Я достала из холодильника творог, глянула на дату и убрала обратно. Суббота, обычное дело: разложить продукты, сварить обед. Отодвинула пакет с гречкой, тут телефон на подоконнике дрогнул – Ксюша: ‘Мам, дай пять тысяч до среды. Салон, очень надо. Я переведу, честно’.
Салон. Я перечитала это слово дважды, перевернула телефон экраном вниз и убрала масло в дверцу холодильника. Потом всё-таки села на табурет. Внутри поднялось то, что я глушила с прошлого воскресенья: обида пополам с усталостью. Ксюше двадцать шесть, живёт отдельно, работает в отделе аренды в торговом центре, получает нормально. Но постоянно просит: то на процедуру, то на кофту, то на поездку. И я давала. Всегда боялась, что ей не хватит. А теперь смотрела на это сообщение и понимала: именно после того воскресенья у меня всё переломилось.
В прошлое воскресенье я позвала всех на обед. Был повод: я наконец разобрала старый шкаф в прихожей, выбросила три мешка сломанных вешалок и рассохшихся коробок. Захотелось, чтобы дома посидели, поели нормально. Я тогда ещё думала: ‘Хоть раз не в будничной спешке’. Пришли Ксюша, брат Лёня с женой Людмилой, заехала тётя Галя, мамина сестра. Я наготовила, как всегда, много: курица с картошкой, салат, пирог с яблоками. Всё шло спокойно. Говорили о ценах, о ремонте у Лёни на кухне, о том, что в поликлинике опять сменили регистратора. Потом Ксюша заговорила о работе, о том, как устала, и вдруг, глядя в телефон, сказала:
– Мам, вот ты бы хоть раз сходила к мастеру. Серьёзно. В твоём возрасте уже надо следить за собой. Вот у Лёни соседка, ей пятьдесят четыре, а выглядит как девочка. Стрижка, цвет, брови. А ты всё в хвост собираешь.
Я нарезала выпечку и сначала даже не поняла, что это она про меня. Потом поняла. Лёня отвёл глаза и заговорил про забор на даче, Людмила потянулась за чашкой, тётя Галя промолчала. А я продолжала резать. Сказала только:
– Кусок кому положить?
Никто не ответил. Ксюша фыркнула:
– Ну вот, опять ты всё в шутку переводишь.
Вечером, когда все разошлись, я сидела на кухне и смотрела на кран. Просто смотрела перед собой. Мне пятьдесят семь. Работаю методистом в учебном центре дополнительного образования: расписание, договоры на аренду кабинетов, родители, почему группа не может вместить ещё троих детей. Встаю в шесть, еду через полгорода, возвращаюсь к восьми, иногда к девяти. У меня два удовольствия: горячий душ перед сном и тишина в субботу. Косметолог, брови, цвет – это не моё. Я знаю, что выгляжу обычно. Но одно дело знать, и совсем другое – когда дочь при гостях ставит в пример соседку, которую я видела один раз, когда завозила брату банки с огурцами.
Теперь Ксюша просила пять тысяч на тот самый салон. Я не отвечала до вечера. Мысль была простая: я не обязана давать. Не потому что жалко денег. А потому что после воскресенья у меня внутри выключили одну кнопку – ‘мама всё простит и всё даст’.
Вечером Ксюша позвонила сама. Я как раз ставила на полку вымытую чашку.
– Мам, ты видела моё сообщение?
– Видела.
– И что?
– Дай подумаю.
Она помолчала.
– А что тут думать? Мне записаться надо. К мастерице. Она уезжает на той неделе. Ну, я просила не переводить, а наличкой? Я заеду в понедельник вечером.
Я включила воду.
– Знаешь, я тебе в этот раз не дам.
В трубке стало тихо.
– В смысле?
– Не дам. Ты работаешь, у тебя есть свои деньги. Вот и оплати сама.
– Ну мам, у меня же то, сё, аренда, я же тебе переведу со следующей зарплаты! Ты чего?
– Ксюш, а ты не поняла?
– Чего не поняла?
– Ты в воскресенье поставила меня в пример чужую женщину. При всех. Теперь у меня нет желания оплачивать твои салоны.
Я сама не ожидала, что скажу так прямо. В груди стучало, но говорила я спокойно.
– Ты серьёзно? Из-за этого?
– Из-за этого.
– Ну мам, я же как лучше! Я хочу, чтобы ты была красивая, чтобы за собой следила! Это же нормально!
