В четверг я вернулась с показа квартиры позже обычного и прямо в прихожей, не снимая куртки, набрала номер свекрови. Трубку она взяла не сразу, и за эти несколько гудков я успела повесить сумку на крючок и вытряхнуть из кармана ключи от машины. Наконец в ухе раздалось её осторожное ‘да’.
– Наталья Сергеевна, я по поводу субботы. Не получится у меня отвезти вас на рынок. Мне в одиннадцать надо быть на объекте, клиенты из другого города приезжают. Давайте я вам такси вызову, туда и обратно.
В ответ – тишина. Потом вздох, длинный, с присвистом. Я уже знала, что будет дальше.
– Анечка, ты же знаешь, я такси не переношу. У меня от этих машин самочувствие портится. А от твоего поведения, – тут она сделала паузу и понизила голос, – у меня вообще голова кругом идёт. Мне же нельзя волноваться.
Я прислонилась плечом к стене. Куртка ещё не согрелась после улицы, от неё пахло холодным ноябрьским воздухом. Закрыла глаза и сосчитала до пяти.
– Поняла. Тогда давайте я в пятницу вечером после работы заеду и привезу вам всё с рынка. Картошку, лук, морковь. Напишете список, я всё куплю.
Она опять замолчала. Я слышала, как на заднем плане у неё бубнит телевизор.
– В пятницу у меня из-за тебя будет весь день испорчен, – сказала она наконец. – Я же переживаю, что ты потащишься через весь город после работы. Голодная, уставшая. А мне потом совестью мучиться?
Вот оно. Второй круг. Я медленно расстегнула куртку, повесила её на плечики, поставила обувь на полку. Телефон пришлось зажать между щекой и плечом, потому что руки оказались заняты.
– Тогда в субботу такси, – сказала я ровно. – Или в воскресенье я сама, с утра, но тогда только после девяти, потому что мне надо отвезти документы в офис.
Третий вздох, громче прежнего. Потом голос, в котором уже отчётливо слышалась обида:
– Вот так всегда. Только о себе и думаешь. А я тут одна, как сыч. Ладно, не надо ничего. Проживу без картошки.
Она положила трубку. Я ещё постояла с телефоном в руке, глядя на полку с обувью – мои кроссовки, Володины ботинки, детские резиновые сапоги. Потом прошла на кухню и поставила чайник. Это был не первый раз. И, кажется, не сотый.
Володя, мой муж, вернулся домой через час. Я уже успела переодеться, разогреть ужин и сесть за ноутбук – проверяла документы по завтрашней сделке. Сквозь стенку слышала, как он моет руки, потом открывает холодильник, гремит посудой. Когда он вошёл в комнату с тарелкой, я уже знала, что он скажет.
– Мама звонила, – сказал он. – Просила не оставлять её без картошки.
– Я предлагала три варианта, – ответила я, не отрываясь от экрана. – Такси в субботу, продукты в пятницу вечером или в воскресенье утром. Она отказалась.
Володя сел на диван, поставил тарелку на колени. В телевизоре мелькали кадры какой-то передачи, звук был выключен.
– Слушай, а может, ну её, эту квартиру? – сказал он осторожно. – Перенеси показ. Клиенты не разбегутся.
Я оторвалась от ноутбука и посмотрела на него. Володя избегал моего взгляда, уставившись в тарелку. Там лежала котлета, пюре и два солёных огурца. Обычный ужин, но он его не ел, просто водил вилкой по краю.
– Ты же знаешь, что клиенты из другого города уже купили билеты, – сказала я. – Они звонили во вторник, я показывала тебе переписку. Они приедут в субботу утром и хотят посмотреть квартиру до обеда. Если я перенесу, они снимут у другого агентства. И останусь я без процента.
– Ну да, – пробормотал Володя. – Ну да.
Он помолчал, потом отложил вилку.
– Она плакала, Ань. Сказала, что чувствует себя никому не нужной. Что родной сын не может заступиться. Что ты её не бережешь.
– Прямо так и сказала?
– Ну, не этими словами. Но смысл такой.
Я захлопнула ноутбук. Звук вышел резкий, и Володя вздрогнул.
– Послушай меня, – сказала я. – Твоя мать звонит мне и говорит, что у неё самочувствие портится от моего поведения. Я предлагаю помощь – она отказывается. Я предлагаю другую помощь – снова отказывается. А потом звонит тебе и говорит, что я её не берегу. И ты приносишь мне это в дом. Вот скажи, как это работает?
