Звонок раздался в четверг, в половине восьмого вечера. Я как раз домывала кастрюлю. Мама всегда звонит в это время – знает, что смена у меня заканчивается в шесть, час на дорогу, вот как раз поесть успеваю. Я вытерла руки о полотенце и взяла трубку.
– Ты дома? – спросила она.
– Дома. Ужинаю.
– Я ненадолго. Мы с Юриком вчера ездили к нотариусу. Всё, теперь дача на нём. Он тебе, наверное, уже написал?
Я села на табуретку. На плите ещё побулькивала вода, я выключила конфорку.
– Не писал. А что я должна ответить?
– Ничего, – мамин голос стал осторожным, будто боялась, что я сорвусь. – Я просто сообщаю. Ты же понимаешь, ему нужнее. У него ремонт, ребёнок. А у тебя – работа, квартира. Ты сама говорила, что на дачу тебе ездить некогда.
Это было правдой. Про некогда – я говорила. Лет восемь назад, когда работала в регистратуре и хваталась за любые подработки, чтобы закрыть тогдашние долги. Сейчас мне пятьдесят четыре, я машинист котельной, сутки через трое, и на дачу могла бы ездить хоть каждую неделю. Но мама помнит только то, что ей удобно.
– Мам, ты можешь распоряжаться дачей как хочешь. Это ваша с папой собственность была. Ты её нажила, тебе и решать.
– Папа бы тоже хотел, чтобы Юрику досталась, – быстро добавила она. – Он за него больше всех переживал.
Про папу она зря. Папа всегда говорил, что дача должна остаться общей, чтобы мы с братом делили всё пополам и не было обид. Но я не стала это говорить. Бесполезно. Когда мама принимает решение в пользу Юрика, она уже никого не слышит, даже папу.
– Хорошо, мам. Пусть будет Юрику.
– И ты не обиделась? – спросила она с облегчением, даже не пытаясь его скрыть.
– Нет. Это твоё дело.
– Вот и отлично. Значит, в субботу приедешь? Надо грядки под зиму перекопать. Юрик обещал, но у него там какая-то комиссия на работе. А я одна не справлюсь, спина.
Я посмотрела на свои руки. Ладони ещё мокрые. Мне вдруг стало очень спокойно.
– Нет, мам. Не приеду.
– Почему? – она искренне удивилась. – Ты же сказала, что не обиделась.
– Я и не обиделась. Просто дача теперь Юрика. Пусть он и копает.
Мама замолчала. Я слышала, как у неё на фоне работает телевизор – женский голос что-то рассказывал про комнатные растения. Потом она кашлянула.
– А я-то тут при чём? – спросила она тихо. – Я же тоже там. Я прошу помочь мне, а не ему.
– Мам, ты отдала дачу ему, – я говорила медленно. – И все обязательства теперь тоже его. Я к этой земле отношения больше не имею.
– Как тебе не стыдно, – сказала мама. – Я же тебя не чужой человек прошу.
– Мне не стыдно. Мне просто неинтересно работать на чужую дачу. Ты уж прости.
Я нажала отбой. Телевизор у мамы ещё секунды три продолжал говорить про комнатные растения – она не сразу опустила трубку.
На следующий день в обед позвонила Алла, бывшая коллега. Мы с ней иногда переписываемся – просто спросить, как дела. Алла работает медсестрой в детской поликлинике, вечно жалуется на врачей и родителей, но без этой суеты, я знаю, она бы заскучала.
– Мне твоя мама звонила, – сказала она без предисловий.
– Уже? – я стояла возле котла, проверяла уровень воды, пришлось переложить телефон в другую руку.
– Не ‘уже’, а полчаса назад. Спрашивала, что с тобой, не случилось ли чего. Говорит, ты отказываешься ей помогать. Ты это серьёзно?
– Алл, у меня мать дачу переписала на брата. Полностью. А меня позвала помогать огород копать. Я отказалась. Что тут несерьёзного?
Алла помолчала.
– Слушай, но ты всегда ей помогала. Может, зря ты так резко? Она пожилой человек, переживает. Приехала бы, поговорили.
– О чём? О том, что я должна копать грядки на земле, которая теперь принадлежит Юрику? О том, что этот Юрик пальцем не пошевелит, потому что мама ему позвонит вечером и скажет: не приезжай, Тоня приедет и всё сделает?
– А ты всегда и делала, – тихо заметила Алла.
