Я стояла в магазине бытовой техники у стеллажа с роботами-пылесосами и смотрела на ценник. Пятьдесят две тысячи. Именно столько, с точностью до рубля, моя двоюродная сестра Наташа прислала мне вчера вечером ссылкой в мессенджере с припиской: ‘Закажи, у меня скидка сгорает, я потом отдам частями’.
Стояла я там не потому, что собиралась заказывать. Просто возвращалась с работы мимо торгового центра, зашла в хозяйственный за мешками для мусора, а ноги сами свернули на второй этаж, где техника. Захотелось увидеть эту вещь вживую. Понять, что именно я, по мнению моей родственницы, должна оплатить в третий раз за полгода.
До этого был телефон. До телефона – дорогая куртка, которую она мерила в примерочной, снимала себя на камеру, а мне присылала фотографии с вопросом: ‘Ну как тебе? Оплатишь пока? Я переведу со следующей зарплаты’. Я оплатила. Куртку она носит до сих пор. Денег я не видела.
Я работаю инженером производственно-технического отдела в управляющей компании. Зарплата средняя, не жалуюсь, но и лишних пятидесяти тысяч в месяц у меня нет. Я живу одна, плачу ипотеку за двушку в панельном доме, которую взяла четыре года назад. Коплю на замену окон, потому что старые деревянные рассохлись так, что зимой из-под подоконника дует. В моём холодильнике никогда не переводятся яйца и молоко, но дорогой сыр я покупаю по праздникам. Я не бедствую. Я считаю деньги. Это разные вещи, и Наташа эту разницу никогда не понимала.
Наташа – моя двоюродная сестра по отцовской линии. Наши отцы – родные братья. Выросли мы в одном дворе, ходили в одну школу, потом разъехались, но связь держали. Она на четыре года меня младше. Всю жизнь была уверена, что мир ей что-то должен. Сначала считала, что ей должны родители, потом – муж, потом – начальник. Теперь, судя по всему, я.
Началось всё не вчера. Года три назад она попросила одолжить денег на ремонт в ванной. Сумма была небольшая – восемнадцать тысяч. Я перевела без разговоров. Она тогда жила с гражданским мужем в однушке, он работал на складе, получал мало, она сидела в декрете с первым ребёнком. Я понимала: трудно.
Через месяц она попросила ещё семь – на смеситель и полотенцесушитель. Я перевела снова. Через два месяца – ещё пять, потому что рабочие нашли проблему с трубами и без доплаты отказывались заканчивать. Я перевела и эти деньги.
Общую сумму я посчитала случайно, когда заказывала выписку по карте. Почти девяносто тысяч за полгода. И ни одного рубля назад.
Потом у Наташи был сложный период с работой. Она устроилась администратором в фитнес-клуб, потом ушла, потом работала на ресепшене в частной клинике. Платили мало, она жаловалась на жизнь, на цены, на то, что ребёнку нужны то ортопедическая обувь, то платные анализы, то новый комбинезон. Я снова переводила. Уже без вопросов, просто потому что она просила, а я не могла отказать. В голове сидела простая мысль: сестра же, надо помогать.
Летом прошлого года Наташа вышла на новую работу – в офис продаж строительной компании. Зарплата, как она говорила, стала лучше. Я выдохнула. Надеялась, что теперь-то начнёт возвращать. Но вместо этого она стала просить не в долг, а ‘в подарок’.
На день рождения сына попросила велосипед. Не дешёвый складной, а нормальный подростковый, с амортизацией. Я купила. На Новый год – набор конструктора, о котором мальчик мечтал. Я заказала. На Восьмое марта Наташа прислала мне ссылку на кольцо с фианитом: ‘Смотри, какая прелесть. Мне так нравится. Может, порадуешь сестрёнку?’
Я порадовала. Кольцо обошлось в шесть с половиной тысяч. Она его носит не снимая, только вот слова ‘спасибо’ я от неё так и не услышала. Вместо благодарности она сказала: ‘Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты у меня как вторая мама’.
Вторая мама. Это удобная формулировка. Она позволяет просить всё.
К осени аппетиты выросли. Наташа узнала, что у меня есть премия за третий квартал. Я проболталась случайно, за семейным ужином у тёти. Сказала, что наконец-то смогу отложить на окна. Наташа тут же оживилась: ‘Слушай, а у меня как раз стиральная машина сломалась. Может, поделишься? Мне всего-то тридцать пять не хватает’.
Я тогда впервые не перевела сразу. Сказала, что надо подумать. Она обиделась. Встала из-за стола, начала собирать посуду, гремела тарелками, потом села в угол и весь вечер не разговаривала. Тётя на меня смотрела с укором. Мама промолчала, но потом, уже дома, позвонила и спросила: ‘У тебя правда есть свободные деньги?’
Я ответила, что коплю. Мама вздохнула: ‘Понимаю. Но ты же видишь, у неё жизнь не складывается. Помоги по-родственному’.
Я перевела. Наташа купила стиральную машину и не разговаривала со мной ещё две недели – ‘переживала’, как она выразилась, из-за того, что я заставила её просить.