– Нормально – сказать мне наедине. А не перед гостями.
– Ой, ну подумаешь, гости – Лёня, Людмила, тётя Галя! Это же свои!
Я промолчала. Вода закипела, но я не стала наливать.
– В общем, денег не дам. И это не наказание. Это моё решение.
Она бросила трубку. Я постояла с телефоном в руке, потом положила его на стол. Было больно, но не так, как я ожидала. Скорее горько оттого, что она даже не попыталась понять, что я почувствовала.
На следующий день вышла на работу. Отработала первое занятие, потом второе. В перерыве позвонил Лёня. Мы с ним не особенно близки, но разговаривали раз в неделю, иногда в две.
– Привет, сеструх. Ты как?
– Нормально. Работаю.
– Слушай, мне Людмила сказала, Ксюша жаловалась, что ты денег не дала. Из-за чего?
Я отодвинула стул, села в углу, где стоял шкаф с папками.
– Из-за воскресенья. Из-за её слов.
Лёня вздохнул.
– Да ладно тебе. Она ж молодая. Сказала и забыла. А ты раздуваешь. Вам вдвоём-то плохо ли? Ты одна. Она одна. Ссоритесь из-за ерунды.
– Лёнь, а вот скажи, – я смотрела на свои руки, сложенные на столе, – тебе бы понравилось, если бы твой сын при всех сказал, что у дядьки Паши двор ухоженнее, чем у тебя, а у тебя руки как будто не приспособлены для работы?
Он засмеялся натужно.
– Ну у меня и двор не очень.
– Вот видишь, не очень, а тебе уже неприятно.
– Может, и так. Но ты же ей мать. Мать должна прощать.
Я не ответила. С Лёней в последние годы тяжело говорить о семейном: он всё сводит к тому, что ‘главное – не ругаться’. У него с сыном сложные отношения, но он предпочитает делать вид, что ничего не происходит.
– Лёнь, а ты тогда за столом почему промолчал?
– А что я должен был сказать? Она твоя дочь, не моя.
– Вот и не учи меня тогда, как с ней себя вести.
Он вздохнул ещё раз, сказал: ‘Ну ладно, не кипятись’ – и положил трубку.
В четверг вечером Ксюша приехала без звонка. Я разложила на кровати бельё, гладила наволочки. Услышала, как в замке поворачивается ключ. У неё были ключи от моей квартиры ещё с тех пор, как она уезжала на первые курсы и возвращалась по выходным. Вошла, повесила куртку на крючок, скинула сапоги.
– Мам, давай поговорим.
Я выключила утюг, вышла в кухню. Ксюша стояла у стола, в руках маленькая коробка с пирожными.
– Вот, к чаю. Не надо меня встречать так, будто я враг.
– Я не встречаю как врага. Я тебе рада.
Она открыла коробку, достала тарелку. Я включила чайник. Молчали, пока он закипал.
– Ну что ты на меня так смотришь?
– Я не смотрю. Я слушаю.
– Мам, ну прости, я не хотела тебя обидеть. Но это же правда. Ну что в этом такого? Ты сама вечно недовольна собой, а когда тебе говорят – обижаешься.
Я налила ей чай.
– Я не недовольна собой. Это ты недовольна мной.
– Ну вот опять. Ты всё переворачиваешь.
Сели друг напротив друга. Она сняла фольгу с пирожного, откусила.
– Я же не чужая. Ты не должна от меня закрываться.
– А я не закрываюсь. Я тебе честно сказала: денег не дам. Это всё.
– Мам, но мне реально надо записаться к мастеру. Я хотела сделать цвет. У меня отросли корни. Не могу прийти на работу в понедельник с такими корнями.
– У тебя работа, за которую платят. Подожди до зарплаты.
– У меня зарплата через десять дней. А мастерица уезжает. И потом, я же тебе верну!
Я взяла свою чашку, отпила. Чай был горячий, обычный, пакетированный.
– Ты говоришь ‘верну’, а не возвращаешь. Три раза просила – и ни разу не перевела обратно.
Ксюша отодвинула пирожное.
– Ну вот, начинается. Ты хочешь, чтобы я сейчас села и перечислила все долги? Сказала, сколько я тебе должна? Давай, скажу! Только вряд ли тебе станет легче.
– Мне не надо, чтобы ты перечисляла. Я о том, что ты опять просишь.
