Я шла по коридору нашего офисного и считала про себя шаги до лифта. Тридцать семь. Ровно тридцать семь шагов от двери моего кабинета до лифта. Я знала это наизусть — как знала наизусть пункты договоров, сроки и обязательства. Только сегодня эти тридцать семь шагов казались бесконечными. Голова гудела от чужих требований, от необходимости быть одновременно жёсткой и дипломатичной, от улыбок, за которыми пряталась борьба за место под солнцем.
В сумке топорщились папки, будто напоминая: «Ты не закончила. Ты ничего не закончила». Пальцы ныли от напряжения, а единственное, чего я хотела, — это тишины. Настоящей, не той, что бывает в переговорках, когда все ждут, что скажет шеф. А той, где нет чужих ожиданий, где я сама решаю, что делать дальше.
Лифт полз вниз так медленно, будто нарочно издевался. Я смотрела на свои туфли — чёрные и дорогие, купленные во Франции.
На улице меня встретил сырой ветер. Он швырнул в лицо холодные капли, и я пошла к моей Ламборгини. По дороге домой, слушая в авто музыку, повторяла про себя как мантру: «Сейчас я войду в квартиру, сниму эти туфли, выпью кофе и просто посижу пять минут, чтобы никто ничего от меня не хотел».
Но когда я открыла дверь в квартиру, изнутри донёсся женский смех. Чужой. Старческий. За смехом последовал звон посуды — громкий и неожиданный.
Я замерла на секунду, прислушиваясь, будто надеялась, что мне показалось. Но нет. Не показалось. Я медленно шагнула в коридор.
Первое, что бросилось в глаза, — чужой тёплый деревенский платок на вешалке. Пушистый, шерстяной, с крупной вязкой, он висел рядом с моим модным пальто. В воздухе витал густой, тяжёлый запах жареной картошки с луком. Этот запах был чужим для моей квартиры. Ведь я жила с любовником, который был моложе на десять лет. Он не мог даже яичницу пожарить. Еле научила его делать кофе и приносить мне утром в постель.
Я сняла туфли, поставила сумку на полку. В этот момент из кухни вышла женщина лет шестидесяти, в цветастом платье, с половником в руке. На лице у неё была широкая, уверенная, но глупая улыбка, будто она тут главная.
— А вот и хозяйка пришла! Ну наконец-то, а то Степашка всё один да один, я уж думала, ты вовсе не придёшь, — бодро сказала она, будто мы были старыми подругами. — Я тут картошечки пожарила, по-деревенски, с лучком, яичками козлиными. Ты садись, поешь, устала ведь, небось.
Я застыла, чувствуя, как внутри поднимается холодная, колючая волна раздражения. Оно накатывало не сразу, а медленно, как ледяной поток, который сначала едва касается кожи, а потом обжигает.
— Спасибо, я не голодна. И вообще, кто вы такая и что делаете в моей квартире?
Женщина даже не поморщилась от моего тона.
— Я мама Степы, приехала из деревни навестить сыночка. А то он тут один, голодный, заброшенный. Ты, все время работаешь, но о мальчике думать надо. Он же ещё ребёнок, ему тепло нужно, забота.
В этот момент в дверях кухни робко появился Степан. В футболке с мультяшным принтом, с виноватой улыбкой, глаза бегают, пальцы теребят край рукава. Он выглядел так, будто надеялся, что если будет стоять тихо, то я его не замечу. Но я заметила. И от этого раздражение стало только сильнее.
— Анна Юрьевна, мама вот приехала… я хотел сказать, но… вы были заняты…
Я посмотрела на него и явственно почувствовала, как усталость превращается в злость. Не на Клавдию Ивановну, а на мою содержанку в мужском обличии, который явно забыл, кто он такой. На его трусость. На то, что он даже не смог просто сказать: «Мама приедет». На то, что этот двадцатилетний ребёнок, боится, что его будут ругать. И вообще, кто ему позволил приводить своих родственников в мою квартиру!
