Я положила чек на стол рядом с его чашкой. Анатолий не повернул головы – смотрел телевизор.
Чек был длинный, из магазина у дома, и я специально не убрала его в сумку, а достала и расправила. Там были творог, курица, помидоры, хлеб, масло, сыр, чай, печенье к чаю – всё, что он ел каждый день.
Он взял чашку, отпил, поставил обратно. Чек лежал. Он его не видел.
– Анатолий, – сказала я. – Ты посмотри.
– Что там? – спросил он, не отрываясь от экрана.
– Продукты. Я опять всё купила сама.
– Ну и что? – Он наконец обернулся. – Ты же дома. Тебе не сложно.
Я стояла с пустой сумкой в руках. Сумка была удобная и крепкая, я её не выбрасывала. В ней я носила продукты, нитки, сантиметр, куски ткани.
Я швея, всю жизнь в ателье, а теперь на пенсии подрабатываю на дому – подшиваю, ушиваю, меняю молнии. Клиенты ещё идут. Пенсия маленькая, эти заказы – подспорье.
Анатолий живёт у меня уже год. У него своя квартира, но он сдаёт её, а сам переехал ко мне. Говорит, что у меня ближе к остановке, что одному скучно, а свою квартиру выгоднее сдавать. Я согласилась. Мне тоже было скучно. Но я не думала, что скука обернётся этим.
– Что значит ‘не сложно’? – сказала я. – Ты тоже дома. Ты тоже на пенсии. Почему я должна всё покупать на свои?
– У меня пенсия меньше, – сказал он.
– У тебя пенсия такая же, как у меня. И ты ещё получаешь за квартиру, которую сдаёшь. А живёшь ты у меня.
– Ну и что? Я же не ем много.
Я чуть не засмеялась. Он ел каждый день. Утром – каша на молоке, в обед – суп, на ужин – второе. И ещё чай с печеньем. Он ел всё, что я готовила, и никогда не спрашивал, сколько это стоило.
– Анатолий, – сказала я, – я не прошу тебя платить за всё. Я прошу половину. Ты живёшь здесь, ты ешь здесь, ты пользуешься светом, водой, газом. Я не обязана тебя содержать.
– Ты же дома, – повторил он. – Вот и готовь. Я тебе не мешаю.
Он снова уставился в телевизор.
Я пошла на кухню, поставила чайник. Обычный, на плите, со свистком. Налила воды, зажгла газ, села на табурет. Кухня маленькая, но удобная.
Чайник засвистел. Я заварила чай, достала печенье – то самое, из чека. Села пить. Анатолий не пришёл. Он никогда не приходил на кухню, если я не звала. Ждал, когда я принесу ему в комнату.
Так было с самого начала. Я приносила, потому что думала – ну как же, человек в гостях, неудобно. Потом он переехал, а привычка осталась. Я приносила, он ел, говорил спасибо. Иногда. Чаще молча.
Я допила чай, помыла чашку. Пошла в комнату, где стояла швейная машинка. Машинка работала исправно. Достала заказ – брюки, которые надо было укоротить. Клиентка, женщина из соседнего подъезда, просила к пятнице.
Я села, включила машинку, но работа не шла. Я думала.
Почему он считает, что я должна? Потому что я женщина? Потому что я дома? Потому что я одна и мне никто не помогает?
Я вспомнила свою мать. Она всю жизнь работала на заводе, а потом на пенсии нянчила внуков. Отец никогда не мыл посуду, не готовил, не стирал. Он считал, что это женское. Но он хотя бы приносил зарплату и отдавал ей все до копейки. Он не говорил: ‘Ты же дома’. Он работал, она работала, а потом она ещё и по дому. И никто не спрашивал, устала ли она.
Я не хотела так. Я думала, что в моём возрасте уже можно пожить для себя. Но получилось, что я снова обслуживаю мужчину, только теперь бесплатно.
Вечером я не пошла готовить. Сидела за машинкой и строчила. Брюки были простые, но я возилась с ними дольше обычного.
В комнату заглянул Анатолий.
– Ты чего не готовишь? – спросил он.
– Я занята.
– Ну ты же дома. Могла бы и приготовить.
Я подняла голову. Он стоял в дверях, в рубашке, которую я вчера стирала и гладила. Он даже не заметил.
– Анатолий, – сказала я. – Я не буду сегодня готовить. И завтра, может, тоже не буду. И послезавтра. Пока мы не договоримся.
– О чём договоримся?
– О деньгах. О еде. О том, кто что делает.
Он помолчал.
– Ты это серьёзно?
– Вполне.
– Ну и ладно, – сказал он. – Я тогда сам что-нибудь куплю.
Он ушёл. Я слышала, как хлопнула входная дверь. Он ушёл в магазин. Я сидела и ждала.
Через двадцать минут он вернулся. В прихожей снял ботинки. Я слышала, как он открывает пакет, как шуршит упаковка. Потом он зашёл на кухню. Я не пошла смотреть. Но потом всё-таки встала.
На столе лежала пачка пельменей. Замороженных, в картонной коробке. И бутылка кефира. Он стоял и варил пельмени. В кастрюле, которую я мыла после обеда. Он не умел варить пельмени – я это видела по тому, как он бросал их в холодную воду.
Я не стала подсказывать. Он стоял, смотрел, как они всплывают, и помешивал ложкой. Потом достал, положил в тарелку. Сел есть на кухне. Я пошла в комнату.
Через десять минут он пришёл с тарелкой.
– Ты не будешь? – спросил он.
– Нет.
– Ну как хочешь.
Он сел в кресло. Я слышала, как он жуёт. Пельмени, наверное, были недоваренные, но он не жаловался. Я смотрела на него и думала: он правда не понимает? Или делает вид?