Вот тут она попала в самую точку. Я всегда и делала. И в прошлом году, и в позапрошлом, и пять лет назад. Когда мама просила приехать посадить картошку – я ехала. Когда нужно было красить рамы – я ехала. Когда папа болел, и за ним нужно было ухаживать, – я ездила через день, возила бельё, лекарства. Юрик в это время был занят – у него завал на работе, жена беременная, вторая ипотека. Мама всегда находила для него объяснение.
– Алл, я устала. Не физически. Я устала быть той, кого зовут, когда нужно, и забывают, когда доходит до дела.
– Ты хочешь сказать, что мать тебя не ценит?
– Она ценит. Но решение приняла в пользу брата. Пусть он теперь и помогает.
– А если она заболеет? – спросила Алла. – Ты же всё равно поедешь.
Я задумалась. Если она заболеет, я, конечно, поеду. Но здесь было не про болезнь. Здесь было про грядки.
– Поеду, – признала я. – Но сейчас разговор не об этом.
Алла ещё что-то помялась, спросила про новую смену, сказала, что у них в поликлинике опять сократили ставки, и мы закончили.
Вечером позвонил Юрик. Я смотрела сериал про следователя и сначала не хотела брать трубку, но подумала – пусть скажет. Он начал издалека, как всегда: спросил, как у меня дела, как работа, не холодно ли в котельной. Я отвечала коротко. Он так всегда делает: сначала про погоду, потом про свои проблемы.
– Слушай, – сказал он наконец, – мама мне рассказала, что ты обиделась.
– Она неправильно поняла. Я не обиделась.
– А чего тогда не приедешь в субботу?
Я сидела на диване, подогнув ногу, и смотрела на экран. Надо было поставить на паузу, но я не поставила.
– Юрик, дача теперь твоя. Вот и езжай.
– Ну, я не могу. У меня смена, – он замолчал, видимо, соображая, что сказать дальше.
Я хмыкнула. ‘У меня смена’. Можно подумать, я не знаю, что такое сменная работа. Просто он привык, что для него это всегда уважительная причина.
– Потом, это же мамина просьба. Она не просит за меня. Она просит помочь ей лично.
– А почему ты не наймёшь кого-нибудь? – спросила я. – В посёлке полно людей, которые за три тысячи перекопают весь огород.
– Ну, это же не то. Чужой человек будет копать плохо.
– Ты его проконтролируй. Дача-то твоя.
Юрик засопел в трубку. Я знала этот звук: он всегда так сопит, когда не знает, что ответить, и начинает злиться.
– Тонь, ты как маленькая, честное слово. Ну, переписали дачу на меня – и что? Ты что, раньше копала из-за неё? Ты же копала, чтобы маме помочь.
– Вот именно, Юрик. Раньше. Пока это было наше общее место, я ездила и вкладывалась. А теперь это твоё.
– Ну, приезжай и отдыхай, – он начинал раздражаться. – Тебя никто не выгоняет.
– Спасибо. За приглашение. Я подумаю.
Он ещё что-то хотел сказать, но я попрощалась и положила трубку.
На следующий день у меня была смена. В котельной я одна, смена спокойная – следить за давлением, температурой, записывать показания. Времени думать много. Я ходила от котла к щитку, проверяла датчики, и всё думала про этот разговор с братом. ‘Приезжай и отдыхай’. Красиво сказано. Только отдых на даче у мамы – это не гамак. Это помыть полы после зимы, вытрясти ковры, почистить насос, если забился, перебрать шкафы. А потом мама начнёт – ой, помоги грядку вскопать, ой, забор покосился, ой, нужно картошку окучить. И ты уже не отдыхаешь, а работаешь. И это было бы ладно, если бы дача была наша общая. А теперь – приезжай и обслуживай чужую собственность.
Я ещё на прошлой неделе обещала маме забрать у неё из подвала банки с огурцами, которые она закатала летом. Теперь думала – ехать или нет. С одной стороны, обещала. С другой – этот разговор всё испортил.
Решила всё-таки съездить в субботу, раз обещала. Просто забрать банки, без разговоров про огород. Позвонила ей в пятницу утром, сказала, что приеду к одиннадцати.
– Поможешь с грядками? – с надеждой спросила мама.
– Нет, мам. Только банки заберу.
Она повздыхала и сказала, что банки, мол, стоят, могут потерпеть. Но по голосу было слышно – недовольна.