— Занята? Я была занята? Степан, я каждый день прихожу домой и жду, что тут будет порядок. Что тут будет тишина. Что тут не будет чужих людей, которые решают, что и когда готовить. Ты знал, что она приедет. Ты просто не сказал.
Степан опустил глаза.
— Ну я думал, что вы разозлитесь…
— Правильно думал.
Клавдия Ивановна тем временем не теряла времени. Она уже расставляла тарелки, наливала чай. Каждое её движение было таким уверенным, таким хозяйским, что мне хотелось закричать: «Это моя квартира! Здесь командую я!» Но я сдерживалась, потому что знала: если я сорвусь сейчас, то уже не смогу остановиться.
— Ты, деточка, хоть и умная, а в быту не приспособленная. Степочка говорит, ты заказываешь еду, а ведь мужчине надо горячее, домашнее.
Я сжала кулаки, стараясь не сорваться.
— Это мой дом. И я делаю так, как мне удобно. Степан взрослый человек. Ему двадцать лет. Если он хочет есть домашнюю еду — пусть учится готовить.
Клавдия Ивановна фыркнула, будто услышала детскую отговорку.
— Да какой он взрослый! Он ещё мальчик. Ему нужна забота. А ты… ты с ним как с подчинённым разговариваешь.
Степан попытался сгладить углы.
— Мамуля, ну не ворчи. Анна Юрьевна много работает…
— Работа — это хорошо, но семья важнее. Ты посмотри, как она с тобой разговаривает!
Я не выдержала.
— Это мой дом, и я разговариваю так, как считаю нужным. Я не обязана оправдываться перед вами за то, как я живу и как я общаюсь со своей содержанкой.
Клавдия Ивановна всплеснула руками.
— Вот оно что! Значит, я тут лишняя. Значит, ты моего сына держишь у себя, а меня гонишь.
— Я его не держу. Он живёт здесь, потому что я так решила. Я его содержу, но это не значит, что он мой муж или парень.
— Содержишь… а любовь где? Ты его держишь, как щенка на поводке. Он же ничего сам не решает, ты всё за него решаешь.
Степан снова робко подал голос:
— Мама, ну не надо…
Я резко повернулась к его матери.
— Он и есть ни на что не годный. Он даже мусор вынести не может без напоминания. Вчера я три раза сказала: «Вынеси пакет». И что? Он забыл. Или сделал вид, что забыл.
Степан покраснел, опустил голову, а потом вдруг бросился к столу, схватил тряпку и начал нервно вытирать столешницу, будто этим мог всё исправить. Он не рассчитал силу, задел стакан, и тот упал. Степан дёрнулся, пытаясь поймать, споткнулся о стул, покраснел ещё сильнее, забормотал:
— Простите, Анна Юрьевна. Я сейчас все уберу.
Он оставил в покое тряпку, наклонился, чтобы поднять, и ударился коленом о ножку стола.
— Ай…
Я смотрела на эту сцену с усталым презрением. В этот момент я ненавидела не Степана, а эту его беспомощность.
— Не надо. Ты только хуже делаешь.
Клавдия Ивановна тут же бросилась к сыну, обняла его, прижала к себе, как будто он был пятилетним мальчиком, а не двадцатилетним мужчиной.
— Видишь, что ты с ним делаешь! Ты его ломаешь!
— Я его не ломаю. Он просто ни на что не способен. Лишь его язык хорош.
— Да ты его задавила! Он боится лишний шаг сделать, потому что ты всё решаешь!
Голос Клавдии Ивановны становился всё громче, и я вдруг поняла, что больше не могу сдерживаться. Внутри всё кипело от несправедливости — не от слов свекрови, а от того, что мой дом, моё личное пространство превратилось в поле битвы, где я должна оправдываться за то, как я хочу жить.
— Хватит! Это моя квартира, мой порядок, моя жизнь! Нищета, шуруй в свою деревню.
— А ты решила, что можешь ломать чужую жизнь ради своего удобства!
Степан стоял между нами, разрываясь, не зная, к кому броситься. Он всхлипнул.