Потом был телефон. Старый её разбился – уронила на кафель в супермаркете. Она прислала мне фотографию треснувшего экрана и сообщение: ‘Я в шоке. Как теперь работать?’
Я к тому моменту уже устала от этой игры, но снова перевела. Восемьдесят тысяч. Это был почти месяц моей работы. Я перевела и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не злость даже. Усталость. Глухое, вязкое чувство, будто меня используют, а я подставляю вторую щёку.
Через неделю она выложила в соцсети фотографию из кафе. Яркий десерт, кофе в высокой чашке, подпись: ‘Иногда нужно радовать себя’.
Я смотрела на этот пост и думала о том, что в моём кошельке лежало триста рублей до зарплаты. Я перевела ей почти всё, что откладывала на окна. А она ела десерт, который стоил, наверное, как моя неделя обедов.
Вчера вечером пришла ссылка на робот-пылесос.
Я прочитала сообщение дважды. Потом перечитала всю переписку за последний год. Листала, вглядывалась в цифры переводов, в её сообщения. И вдруг увидела главное: она ни разу не спросила, как у меня дела. Ни разу за год.
Все наши переписки последнего года – это просьбы, жалобы или новые хотелки. Не было ни одного вопроса: ‘Как ты?’, ‘Как работа?’, ‘Как твоя ипотека?’. Только ‘переведи’, ‘оплати’, ‘подари’, ‘порадуй’.
Сегодня утром я написала ей: ‘Наташ, давай поговорим’.
Она ответила через час: ‘Что случилось?’
– Насчёт пылесоса. Я не буду его оплачивать.
Тишина. Потом: ‘Почему?’
– Потому что я не обязана. Ты ничего не отдала из того, что я переводила раньше.
Она позвонила через минуту. Голос был тихий, с обидой. Она сказала, что я ставлю её в неловкое положение. Что у неё сейчас тяжёлый период, что ребёнок болел, что зарплату задержали, что скидка сгорает именно сегодня, а я не понимаю, как ей важно, чтобы дома был порядок. Что я из обеспеченной Москвы (я живу не в Москве, но она всегда так говорит), а она из провинции тянет всё одна.
Я слушала и молчала. Потом сказала:
– Я тоже живу одна и тоже тяну. У меня ипотека. И окна старые. И я устала. Деньги не возвращаются. И это не моя проблема, что у тебя сгорает скидка.
Она замолчала на несколько секунд. Потом произнесла ледяным тоном:
– Значит, вот как ты ко мне относишься. Я думала, ты родная. А ты, оказывается, считаешь копейки.
Я не выдержала:
– Наташ, давай я посчитаю при тебе. За прошлый год я перевела тебе больше двухсот тысяч. Это не копейки. И я не увидела ни рубля обратно.
Она бросила трубку.
Через полчаса от неё пришло сообщение: ‘Больше не буду тебя ни о чём просить. Извини, что побеспокоила’.
Я не ответила. Села на кухне, налила себе чай. Руки подрагивали. Внутри было странное чувство – одновременно облегчение и пустота. Я знала, что последует дальше. Она позвонит тёте. Пожалуется. Тётя позвонит маме. Мама позвонит мне и спросит, зачем я обидела девочку. Потом будет семейный чат, натянутое молчание, переглядывания за общим столом. Я буду виноватой, потому что посмела отказать.
Так и вышло. Вечером позвонила мама.
Я ждала, что она будет уговаривать. Но мама неожиданно сказала:
– Я разговаривала с тётей. Она говорит, Наташа плачет.
Я молчала.
– Но я, знаешь, ей напомнила про стиральную машину. И про телефон. И про кольцо. Тётя ответила, что это были подарки. А подарки не считаются.
Мама хмыкнула в трубку:
– Я ей сказала: когда даришь сто раз подряд по требованию, это не подарки. Это кормление с руки.
Я улыбнулась. Мама у меня иногда умеет говорить точнее всех.
Наташа перестала мне писать. Удалила меня из друзей в соцсети. Убрала из семейного чата. Тётя при встрече неодобрительно сжала губы и сказала, что я ‘потеряла родного человека из-за денег’.
Я не стала спорить. Просто кивнула.
Прошло три недели. Наступил ноябрь. Я живу. Работаю. Заказала окна – три окна, как раз на те деньги, что остались. Мастер приедет через десять дней.
Вчера вечером стояла у кухонного стола, перебирала счета и думала: а ведь если бы я снова перевела на пылесос, я бы сейчас опять крутила копейки до зарплаты. И Наташа бы сидела в чистой комнате, где по полу ездит робот, и думала, что это нормально.
Не знаю, позвонит ли она ещё. Возможно, через месяц снова что-нибудь попросит. Возможно, нет. Я не держу зла. Я просто больше не хочу быть ‘второй мамой’ для взрослой женщины, которая забывает слово ‘спасибо’.
— Это моя дача! — заявила мать мужа… а через месяц я купила квартиру