В субботу я поставила на кухонный стол две чашки, потом достала третью, подержала её под струёй воды, вытерла и убрала обратно на верхнюю полку. Третья чашка была та, из которой обычно пила чай тётя Римма, и я не звала её уже третью неделю.
Юра в это время сидел у окна и чинил удлинитель, который сам же и сломал в среду, когда тащил его на балкон. Он посмотрел на две чашки, потом на меня и ничего не сказал. Только отложил отвёртку и пошёл мыть руки. Я знала этот его взгляд: сейчас начнётся разговор, который мы уже вели раз пять.
– Опять не позвала? – спросил он, садясь за стол.
– Не опять, а снова, – ответила я и налила чай. – И давай без лекций.
– Я не лекцию читаю. Я просто спрашиваю.
– Ты не спрашиваешь. Ты намекаешь.
Он взял чашку, подул на чай и отпил. Я видела, что ему хочется сказать что-то ещё, но он сдержался. Юра вообще не любит ссор. Он двадцать шесть лет работает электриком в управляющей компании, у него за день столько людей, столько подъездов и столько чужих нервов, что дома он хочет тишины. Я его понимаю. Но и я имею право на тишину.
Тётя Римма – сестра моего отца. Ей семьдесят восемь, живёт она одна в двухкомнатной квартире через два дома от нас. Сын у неё давно уехал на север и звонит по праздникам.
Она не бедствует, пенсии хватает, но ей одиноко. Раньше она приходила к нам каждое воскресенье. Я пекла пирог с яблоками, и мы пили чай. Мне это даже нравилось. До того дня, когда я перестала ждать её с радостью.
Это началось не сразу. Сначала она сказала:
– Тая, ты бы поменьше ела после шести. А то вон какая стала.
Я тогда засмеялась. Подумала: возраст, родня, что с неё взять. Она тоже засмеялась и добавила:
– Я же по-доброму. Я тебе как лучше хочу.
Потом это стало повторяться. Не каждый раз, но часто. Если я надевала платье, она говорила:
– Тебе бы посвободнее что-то. А то как колбаса в обёртке.
Если я брала второй кусок пирога:
– Ну вот, опять. А потом говоришь, что устала.
Если я молчала:
– Чего надулась? Шуток не понимаешь?
Я старалась не обижаться. Я взрослая женщина, пятьдесят шесть лет, работаю в социальной службе. Я каждый день вижу людей, у которых заботы посерьёзнее моих обид.
У меня на обслуживании четырнадцать пожилых людей. Я оформляю им надомное обслуживание, проверяю, как привозят продуктовые наборы, помогаю с бумагами. Некоторые из них тоже говорят прямо, не выбирая слов.
Но там я знаю, что человек чужой, усталый, может, напуганный. А тётя Римма – родная. Её слова не проходят мимо.
Юра сначала не понимал.
– Ну и что? – говорил он. – Она же не со зла. Ты бы слышала, что мне в подъезде говорят, когда воды нет третьи сутки. Я же не обижаюсь.
– Тебе говорят про воду, а не про твоё тело.
– Мне про лысину говорят, – усмехнулся он. – Сосед по площадке сказал, что я как начищенный шар. И ничего, я ему розетку починил.
– И ты считаешь, это нормально?
– Я считаю, что родня есть родня. У меня, кроме тебя, Дениса и тёти Риммы, никого нет. Ты хочешь, чтобы я ещё с ней ссорился?
Юра такой. Он не злой. Он просто не хочет остаться один.
У него в жизни была такая полоса. Он вернулся после долгого отсутствия и понял, что друзья разъехались. Мать с отцом жили тогда ещё в старом доме. А он сам никому не нужен.
Он это редко вспоминает. Но я знаю, что для него родня – опора. Даже если эта опора шутит про чужой вес.
Я пыталась сказать тёте Римме. Один раз, после того как она при Денисе сказала:
– Тая, тебе надо было выйти не за Юру, а за тренера. Пусть следит за тобой.
Денис тогда замер с вилкой. Ему тридцать два, он взрослый мужчина, живёт отдельно, работает в логистике. Он не привык к таким семейным сценам. Я сказала:
– Римма Сергеевна, давайте не будем про мою фигуру. Мне это неприятно.
Она удивилась. Правда удивилась.
– Что ты, Тая? Я же любя. Со мной тоже так было. Мне моя свекровь говорила: ‘Полная, полная, иди работай над собой’. И я спасибо говорила. Потому что если родные молчат, кто скажет?
– Мне не надо говорить, – ответила я. – Я и так знаю, как выгляжу.
– Ну вот, обиделась, – сказала она и повернулась к Денису. – А я что? Я ничего.
Денис посмотрел на меня, потом на неё и сказал:
– Римма Сергеевна, а зачем вы про вес? Мы же чай пришли пить.