Володя наконец поднял глаза. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени – у него последнюю неделю был сложный проект на работе, он уходил в семь утра и возвращался поздно.
– Ань, я всё понимаю. Но это моя мать. Она пожилой человек. Ей семьдесят один. У неё действительно бывают недомогания. Ей выписывали таблетки, они лежат у неё на тумбочке. Я сам видел.
– И при чём здесь я? – спросила я. – Она что, до моего появления не болела? У неё самочувствие портилось, когда мы ещё не познакомились. Ты сам рассказывал, как в девяностые она лежала в стационаре.
Володя снова опустил глаза. Взял вилку, поковырял пюре. Котлета уже остыла.
– Это другое, – сказал он наконец. – Тогда у неё был стресс из-за отца. А теперь из-за тебя.
Я встала. Подошла к окну, отдёрнула штору. Во дворе горели окна соседнего дома, на детской площадке двое подростков сидели на качелях, хотя было уже темно и холодно. Где-то далеко просигналила машина.
– Знаешь, что было в прошлом году? – спросила я, не оборачиваясь. – Когда я лежала с гриппом, с температурой под тридцать девять. Твоя мать позвонила и сказала, что ей срочно нужно повесить полку. Прямо в тот день. Не в тот, когда ты приедешь, а прямо в тот. И когда я сказала, что не могу, потому что не встаю с кровати, она заявила, что у неё случится удар, если она будет жить с этой полкой на полу.
Володя молчал.
– Ты тогда был в командировке, – продолжала я. – Я позвонила твоему брату, попросила его заехать. Он заехал, повесил полку за двадцать минут. А она потом всем рассказывала, что я от неё отмахиваюсь и что она чуть не сломала ногу, споткнувшись об эту доску.
– Почему ты мне это сейчас говоришь? – тихо спросил Володя.
– Потому что это происходит каждый раз. И я устала быть виноватой в том, что у неё плохое самочувствие. Я не делаю ничего такого, что могло бы его ухудшить. Я отказываюсь, когда у меня работа, когда у меня планы, когда я просто не могу. А она превращает это в драму. И ты включаешься.
Володя встал, отнёс тарелку на кухню. Я слышала, как он открыл кран, как вода полилась, как звякнула вилка в мойке. Потом он вернулся и сел обратно, но уже без тарелки.
– А что ты предлагаешь? – спросил он.
– Я предлагаю перестать реагировать, – сказала я. – Я не буду спорить. Не буду оправдываться. Не буду менять планы из-за жалоб. Если она говорит, что ей нездоровится, я посочувствую и оставлю её в покое. Но я не стану отменять свои дела.
– И что, по-твоему, будет?
– Посмотрим.
В субботу утром я уехала на показ квартиры. Клиенты – мужчина и женщина лет пятидесяти, приехавшие из соседнего города, – действительно оказались серьёзными. Мы посмотрели однушку в девятиэтажке, потом я предложила ещё вариант в том же районе. Пока я показывала им планировку, телефон в сумке несколько раз завибрировал. Я не доставала его.
После показа, когда мы прощались у подъезда, я наконец посмотрела на экран. Пять пропущенных от Натальи Сергеевны и два сообщения. Первое: ‘Мне очень плохо. Ты даже не звонишь’. Второе, пришедшее через полчаса: ‘Ладно. Живи как хочешь. Я больше не буду тебя беспокоить’.
Я села в машину, завела двигатель и поехала домой. По дороге заскочила в супермаркет за хлебом и молоком. В очереди к кассе перечитала сообщения. ‘Мне очень плохо’ – это серьёзно, я знала. Но в прошлом месяце она говорила то же самое, когда я не согласилась приехать в воскресенье к обеду. А через два дня я сама видела её на рынке, торгующуюся за петрушку, с обычным румянцем на щеках.
Дома был только Володя. Дети ушли в кино с классом, и в квартире стояла непривычная тишина.
– Ты видела сообщения? – спросил Володя, как только я переступила порог. Он стоял в коридоре с телефоном в руке.
– Видела.
– Может, ей правда плохо. Я звонил, она не берёт трубку. Может, надо съездить?