В субботу утром я поехала на дачу. Мама открыла калитку, посмотрела на меня внимательно, но ничего не спросила. Прошла за мной до крыльца, стала расспрашивать, как добралась, как на работе. Я отвечала односложно.
В доме пахло сыростью – осень, последние недели перед тем, как мама переедет в город. На столе стояла миска с яблоками, на полу у печки – таз с водой, в нём лежала тряпка.
– Ты уж извини, не прибрано, – сказала мама, как будто я приехала с инспекцией.
– Я за банками. Покажи, где они.
Мама повела меня в подвал. Я шла за ней по шатким ступенькам, придерживаясь за стену, и смотрела на её спину. Она похудела за последний год, но всё ещё двигалась бойко, командовала, показывала, куда поставить ногу.
– Вот, десять банок. Томаты в этом ящике, огурцы в том. Я тебе и лечо положила.
– Спасибо.
Я подняла коробку, вынесла наверх. Мама пошла следом, села на крыльцо, посмотрела на грядки. Земля уже подмёрзла по краям, конец ноября.
– Всё-таки зря ты не останешься копать, – сказала она негромко. – Сейчас бы уже всё сделали.
Я поставила коробку на траву, выпрямилась.
– А где Юрик?
– У него же смена. Я тебе говорила.
– И что, он теперь так и будет со сменами? А грядки вскопают соседи, пока не стемнело?
Мама промолчала. Я достала из кармана перчатки, стала перекладывать банки в сумку, чтобы удобнее было нести.
– Мам, я тебе вот что скажу. Я не злая. Но есть вещи, которые я больше делать не буду. Дача теперь Юрика. Вот пусть он и решает, как её содержать. А когда понадобится твоя помощь лично – ты позвони. Я приеду. Но землю копать больше не буду.
– А если я тебя прошу как дочь?
– А если я откажусь как взрослый человек?
Мама посмотрела на меня снизу вверх. Глаза у неё были светлые, выцветшие, и в них стояла не обида, а растерянность. Как будто она впервые увидела перед собой не дочку, которая всегда всё делала, а взрослую чужую женщину.
– Ты всегда была сильная, – сказала она наконец. – А он слабый. Ему без дачи не выкарабкаться.
– Он без дачи отлично живёт. У него две квартиры и три машины.
– Вторая квартира в ипотеке, – быстро вставила мама.
– И что? Я в свои пятьдесят четыре живу в однокомнатной, которую получила по программе переселения. И мне никто ничего не переписывал. Но я почему-то должна помогать.
Мама опустила глаза. Пальцы её теребили край фланелевого халата. Я знала этот жест: так она делала, когда не могла подобрать слова.
– Ладно, – сказала она. – Делай как знаешь.
Я уехала в город с этими банками и с полным чувством, что сделала всё правильно. Но вечером, когда разбирала огурцы на кухне, вдруг подумала: а правильно ли? Не перегнула ли? Матери-то каково – она привыкла, что все вопросы решаются через меня, а теперь я отказалась.
На следующий день вечером позвонила Алла. Спросила, как прошли выходные.
– Съездила, забрала банки, поговорила. Всё.
– Помирились?
– Не знаю. Я ей прямо сказала: помогать с дачей больше не буду. Она говорит – ладно, делай как знаешь. Вот теперь сижу и думаю.
– О чём?
– О том, что она так и не поняла. Для неё это всё равно моя проблема, а не её. Ну, переписала дачу на Юрика – а обязанности мои. Она не допускает мысли, что раз собственность сменила хозяина, то и забота должна перейти к нему.
Алла вздохнула.
– Знаешь, у меня свекровь такая же. Свёкор ещё с нами, но квартиру они уже переписали на младшую дочь. А ремонт в подъезде я почему-то должна была организовывать. Я тоже один раз сказала нет – так на меня как на врага народа посмотрели.
– И что ты сделала?
– Ничего. Сказала и сказала. Больше не просят.
Я лежала в темноте и слушала, как за окном гудит ветер. Ноябрь в этом году ранний, холодный. В котельной завтра смена, а у меня не шёл из головы этот разговор.
В понедельник на работе мне позвонила мама. Я как раз была на обходе, телефон вибрировал в кармане спецодежды, я не сразу взяла. Потом перезвонила, стоя у окна, глядя, как по двору носятся голуби.
– Ты на работе? – спросила мама.
– Да. Что-то случилось?