– Потому что ты моя мама! Потому что я прихожу не к постороннему человеку!
Она встала, прошлась по кухне. Пальцы у неё подрагивали. Она не умела злиться спокойно, всегда начинала ходить туда-сюда.
– Ты хоть понимаешь, как мне сейчас тяжело? Я снимаю квартиру, у меня подруга уехала, теперь я одна плачу за всю двушку. Я считаю каждую тысячу. А ты из-за какой-то фразы устраиваешь демарш.
– Фраза была при всех.
– Да какие все? Лёня и Людмила! Они тебе сто раз такое говорили!
– Они не говорили. Они молчали. И тётя Галя молчала. А ты сказала.
– Ну и что? Что ты хотела, чтобы они сказали? Защитили тебя? Ты взрослая женщина.
Я поставила чашку в мойку.
– Вот именно. Поэтому я сама решаю, давать тебе деньги или нет.
Ксюша замолчала. Потом взяла сумку, достала кошелёк, положила на стол две купюры по сто рублей.
– Это за пирожные. Чтобы ты не думала, что я пришла ради денег.
Я не стала отказываться. Смотрела, как она одевается. Она застегнула куртку, надела сапоги, обернулась.
– Знаешь, мам, я думала, ты добрая. А ты просто злопамятная.
И ушла.
Хлопнула дверь. Я посидела ещё немного, потом вымыла её чашку, выбросила коробку, убрала пирожное в контейнер. На столе лежали двести рублей. Я их не тронула. Оставила на уголке, под вазочкой, будто они не мои.
Через три дня позвонила тётя Галя. Ей семьдесят восемь, жила одна, в соседнем доме. Звонила обычно по двум поводам: спросить, не нужны ли мне семена для рассады, или узнать, что случилось с Ксюшей. На этот раз начала издалека:
– Я в магазине встретила Людмилу. Она говорит, вы поссорились.
– Не то чтобы поссорились. Ксюша просила деньги, я не дала.
– Она из-за этого на тебя обиделась?
– И из-за этого тоже.
Тётя Галя помолчала. Потом сказала тише:
– А знаешь, в воскресенье я хотела ей сказать, что она не права. Но не стала. Подумала, не при гостях же.
– Вот именно. А она не подумала.
– Она не со зла. Она вообще не думает. Молодая ещё.
– Тёть Галь, она взрослая. Работает. Снимает жильё. Ей не пятнадцать.
– Ну и что? Для матери мы всегда дети.
Мне стало тоскливо. Все вокруг твердили одно и то же: дочь, не ругайся, прости, дай. Будто я обязана быть безотказной, как газовая колонка: нажал – пошло тепло.
Вечером открыла на телефоне историю переводов. За последние полгода переводила Ксюше четырежды: на одежду, на поездку к морю в межсезонье, на ремонт в съёмной квартире, на подарок парню, с которым она тогда встречалась. Всё это я делала без вопросов. И вот теперь впервые сказала ‘нет’. Будто первый раз за долгое время поставила точку. Не многоточие, не ‘посмотрим’, а именно точку.
Прошла неделя. Ксюша не звонила. Я не писала. Каждый вечер проверяла телефон, но пустого экрана не боялась. Если сейчас побегу первая, всё вернётся: я снова буду виноватой, снова буду оправдываться, снова переведу деньги и сделаю вид, что ничего не было. Поэтому просто ждала.
В воскресенье утром поехала к Лёне. Мы договорились, что он поможет отвезти на дачу старый комод, который я решила не выбрасывать, а перебрать. Лёня вышел во двор в старой куртке, с ключами от гаража.
– Ну что, поехали?
– Поехали.
В машине он сказал:
– Мне Ксюша звонила.
– Что хотела?
– Деньги просила. Взаймы до зарплаты. Сказала, что ей на салон не хватило.
Я посмотрела в окно.
– И ты дал?
– Нет. У меня у самого – до получки. Да и не в этом дело. Я ей сказал: ‘Ты с матерью разберись сначала’.
– А она что?
– Говорит, ты её не слышишь.
Я усмехнулась.
– А она меня слышит?
Лёня не ответил. За окном тянулись серые дома, потом пошли гаражи. Я вспоминала, как Ксюша в детстве, если я её ругала, кричала: ‘Ты меня не любишь!’ – и убегала в свою комнату. Тогда это проходило через час. Сейчас ей двадцать шесть, но она всё ещё ждёт, что я первая подойду, обниму и дам то, что она просит.
