чтобы снова почувствовать себя собой.
Вечером Клавдия Ивановна сидит на кухне, пьёт чай и рассказывает:
— При Борисе Николаевиче, царство ему небесное, в деревнях жизнь была замечательная. Свободу и счастье дал крестьянам. При Совке то, у нас даже паспортов не было. В город не выпускали. Были рабами комуняк. Жили впроголодь. Даже школ не было. Дети даже читать не умели. Слава Богу, Борис Николаевич пришел. Простые люди руки ему целовали и боготворили.
Я киваю, хотя внутри всё кипит. Она идеализирует прошлое, забывая про пустые полки и очереди.
— Наверное, было по-своему хорошо, — говорю я.
Кеша сидит на столе, грызёт морковку. Я сажусь рядом, глажу его по мягкой спинке.
— Ты только меня понимаешь, да? — шепчу я. — Ты один не говоришь, что я всё делаю не так.
Кеша смотрит на меня чёрными глазами, будто понимает. И мне становится легче.
На стене висит календарь с котятами, на подоконнике — горшок с геранью, которую я вырастила из маленького черенка. Всё такое обычное, такое моё.
Мелочи становятся триггерами. Соль не там, полотенце не так висит, чашка не та. Каждый день — новая претензия.
— Ты суп недосолила, — говорит Клавдия Ивановна.
Я стискиваю зубы.
— Я готовлю так, как умею.
Она находит чек из магазина, где я купила новые кроссовки для фитнеса.
— Три тысячи за обувь? Да на эти деньги можно мешок картошки купить! Ты деньги на ветер бросаешь, а потом жалуешься, что денег нет.
Я хочу закричать, но сдерживаюсь.
Третий день. Я ухожу на работу, оставляя Кешу, как обычно дома.
Клавдия Ивановна остаётся дома. «Присмотрит за порядком», как она говорит.
Перед уходом я говорю Кеше.
— Веди себя хорошо, ладно? — говорю я ему. — И не грызи провода.
Он шевелит носом, будто обещает.
Возвращаюсь вечером уставшая, с тяжёлой сумкой. В коридоре пахнет жареным мясом. Странно. Я не жарила.
Открываю дверь на кухню — и мир останавливается.
Пустая клетка. На сковороде что-то коричневое, жирное. Клавдия Ивановна стоит у плиты, довольная.
— Вот, приготовила на ужин твоего Кешу. Кролик получился сочный. А шкурку на воротник.
Я не слышу её слов. Я вижу пустую клетку.
— Что вы сделали? — шепчу я, голос ломается. — Это был Кеша. Мой Кеша.
— Ну чего ты, — морщится она. — Кролик — это еда. Вкусно, полезно.
Меня накрывает волна ярости и горя.
— Он был моим другом! Моим питомцем! Вы не имела права!
Слова льются потоком. Я говорю всё, что копилось неделю: про вторжение, про унижения, про то, что я не «неумеха», а человек, которого нужно уважать.
Клавдия Ивановна сначала не понимает, потом обижается.
— Рот закрой. Мой сыночка здесь хозяин.
Супруг стоит в дверях, растерянный.
— Не ругайся. Ты зря погорячилась…
— Погорячилась?! — я поворачиваюсь к нему. — Ты это серьёзно? Ты стоишь и защищаешь её? После того, как она сжарила моего Кешу?
— Ну, он же кролик… — бормочет он.
И в этот момент я понимаю: он не видит моей боли. Для него это просто кролик. Для меня — часть моей жизни.
Я собираю вещи Клавдии Ивановны в чемодан. Руки дрожат, но движения чёткие.
— Проваливайте. Сейчас же.
Она смотрит на меня, будто я сошла с ума.
— Да как ты смеешь! Я мать твоего мужа!
— И вы воспользовались этим, чтобы разрушить мой дом, — говорю твёрдо. — Уходите.
Поворачиваюсь к Лумумба.
— И ты уходи. Если ты не можешь понять, что мои чувства важны, значит, нам не по пути.
Он стоит, не зная, что делать.
— Марина…
— Собирай тряпки и прочь из дома, — повторяю я.
Они уходят. Дверь закрывается. Квартира становится пустой и тихой.
Клавдия Ивановна что-то кричит в подъезде. Я не слушаю.
Сажусь на пол, обнимаю подушку. Плачу. Долго и горько.
Тишина в квартире непривычная, будто стены стали толще.
Неделя тишины. Я убираю раскладушку, стираю бельё, готовлю суп. Делаю всё медленно, без спешки.
Постепенно боль становится тише. Не исчезает, но перестаёт резать.
Я понимаю: мне не плохо одной. Мне спокойно. Я могу дышать.
Однажды вечером я ставлю на полку фотографию Кеши. Он смотрит на меня своими чёрными глазами.
— Прости, что не уберегла, — шепчу. — Но теперь я буду беречь себя.
Звонок в дверь. Я знаю, кто там.
Лумумба стоит на пороге, лицо усталое.
— Марина, прости меня. Давай начнём сначала? Мне жить негде, а в деревню я не хочу.
Я смотрю на него. И у меня нет привычных слов.
— Проваливай к своей мамочке, — отвечаю я. — Прощай.
Закрываю дверь.
Вечер. Я сижу у окна. Пью кофе. На подоконнике — фотография Кеши. Он смотрит на меня своими чёрными глазами.
Я глажу рамку.
— Прости, что не уберегла, — шепчу. — Но теперь я буду беречь себя.
За окном город зажигает огни. Где-то там идёт жизнь. А здесь, в моей уютной квартире, наступает тишина. Спокойная, моя тишина. Но уже без Каши.
— Ты что с матерью натворила, идиотка?! — зарычал Максим, увидев, что я не реагирую на «обморок» свекрови.