– Юрик вчера приехал. Сказал, что ты на него обижена из-за дачи. Тонь, я не понимаю. Ну, он же тебе родной брат. Ты что, правда из-за этой земли готова разрушить семью?
Я чуть не засмеялась. Разрушить семью. Разве семья – это только то, что она видит? Что значит ‘разрушить’? Я просто перестала быть удобной. И всё.
– Мам, семью разрушает тот, кто решает, что одному – всё, а другому – ничего. Я не перестала тебя любить. Но я больше не буду таскать камни на чужой огород. Извини.
Она опять замолчала. Потом сказала тихо:
– А если я сама приеду к тебе? Поговорим?
– Приезжай. Я не против.
Мама приехала в четверг. Я как раз помыла полы, достала из морозилки пельмени, сварила к её приезду. Она вошла, поставила у двери сумку с гостинцами – яблоки, зелень, пачку чая, – разулась, прошла на кухню, села на табуретку. Я налила ей чай в её любимую кружку – белую с синим ободком. Она эту кружку мне когда-то подарила на новоселье, сказала: ‘Пусть у тебя будет своя красивая посуда’.
– Ты меня извини, – начала мама, глядя в чашку. – Я, наверное, неправильно всё сделала.
– Ты имела полное право.
– Нет. Ты не подумай, я не к тому. Я имею в виду – неправильно, что не посоветовалась с тобой. Просто всё как-то быстро закрутилось. Юрик сказал – надо срочно оформлять, а я поддалась.
– Почему срочно?
– Не знаю. Он так сказал. Говорил, что ему для какой-то справки нужно, для банка. И что дача поможет.
Я села напротив, подвинула к ней вазочку с печеньем.
– Мам, а ты сама-то веришь, что ему нужна дача для банка? Это же не квартира. Банк под залог дачи не даст денег.
Мама подняла глаза. Видно было, что она об этом не думала.
– Он сказал – поможет. Я не разбираюсь.
– Раз дача теперь его – он пусть и разбирается. А ты не должна из-за этого работать.
Мама отпила чай, поморщилась.
– Горячий.
– Так остынь.
Мы сидели на кухне, за окном темнело. Она рассказывала про посёлок, про соседей, про то, что в этом году яблоки мелкие, а картошка, наоборот, уродилась. Я слушала, поддакивала. Всё было как всегда – до того момента, пока она снова не вернулась к даче.
– Я всё-таки не понимаю, – сказала она, – почему ты так из-за грядок. Ну, приехала бы, помогла. Тебе трудно, что ли?
– Не трудно. Просто не хочу.
– Вот именно! – она поставила кружку на стол. – Не хочешь! А я, может, тоже не хочу. Но надо. Огород укрыть, иначе всё вымерзнет. Неужели тебе не жалко землю?
– Мам, это уже не моя земля. И не твоя. Это земля Юрика. Ему и жалеть.
Она замолчала. Долго молчала, смотрела в окно. Потом спросила:
– А если бы я тебе эту дачу переписала, ты бы сейчас копала?
Я честно задумалась.
– Да. Копала бы.
– Ну вот видишь, – сказала она, как будто это что-то доказывало.
– Вижу. Ты переписала её Юрику. Значит, пусть он и копает.
Мама уехала вечером. Я вызвала ей такси, помогла одеться, сунула в пакет оставшиеся пельмени. Она обняла меня на прощание, прижалась щекой к моей щеке. Щека у неё была прохладная, пахла кремом. Я обняла её в ответ.
– Ты всё-таки подумай, – сказала она уже в дверях. – Может, всё не так страшно.
– Я подумаю, мам.
Но думать было нечего. Я уже всё решила.
На следующий день позвонил Юрик. Голос у него был виноватый.
– Тонь, ну ты чего? Мать расстроилась.
– Я заметила.
– Слушай, давай я с тобой договорюсь. Ты приезжай, помоги с огородом, а я тебе денег переведу. Как за работу.
Я стояла на лестничной клетке, возвращалась из магазина, пакет с молоком оттягивал руку. От этих слов стало так противно, что я даже не сразу нашлась.
– Юрик, не позорься. Ты мне не работодатель.
– А как тебя попросить?
– Никак. Не надо.
Он помолчал.
– Значит, совсем не поможешь?
– Не помогу.
– Ну ладно. Я понял.