На даче Лёня вытащил комод из прицепа, мы занесли его на веранду. Я перебирала ящики, когда он спросил:
– А тебе не страшно?
– Чего?
– Что она вообще перестанет приезжать. Из-за этих денег.
Я вытерла руки о тряпку.
– Мне было бы страшно, если бы я не попыталась объяснить. А так – я сказала. Она не услышала. Но и я не сломалась.
– У вас обе характер.
– У меня не характер. У меня усталость.
Лёня ничего не сказал. Вышел на крыльцо, сунул руки в карманы, постоял, глядя на участок. Мы всё молчали.
На следующий день Ксюша написала. Не позвонила, а написала: ‘Мама, я всё ещё обижена. Но я тебя люблю’. Я прочитала. Написала в ответ: ‘Я тебя тоже люблю’. И добавила: ‘Приезжай в субботу, я сварю борщ’. Она не ответила.
В субботу я варила борщ и не знала, приедет она или нет. Мне казалось, что от этого борща зависит больше, чем от любых разговоров. Ставила кастрюлю, чистила свёклу, резала капусту и думала: если приедет – значит, не всё у нас сломано. Если нет – придётся учиться жить с этой тишиной.
Она приехала в пятом часу. Вошла без звонка, но на этот раз в дверь не ключом, а позвонила. Я открыла. Она стояла на пороге, в руках пакет с хлебом.
– Вот, купила. Ты ж любишь с кунжутом.
Я взяла пакет.
– Раздевайся. Мой руки. Борщ почти готов.
Она разулась, прошла на кухню. Села. Я наливала борщ в тарелки, она смотрела на пар над кастрюлей.
– Я не буду просить денег, – сказала она негромко.
– Я и не думала, что ты пришла за деньгами.
– Ну, чтобы ты не думала, что я всегда только с этим.
Я поставила тарелки на стол.
– Спасибо.
Мы ели молча. Потом она отломила хлеб и сказала:
– Я всё равно считаю, что тебе надо к мастеру. Но больше не буду об этом говорить при людях.
– Хорошо. А при мне – можешь?
– А при тебе ты всё равно не пойдёшь.
– Может, пойду. Но не потому что ты сказала. А если сама решу.
Она покачала головой.
– Вот с тобой невозможно.
– Возможно. Просто мы не совпали на повороте.
Она улыбнулась, впервые за долгое время. Я видела, что ей всё ещё неловко. Что она всё ещё ждёт, что я скажу: ‘Да ладно, забыли, держи свои пять тысяч’. Но я не сказала. Налила ей добавки. И мы заговорили о другом: о её работе, о том, что в торговом центре сменили управляющего, о том, что у Лёни на даче прохудился сарай. Обычный субботний разговор, но в нём была новая нота. Не примирение – скорее попытка нащупать, как нам теперь быть.
Вечером, когда она уходила, я протянула ей контейнер с борщом.
– Возьми. Завтра у тебя сил не будет готовить.
Она взяла. Постояла у двери.
– Мам, а ты правда из-за воскресенья обиделась?
– Не из-за воскресенья. Из-за того, что ты даже не заметила, что я сижу и улыбаюсь, а внутри у меня всё осыпается.
Она посмотрела мне в глаза. Я давно не видела у неё такого взгляда – без телефона, без беготни, без вечного ‘ой, всё’.
– Прости. Я правда не заметила.
– Замечай теперь.
Она кивнула. Обняла меня. От неё пахло уличной прохладой и ещё чем-то, еле уловимым, но своим. Я прижала её к себе. Всё ещё было больно, но эта боль походила на ту, что бывает, когда снимаешь занозу: сначала саднит, потом становится легче.
Через час она написала: ‘Дома. Борщ в холодильник поставила. Спасибо’. Я ответила: ‘Целую’. Она не перевела мне деньги за салон и не просила больше. Через четыре дня я увидела в её соцсети фотографию из кафе с подругой. Нормальная, живая. Я поставила ‘сердце’ и отложила телефон.
А перед сном поймала себя на мысли: мне всё ещё хочется, чтобы она не нуждалась. Но теперь я знаю, что ‘помогать’ и ‘поддаваться’ – не одно и то же. И ещё знаю, что если она снова попросит, я подумаю. Но уже не так, как раньше.
«Ты что себе позволяешь? Думаешь, если квартиру купила, то можешь на чужих мужей заглядываться»