Она замолчала. Но не потому, что поняла. Просто не ожидала, что внучатый племянник вступится. Вечер тогда закончился быстро. Она ушла раньше, чем обычно, и на прощание сказала:
– Ну, извините, если что не так.
Я закрыла за ней дверь и села на табурет в прихожей. Посидела, пока не прошла усталость. Весь вечер я была напряжена и после её ухода чувствовала себя разбитой, хотя ничего тяжёлого не делала.
После этого я перестала звать её. Первое воскресенье я сказала Юре, что очень устала. Второе – что мы едем к Денису. Третье – что я дежурю. Врать было противно, но ещё противнее было сидеть за столом и ждать, когда меня в очередной раз похвалят за то, что я ‘держусь молодцом, несмотря на комплекцию’.
Юра сначала молчал. Потом начал:
– Может, хватит? Она же не понимает, почему ты пропала.
– Я не пропала. Я отдыхаю.
– От чего?
– От её шуток.
– Так скажи ей прямо.
– Я говорила. Она услышала только то, что я обиделась.
– Ну, значит, надо ещё раз сказать.
– Юра, я не учительница. Я не обязана объяснять взрослой женщине, что человека нельзя каждый раз тыкать носом в его тело.
Он покачал головой и ушёл в комнату. А я осталась на кухне с двумя чашками. Мне было и жалко тётю Римму, и зло на неё, и стыдно за себя.
Я ведь работаю с пожилыми. Я знаю, что одиночество делает людей странными. Они начинают говорить громко, не к месту, лезть с советами. Я это видела сотни раз.
Но одно дело – чужая бабушка на приёме, а другое – родная тётя за моим столом.
На четвёртую неделю она позвонила сама. Я ответила в коридоре, потому что Юра смотрел телевизор и я не хотела, чтобы он слышал.
– Тая, – сказала она, – ты что, совсем пропала?
– Нет, Римма Сергеевна. Работаю.
– Я звоню, звоню. Ты не приглашаешь. Я уже думала, ты на меня обиделась.
– С чего вы взяли?
– Ну а что? Раньше каждое воскресенье звала, а теперь тишина. Я что, чем-то провинилась?
Я молчала. В телефоне было слышно, как у неё работает телевизор. Наверное, она сидела в кресле у окна, в котором всегда сидела. Я знала эту квартиру: стенка, на подоконнике фикус, на столе скатерть с бахромой. Мне захотелось закончить разговор.
– Тая, ты здесь?
– Здесь.
– Так что случилось? Скажи как есть.
– Римма Сергеевна, давайте не по телефону.
– А когда? Ты же не зовёшь.
– В субботу приходите. В четыре.
Она обрадовалась. Я это услышала по голосу.
– Вот и хорошо. Я пирог испеку. С яблоками, как ты любишь.
Я закончила разговор и поняла, что сделала глупость. Но отменять было поздно.
В субботу она пришла в четыре. Разулась в прихожей, прошла на кухню и поставила на стол пирог в чугунной сковороде, накрытой полотенцем. Юра обрадовался, пошёл ставить чайник. Я накрыла на стол. Мы сели.
Первые минут десять говорили про Дениса, про её соседку, которая никак не может поделить парковку, про то, что в подъезде опять красят стены. Потом она посмотрела на меня и сказала:
– Тая, ты вроде похудела.
Я напряглась.
– Не знаю.
– Похудела. Но тебе не идёт худеть. Лицо осунулось. Тебе надо держать щёки.
Юра хмыкнул в чашку. Я поставила чашку на стол.
– Римма Сергеевна, – сказала я, – вот из-за этого я вас и не звала.
Она поставила чашку.
– Из-за чего?
– Из-за этих разговоров. Про вес, про щёки, про то, что мне надо меньше есть. Я каждый раз после ваших шуток чувствую себя не хозяйкой, а девочкой, которую отчитывают.
– Так я же не в плохом смысле.
– А в каком?
– Я забочусь.
– Это не забота. Это критика.
Она замолчала. Юра тоже молчал. Он смотрел в стол и не поднимал глаз. Я знала, что он сейчас скажет: ‘Может, хватит’. Но он не сказал. Может, понял, что я не остановлюсь.
– Со мной тоже так было, – тихо сказала тётя Римма. – Мне всю жизнь говорили. Мама говорила: ‘Ты у нас некрасивая, зато умная’. Свекровь говорила: ‘Тебе бы поменьше есть’. Муж говорил: ‘Ты бы приоделась’. Я думала, так и надо. Я думала, если человеку не говорить правду, он так и будет себя запускать. А потом я стала жить одна и поняла, что никто мне больше ничего не говорит. И знаешь, мне стало страшно. Я почувствовала, что меня больше не видно.
Я слушала и не знала, что сказать. Впервые она говорила не про меня, а про себя. Не шутила, не оправдывалась, не вспоминала чужую свекровь. Просто сидела и смотрела на пирог.