Я сняла сапоги, аккуратно поставила их на полку.
– Поехали, – сказала я. – Если ты волнуешься, поехали. Только давай сначала я разденусь и сменю куртку.
По дороге Володя молчал. Я смотрела в окно на проплывающие мимо дома, на лужи на асфальте, на людей с зонтами. Начинался мелкий дождь, дворники лениво смахивали капли с лобового стекла.
Наталья Сергеевна открыла нам дверь. На ней был домашний халат в синюю клетку, на ногах – войлочные тапки. Выглядела она бодро, хотя попыталась изобразить страдание: прижала ладонь к левой стороне груди и тяжело вздохнула.
– Ну наконец-то, – сказала она, глядя на Володю. – Я уж думала, вы меня тут одну найдёте.
– Что случилось? – спросил Володя, разуваясь. – Как ты себя чувствуешь?
– Плохо. Утром было совсем нехорошо.
Я прошла на кухню. На столе лежал тонометр, новенький, в коробке. Рядом стояла открытая упаковка таблеток, но я не стала разглядывать название. Налила в чайник воды и включила его.
– Анечка, ты тоже приехала? – донеслось из коридора. – Вот уж не ожидала.
Я не ответила. Достала из шкафчика кружки, поставила на стол. В кухне было чисто, пахло супом – значит, Наталья Сергеевна сегодня готовила. Обычно в дни, когда ей ‘плохо’, она не готовит. Но об этом я решила промолчать.
Володя вошёл на кухню, сел за стол, потянулся к тонометру.
– Давай измерим, – сказал он. – Прямо сейчас.
– Да что мерить, я только что мерила, – отмахнулась свекровь. – Оно уже упало, наверное. Когда вы приехали, мне полегчало.
Володя настаивал, и она сдалась. Закатала рукав, надела манжету, нажала кнопку. Я стояла у окна и смотрела на дождь. Слышалось тихое шипение – тонометр накачивал воздух. Потом писк.
– Сто шестьдесят на девяносто, – сказал Володя. – Нормально для тебя.
– Это потому что вы приехали, – быстро сказала Наталья Сергеевна. – Успокоилась. А утром было ужасно.
Я повернулась к ней.
– Вы из-за чего так разволновались утром?
Она не ожидала вопроса. Замялась, поправила манжету на руке, хотя тонометр уже не работал.
– Из-за чего? Из-за того, что ты не позвонила. Я же знала, что ты на работе. Вдруг что случилось?
– У меня было два показа подряд, – сказала я спокойно. – Я не могла отвечать. Вы же знали, что я работаю.
– Знала, – сказала она с вызовом. – Но я мать. Мать всегда волнуется.
Володя посмотрел на меня, потом на неё. Он сидел между нами, как зритель на теннисном матче. Я видела, что ему хочется, чтобы всё поскорее закончилось.
– Наталья Сергеевна, – сказала я. – Я вам уже говорила. Если вам плохо, вызывайте врача. Если совсем плохо – неотложную помощь. Я не могу бросать работу из-за сообщения. Я не всегда могу приехать. Но я ни разу не отказывала вам, когда это было по-настоящему.
Она поджала губы. Сложила руки на столе, уставилась в одну точку перед собой.
– Лучше бы Володя женился на той, из конструкторского, – тихо сказала она. – Она бы меня не бросила.
Я усмехнулась. Эта фраза тоже звучала не впервые.
– Той, из конструкторского, было восемнадцать, когда Володя с ней расстался, – сказала я. – Она сейчас, наверное, уже бабушка. И неизвестно, стала бы она возить вас по рынкам.
Наталья Сергеевна подняла на меня глаза. В них было что-то вроде удивления – обычно я не отвечала на такие выпады. Я молчала, оправдывалась или уходила в другую комнату. А теперь стояла и смотрела прямо.
– Ты очень изменилась, – произнесла она.
– Возможно, – сказала я. – Но я всё так же готова вам помогать. Только на здоровье больше не жалуюсь. Если нездоровится – давайте лечиться. Если давление – давайте измерять. Но не нужно использовать его как аргумент.
– Что значит ‘как аргумент’?
– А то и значит. Когда я отказываюсь сделать что-то, у вас тут же начинается недомогание. Когда соглашаюсь – оно проходит. Понимаете? Это не болезнь. Это способ добиться своего.
Володя заёрзал на стуле.