— Анна Юрьевна, не надо. Пожалуйста.
Но крик уже вырвался наружу, и остановить его было невозможно.
— Вы оба сваливаете. Сейчас. Я не хочу видеть ни тебя, ни твоего сына в своём доме.
Клавдия Ивановна замерла на секунду, будто не поверила своим ушам, а потом её лицо исказилось от обиды и гнева.
— Да как ты смеешь! Он же твой парень.
— У тебя с ушами плохо? Я уже сказала, что он не мой парень, а моя содержанка. Которая мне уже надоела.
Степан бросился ко мне, схватил меня за руку, пальцы у него были холодные и влажные.
— Анна Юрьевна, пожалуйста, не выгоняй меня, я исправлюсь, я всё сделаю, только не выгоняйте!
Он опустился на колени прямо в коридоре, будто это могло что-то изменить, будто мольба на коленях была сильнее любых аргументов.
— Я буду послушным. Буду в зубах приносить ваши тапочки. Анна Юрьевна, я и от матери откажусь. Только оставьте меня у себя. Я пять кредитов взял! Как мне теперь их гасить! Я же на вас рассчитывал. Я же там мечтал, что вы меня на Сейшелы свозите!
Я смотрела на него сверху вниз, и в моих глазах не было жалости — только усталость и разочарование. Я аккуратно, почти брезгливо, бросила:
— Нет. Брысь из моего дома. Я больше не собираюсь тебя содержать. Я тебе изначально говорила, что мне не нужны твои родственники и друзья, и им нет хода в мой дом. Я не привыкла повторять дважды.
Клавдия Ивановна уже собирала вещи Степана. Она швыряла в сумку футболки, джинсы, бормоча себе под нос:
— Бессердечная. Мальчика обидела.
Степан не знал, что ему делать. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле, и вместо них вырывались только всхлипы.
— Анна Юрьевна, ну простите меня, пожалуйста. Не прогоняйте меня. На что мне жить? Мне что, работать идти дворником за сто штук деревянных? Оставьте меня у себя. Молю вас.
Он говорил это, будто цеплялся за каждое слово, как за соломинку. Его голос дрожал, глаза блестели от слёз, а руки беспомощно дёргались.
— Я могу готовить… я научусь… я буду выносить мусор… я буду… я буду всё делать…
Клавдия Ивановна резко схватила его за рукав.
— Вставай, Степка. Хватит унижаться. Пойдём. Здесь тебе не рады. Заберу тебя обратно в деревню. А то некому навоз из свинарника выносить и свиней доить. Не нужны тебе эти Сейшелы.
Степан дёрнулся, будто от удара, и посмотрел на мать с такой обидой, будто она предала его.
— Я не хочу в деревню. Я хочу красиво жить.
— Я лучше знаю, что ты хочешь и что тебе нужно. Пойдём, сынок.
Когда они стояли у двери, Клавдия Ивановна бросила на меня последний, испепеляющий взгляд.
— Ещё наплачишься одна. Кому ты такая нужна.
Она резко распахнула дверь и вышла, уводя Степашку за собой. Он обернулся на пороге, с мольбой посмотрел на меня.
— Анна Юрьевна…
Я не ответила. Просто тихо, но твёрдо сказала:
— Не возвращайся.
Дверь захлопнулась. В квартире наступила тишина. Я стояла посреди коридора, чувствуя, как уходит напряжение.
Я прошла на кухню. Заварила себе кофе, села у окна и посмотрела на тёмный город. Огни мерцали, машины ползли по улицам, где-то вдалеке мигала вывеска.
Я сделала глоток остывшего кофе и подумала: «Нужно найти хорошего, нормального мужика, с которой я почувствую себя женщиной. Надоели эти альфонсы. Жаль только, что нормального мужика сейчас найти крайне сложно. Одни качки в облегающих штанишках, на которых и не взглянешь без хохота». И довольно улыбнулась.
Муж скрывал, что мать прописана на даче: я узнала только при продаже