– Но я не вы, – сказала я. – Мне не надо говорить правду про моё тело. Я её знаю. И я не хочу, чтобы вы её повторяли.
– Я не знала, что тебе так больно.
– Теперь знаете.
– И что? Ты поэтому меня не звала?
– Да.
Она кивнула. Потом встала, взяла свою чашку и понесла в раковину. Юра попытался её остановить:
– Римма Сергеевна, чай ещё есть.
– Спасибо, Юра. Я пойду.
Она вернулась на кухню, забрала сковороду, оделась и ушла. Я не провожала её до лифта. Просто закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Юра подошёл и сказал:
– Ну ты и дала.
– Что я дала?
– Сказала всё.
– А надо было молчать?
– Не знаю, – честно сказал он. – Мне её жалко.
– А меня?
Он обнял меня за плечи. Не крепко, как обычно, а осторожно.
– Тебя тоже. Просто я думал, вы как-нибудь сами.
– Мы не сами. Мы с ней не сами.
После этого она не звонила неделю. Я ходила на работу, оформляла бумаги, ездила к своим бабушкам, проверяла, как работает социальный работник в новом районе. Всё было как всегда. Только по воскресеньям у меня оставалось странное чувство. Я ставила две чашки и ловила себя на том, что слушаю телефон. Жду, что она позвонит. Но звонка не было.
На восьмой день она позвонила. Голос был сухой, деловой.
– Тая, ты можешь прийти? У меня телефон не открывает банковское приложение. Я не могу посмотреть, пришли деньги или нет.
Я могла сказать, что занята. Но не сказала.
– Приду после работы.
– Хорошо.
Я пришла к ней в шесть. Она открыла дверь, я разулась и прошла на кухню. У неё на кухне было чисто, но как-то пусто. Она сидела за столом и держала телефон в руке.
Я помогла ей войти в приложение, напомнила, где вводится пароль, показала, где смотреть поступления. Она кивала. Потом сказала:
– Я не буду про вес.
Я посмотрела на неё.
– Что?
– Я не буду. Я поняла. Ты не хочешь.
– Римма Сергеевна…
– Нет, ты не перебивай. Я всю неделю думала. Ты права. Я говорила не потому, что тебе надо, а потому, что мне надо было что-то говорить. Я привыкла, что я старшая. Что я могу учить. А теперь я никого не учу, и мне кажется, что я никому не нужна.
– Вы мне нужны. Но не как учительница.
– А как?
– Как тётя. Как родная. Как человек, с которым можно чай попить.
Она долго молчала. Потом спросила:
– А если я опять скажу? Случайно.
– Тогда я напомню.
– И всё?
– И всё. Но если вы будете каждый раз, я снова перестану звать.
Она усмехнулась. Не обидно, а как-то устало.
– Строгая ты.
– Не строгая. Я просто устала.
– Я тоже устала, – сказала она. – Только я не знала, от чего.
Я не стала у неё пить чай. Дома меня ждал Юра, и я обещала, что мы поужинаем вместе. Но когда я уже стояла в коридоре, она спросила:
– Тая, а в воскресенье можно?
– Можно, – сказала я. – В четыре.
– А пирог?
– Приносите.
Она кивнула. Я вышла на лестничную площадку и вызвала лифт. Мне было не легко и не радостно. Просто между нами стало чуть меньше напряжения.
В воскресенье она пришла. Разулась, опять с пирогом, опять в той же чугунной сковороде. Мы сели втроём. Юра рассказывал, как в соседнем доме кто-то поменял проводку и перепутал провода. Тётя Римма слушала. Я налила чай. Она взяла чашку и сказала:
– Тая, ты сегодня…
Я подняла глаза. Она замолчала. Посмотрела на пирог. Потом закончила:
– …салфетки новые положила?
Я засмеялась. Юра тоже. Она сначала не поняла, потом улыбнулась.
– Ну вот, – сказала она. – Я стараюсь.
– Вижу, – ответила я.
Мы просидели до семи. Она ни разу не сказала про мой вес. Может, потому что правда старалась. Может, потому что боялась, что я снова перестану звать. Я не знаю. Но когда она ушла, я поставила её чашку в шкаф и не убрала её на верхнюю полку. Оставила рядом с нашими. На следующий раз. Сковороду она забрала с собой.
Я не думаю, что она изменилась навсегда. Люди в семьдесят восемь не меняются после одного разговора. И я не стала добрее. Просто поняла, что терпеть и молчать – не доброта. Это привычка. Тётя Римма хотела быть нужной. Я хотела, чтобы меня не трогали. Обе остались не совсем при своём, но хотя бы поговорили.
Теперь я снова зову её в гости. Но каждый раз, когда она открывает рот, я на секунду замираю.
Хозяин выгонял пекаря на улицу за долги, но побледнел, когда за спиной женщины появился отец спасенного ею мальчика