Я вспомнила, как он появился в моей жизни. Мы познакомились в магазине, в очереди. Он пропустил меня вперёд, потому что я была с сумкой. Потом разговорились. Он сказал, что одинок, что дети далеко. Мне стало его жалко. Я тоже была одна – дочь жила в другом городе, звонила по выходным. Мы начали встречаться. Он приходил в гости, приносил конфеты. Потом остался ночевать. Потом перевёз вещи. Я не сопротивлялась. Мне казалось, что вдвоём легче. Но легче не стало. Стало больше стирки, готовки, уборки. И меньше денег.
Утром я встала раньше него. Приготовила кашу себе. Он пришёл на кухню, посмотрел на мою тарелку. Потом сказал:
– Я тут подумал. Может, я буду давать тебе немного?
– Сколько?
– Ну, тысяч пять.
– Пять тысяч – это меньше половины того, что я трачу на продукты за месяц. А ещё свет, вода, газ. А ещё я тебе стираю, глажу, убираю. Ты считаешь, что это ничего не стоит?
– Ты же дома, – снова сказал он. – Тебе не сложно.
Он всё-таки дал пять тысяч. Один раз. Я взяла, но этого хватило ненадолго.
Я поняла, что это его единственный аргумент. Он не хотел платить. Хотел, чтобы всё осталось как есть. Привык, что женщина всё делает сама. В его прежней семье, наверное, всё делали за него. А он только работал. Но теперь он не работал. Был на пенсии, как и я. И не хотел ничего менять.
Я позвонила дочери. Ната сказала:
– Мам, ты сама его приучила. Ты же всё делала с самого начала. Он и решил, что так и надо.
– Я знаю, – сказала я. – Но что теперь делать?
– Выгоняй.
– Не могу. Жалко.
– Тогда терпи.
Я не хотела терпеть. Я хотела, чтобы он понял. Но как объяснить человеку, который не слышит?
Я решила действовать. Перестала готовить ему. Готовила себе – кашу, суп, что-то простое. Он смотрел, как я ем, и злился. Так прошёл месяц. Он покупал пельмени, сосиски, быструю лапшу. Ел их, но потом всё равно приходил на кухню и спрашивал:
– А суп сегодня будет?
– Нет, – говорила я. – Я не варила.
– А почему?
– Потому что я варила вчера, и ты не дал денег.
– Я же дал пять тысяч.
– Ты дал их один раз. И это было месяц назад.
Он уходил. Хлопал дверью. Я сидела и шила. Иногда плакала. Но не при нём. Я не хотела, чтобы он видел.
Через неделю он пришёл и сказал:
– Лариса, я так больше не могу. Давай договоримся.
– Давай.
– Я буду давать пятнадцать тысяч в месяц. И буду покупать хлеб сам.
– А готовить?
– Ты же дома.
Я отложила работу.
– Анатолий, я тоже дома. Но я работаю. Я шью. Я зарабатываю. И я устаю. Почему ты не можешь помыть посуду? Почему не можешь пропылесосить? Почему не можешь постирать свои вещи?
– Это женское дело.
– А что мужское?
Он задумался.
– Ну, гвоздь забить.
– У меня все гвозди забиты. Ты за год ни одного не забил.
Он обиделся. Ушёл в комнату. Я слышала, как он ворочается. Потом он вышел.
– Лариса, – сказал он. – Я не умею. Я никогда этого не делал. Меня так воспитали.
– А меня воспитали, что я должна всё делать сама? Меня тоже так воспитали. Но я же делаю. Потому что надо. А ты не делаешь, потому что не хочешь.
Он молчал. Я видела, что ему тяжело. Он не привык признавать, что не прав. Он считал, что женщина должна. А я не хотела быть женщиной, которая должна. Я хотела жить с человеком на равных.
– Знаешь что, – сказала я. – Давай так. Ты даёшь пятнадцать тысяч. Я готовлю. Но посуду мы моем по очереди. И пылесосим по очереди. И стираешь ты сам. Я тебе только покажу, как включать машинку.
– Я не буду стирать, – сказал он.
– Тогда я не буду готовить.
– Ты же дома.
– Я же дома, – согласилась я. – Но я не прислуга.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Ладно. Давай попробуем.
Я не поверила. Но на следующий день он помыл посуду. Плохо, с остатками мыла, но помыл. Я не стала перемывать. Сказала спасибо. Он кивнул.
Вечером он сам постирал свои рубашки. Я показала, какую кнопку нажать. Он нажал. Стиральная машинка загудела. Он сел рядом и смотрел, как крутится барабан. Я сидела за швейной машинкой и шила. Мы молчали. Но это было уже не то злое молчание. Просто мы молчали и делали каждый своё.
Через месяц он дал мне пятнадцать тысяч. Я купила продукты. Он помыл посуду. Я приготовила ужин. Мы сели есть вместе.
Он сказал:
– Вкусно.
Я сказала:
– Спасибо.
Он не сказал ‘ты же дома’. Он вообще ничего не сказал. Но я видела, что он думает. Он думал, что это несправедливо. Что он платит, а я всё равно готовлю. Но он молчал. И я молчала. Я знала, что он не изменится до конца. Он всё равно будет считать, что женщина должна. Но он хотя бы начал что-то делать.
Я не знаю, что будет дальше. Может, он снова перестанет. Может, мы поссоримся. Может, он уйдёт. Но я знаю одно: я больше не буду прислугой. Я устала. Я хочу, чтобы мой труд уважали. Даже если это просто суп и чистая рубашка.
«Этот bе dняк даже приличный костюм купить не может!» — хохо тала будущая теща на испанском. Но на банкете жених ответил ей без акцента