Он бросил трубку. Я зашла в квартиру, поставила молоко в холодильник, села на диван. Внутри было пусто, но не плохо. Просто пусто, как после смены, когда уже всё сделано и можно ни о чём не думать.
Вечером мама прислала сообщение: ‘Юрик сказал, что найдёт людей из посёлка. Перекопают за два дня’. Я прочитала, хотела ответить ‘вот и хорошо’, но не ответила ничего. Отложила телефон и стала гладить бельё.
Через неделю она позвонила снова. Я как раз сидела с подругой в кафе после смены – мы иногда встречаемся с Томой, она работает в бухгалтерии водоканала. Я взяла трубку, вышла на улицу, чтобы не мешать.
– Тонь, ты приедешь на ноябрьские? Я пирог испеку.
– А что надо?
– Да ничего. Просто приезжай. Юрик с семьёй будут, может, сходим куда-нибудь.
– Мам, у меня смены. Если получится – заеду.
– Ты не сердишься?
Я помолчала. Сердиться – нет. Я не сердилась. Просто всё изменилось, и это было необратимо.
– Не сержусь. Просто занята.
– Ну, ладно. Я тогда позвоню ещё.
Я вернулась за столик. Тома смотрела на меня поверх чашки с чаем.
– Мать?
– Мать.
– Опять дача?
– Да. Зовёт на ноябрьские.
– Поедешь?
– Не знаю. Посмотрю по сменам.
Тома размешала сахар, отпила.
– А ты не думаешь, что она тебя специально проверяет? Вдруг обида уже прошла?
– Пусть проверяет. У меня теперь другая жизнь.
На самом деле, я лукавила. Обида не прошла. Она притаилась где-то глубоко. Вроде и не видно, а зачерпни – холодная. Я помнила этот разговор у нотариуса, мамин голос, ‘ему нужнее’. Я помнила, как папа говорил: ‘Девчонки, дача ваша общая, чтобы ни случилось’. Меня тогда это не тронуло, а теперь врезалось в память.
И ещё я помнила, как в прошлом году, в сентябре, я перекапывала грядки под зиму, и у меня сорвало спину. Юрик приехал на следующий день, похвалил работу, попил чай и уехал. А я три дня лежала с компрессом и не могла встать с кровати.
Мама, конечно, не помнит. У неё в голове своя картина: дочь, которая любит землю, и сын, которому земля нужнее. А то, что я эту землю каждый год поднимала, чистила, обрабатывала – это как само собой.
Через две недели я всё-таки поехала на дачу. Не потому что мама просила, а потому что не могла уснуть и утром села на электричку. Выходной, погода серая, в вагоне пахло мокрыми куртками. Я вышла на станции, пошла по дороге вдоль леса. Ветер гонял листья, пахло прелью и дымом из чьей-то трубы.
Мамы дома не было – калитка закрыта на замок. Я обошла участок по периметру, встала у забора. Грядки так и стояли не перекопанные. Юрик, видимо, так и не нашёл людей. Или нашёл, но не срослось. Земля уже взялась коркой, скоро ляжет снег.
Я постояла, посмотрела. Потом повернулась и пошла обратно на станцию. В спине предательски ныло – то ли от холода, то ли от памяти.
По дороге позвонила маме.
– Ты где? – спросила она.
– У тебя была. Забор проверить.
– Зачем?
– Не знаю. Просто проезжала.
– А чего не зашла? Я в город уехала. Могли бы встретиться.
– В следующий раз.
Я села в электричку, прижалась лбом к холодному стеклу. Внутри было спокойно. Впервые за много дней я почувствовала, что поступила правильно. Не из-за дачи. А из-за себя.
Мама позвонила вечером. Спросила, как добралась. Я ответила, что хорошо. Она помолчала и вдруг сказала:
– А знаешь, я сегодня Юрику сказала, чтобы он сам огородом занимался. И забором тоже.
– И что он?
– Сказал, что после Нового года. Может, наймёт кого.
– Вот и славно.
– Ты не думай, я не заставляла. Сама поняла, что так неправильно.
Я лежала в темноте, прижимала телефон к уху. На душе стало тихо-тихо.
– Спокойной ночи, мам.
– Спокойной, доча.
Я отложила телефон и закрыла глаза. За окном шумел ветер. Завтра – смена. Грядки остались не перекопанными, но это уже не моя забота. И впервые за много недель я уснула спокойно.
Муж унизил жену при гостях, а через неделю его неожиданно уволили