– Ань, может, не надо…
– Нет, пусть говорит, – перебила Наталья Сергеевна. – Пусть. Ей же виднее, что у меня внутри происходит.
– Я не знаю, что у вас внутри происходит, – сказала я. – Я знаю только то, что вижу. Вы позвонили мне в четверг, когда я не смогла отвезти вас на рынок, и сразу заговорили про самочувствие. Вы написали мне сегодня, когда я не взяла трубку на показе, и снова про самочувствие. А когда мы приехали, оно у вас улучшилось за пять минут. Ну и какие выводы?
Наталья Сергеевна молчала. Потом встала, подошла к плите, зачем-то подняла крышку с кастрюли с супом. Пар поднялся к потолку, запотел на вытяжке.
– Вы езжайте, – сказала она глухо. – Не надо тут. Я уж как-нибудь.
Володя посмотрел на меня с отчаянием. Я покачала головой – не уходим.
– Мы не уедем, пока вы не скажете, чего хотите, – произнесла я. – По-человечески. Без жалоб.
Она долго стояла спиной к нам, помешивая суп в кастрюле, хотя его не нужно было мешать. Потом выключила конфорку, повернулась.
– Я хочу, чтобы вы приезжали чаще. Чтобы Володя звонил не раз в два дня, а каждый день. Чтобы внуки хотя бы раз в месяц у меня были. Чтобы ты, Аня, не смотрела на меня, как на чужую.
Я переглянулась с Володей. Он кивнул.
– Хорошо, – сказала я. – Давайте обсудим. Володя может звонить каждый вечер, если ему это удобно. Внуки – по выходным, кроме тех, когда у них секции и соревнования. Я – два раза в месяц, как раньше, плюс если нужно срочно.
– А рынок? – спросила она.
– Рынок – в следующую субботу, если у меня не будет показа. Я узнаю расписание в понедельник и сразу вам позвоню. Если не получится, закажем такси.
Наталья Сергеевна вернулась за стол. Села, посмотрела на свои руки. Ногти у неё были аккуратно подпилены, без лака.
– А если у меня опять испортится самочувствие? – спросила она, и я не поняла, шутит она или нет.
– Тогда измерим давление, – ответила я. – И вызовем врача. Но решать, что нам делать, самочувствие больше не будет.
Она хмыкнула. Потом перевела взгляд на Володю.
– Женился на упрямой. Вся в свою мать.
– Спасибо, – сказала я. – Мне это в наследство досталось.
Домой мы ехали молча. Дождь усилился, дворники работали на полную. Володя смотрел на дорогу, лицо у него было задумчивое.
– Слушай, а ты правда так спокойно можешь? – спросил он наконец. – Вот так, без эмоций?
– Не знаю. Внутри у меня всё трясётся. Но я сказала себе: больше не буду включаться. Скажет про самочувствие – сочувствую и живу дальше. Позовёт на помощь – приеду. Будет обвинять – не оправдываюсь.
– И что, помогает?
– Сегодня помогло. Впервые за десять лет я не чувствую себя виноватой.
Через неделю, в субботу утром, я заехала за свекровью на рынок. У меня как раз не было показа, и я предупредила заранее. Она вышла из подъезда в плаще и с тележкой на колёсиках. Села в машину, пристегнулась.
– А я думала, ты опять отменишь, – сказала она.
– Я же обещала.
Она покосилась на меня, но ничего не ответила. Мы доехали до рынка, припарковались. Я вышла, помогла ей вытащить тележку. Она пошла вперёд, бодрая, целеустремлённая. У первого же ряда с овощами остановилась и стала перебирать картошку.
– Смотри, какая крупная, – сказала она. – А в сетке гнилая. Сейчас я тебя, Анечка, научу, как выбирать.
Я улыбнулась и пошла за ней. В тот день самочувствие не портилось ни разу. Даже когда я сказала, что не смогу в следующую субботу, потому что у меня уже назначен показ. Она только кивнула и сказала, что поедет на автобусе, если не будет дождя.
Я смотрю на неё теперь и понимаю: дело было не в болезни. Дело было в том, что я всегда винила себя. А как только перестала – болезнь стала обычным фоном, а не оружием.
Переводи деньги, дорогая, в общий счет! – просил довольный муж, не зная, что я прочла его переписку со свекровью и все знаю