Я отключаю будильник, чтобы он не разбудил Володю. Телефон у меня на тумбочке. Экран слепит: пять утра.
Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спит мой муж. Спускаю ноги на холодный пол. Встала за десять минут до звонка, чтобы не слушать, как он выключает его сам и тяжело дышит. Не хочу, чтобы он знал, что я не сплю.
На кухне не включаю верхний свет, только подсветку над плитой. Чайник загорается синим. Шумит на всю квартиру.
Сил нет. Вернулась домой в начале первого. Закрывала второй сеанс, ждала, пока из зала выйдет последний зритель, пересчитывала смену. Потом стояла на остановке, потому что автобусы уже не ходили, и ждала такси.
Володя поднимается в пять. Он теперь на развозке. К половине седьмого надо быть на базе, принять машину, пройти осмотр, получить маршрут. Горячее для него важно, чтобы желудок работал, а не стоял колом до обеда. Так он говорит.
Чайник щёлкает. Насыпаю кофе в турку, варю на плите. Володе нравится запах. Мне всё равно, что пить. Мне бы поспать.
Он заходит, когда кофе уже поднимается. Футболка мятая, глаза припухшие. Садится за стол.
– Доброе утро.
Я киваю, не оборачиваясь.
– Опять вчера поздно?
– Как всегда.
Ставлю перед ним тарелку. Яичница и бутерброд с сыром. Горячее. Не разогретое. Не с вечера. Сейчас. В пять утра.
Жарю без лишнего масла – у него в последнее время изжога. Молчу.
– Можешь потом лечь, – говорит он.
Не отвечаю.
– Ну что ты молчишь? Я же понимаю, что тебе тяжело.
Поворачиваюсь.
– Если бы понимал, не просил бы вставать.
Он смотрит в тарелку.
– Это не просьба. Обычный завтрак. Жена готовит мужу. Ничего такого.
Лопаточка падает на стол.
– Обычный завтрак, Володя. Только у меня смена закончилась в полночь. Я пришла, приняла душ, легла в час. А в пять уже должна стоять у плиты. И так каждый день. Это нормально?
– Я не говорю, что нормально. Я говорю, что это временно.
– Временно – это когда человек работает допоздна. А ты требуешь, чтобы я не спала.
– Я не требую. Я прошу.
– Вчера ты сказал: ‘Вставай нормально. Мне нужен завтрак, а не сухомятка’. Это не просьба.
Он отодвигает тарелку.
– Я не хочу ругаться в пять утра.
– А я не хочу подниматься в такую рань.
Молчим. У соседей сверху шумит вода.
Я сажусь напротив.
– Володя, я не отказываюсь готовить. Я отказываюсь не спать. Давай так: я готовлю с вечера. Полноценный ужин с запасом. Утром греешь в микроволновке. Или делаешь себе еду сам. У тебя есть двадцать минут. Яичница – это три минуты.
– Мне нужно свежее и горячее.
– Тогда вставай в четыре пятьдесят и жарь сам.
Он молчит. Кофе поднимается. Выключаю плиту, разливаю по чашкам.
– Тебе не понять, – говорит он, не глядя на меня. – Ты в тепле. А я весь день за рулём. Если нормально не поем, к одиннадцати начнёт трясти.
– Я в тепле? Володя, я стою в фойе, где двери открываются каждые две минуты. У меня нет ни одного спокойного перерыва – всё время касса, зрители, то одно, то другое. Я тоже устаю.
– У тебя хотя бы нет дороги.
– Зато у меня деньги и люди. И я не сплю.
Пьём кофе. Он берёт бутерброд, ест медленно. Видно, что через силу.
– Ладно, – говорит он. – Я не прав.
Поднимаю глаза.
– Ты серьёзно?
– Я не прав, что требую. Но завтрак мне всё равно нужен. И я не умею готовить так, как ты.
– Ты умеешь. Просто не хочешь.
Он не спорит. Доедает, встаёт.
– Мне пора.
Убираю посуду в раковину. Он надевает куртку, берёт ключи.
– Может, тебе уволиться оттуда?
Замираю.
– Куда?
– Не знаю. Найди что-нибудь дневное.
– А ты найдёшь что-нибудь не с пяти утра?
Он не отвечает.
– Я в этом кинотеатре двенадцать лет. Знаю там всё. Мне пятьдесят два. Кто меня возьмёт на дневную смену без специального образования?
Он открывает дверь.
– Ладно. Проехали.
Я остаюсь одна. На столе крошки, в раковине сковорода. Не ложусь. Убираю кухню, глажу бельё, потом еду на работу. Всё как всегда.
Но разговор не выходит из головы. Весь день мысленно его продолжаю. Стою у кассы, пробиваю билеты, улыбаюсь людям, а перед глазами его лицо. Он не злой. Уставший. Но и я устала. И моя усталость не менее важна, чем его.
Вечером приезжаю домой после полуночи. Тихо. Володя спит. Я в душ и в постель.
Утром опять звонок. Встаю. Сегодня легла позже часа. Всё болит.
Не включаю свет. Жарю яичницу, варю кашу. Володя садится за стол.
– Не надо было вставать.
– Я уже поднялась.
Молчим.
– Я вчера весь день думал, – начинает он.
– О чём?
– О том, что ты сказала. Про ночную работу и что уходить некуда.
– И что?
– Мне кажется, ты не так поняла. Я не против твоей работы. Я против того, что мы не видим друг друга. Ты приходишь ночью, я ухожу в шесть. Пересекаемся только вот так, на кухне.
– Это временно.
– Ты повторяешь это каждый раз. Только легче не становится.
Смотрю на него.
– Давай честно. Ты хочешь, чтобы я ушла с работы, потому что тебе неудобно. А что с деньгами? Моя зарплата – квартплата и продукты. Твоя – кредит за машину. Готов всё взять на себя?
Он молчит.
– Я тоже хочу спать. И нормально есть по утрам. Но у нас обязательства. Ты не можешь просто сказать ‘найди что-нибудь дневное’. В нашем городе, в моём возрасте, берут только в торговлю или уборщицей. Готов к тому, что я пойду мыть подъезды?
– Я не просил.
– Ты предложил уволиться.
Он встаёт. Вижу, как напряглась шея.
– Знаешь, что обидно? Ты даже не спросила, как у меня прошёл день. Сразу про деньги и про работу.
– А ты не спросил, как прошла моя смена.
Он уходит. Без завтрака. Без кофе. Хлопает дверь.
Сажусь за стол. Смотрю на остывшую яичницу. Есть не хочется.
Днём, после сна, пишу ему: ‘Приходи, поговорим. Без крика’. Он отвечает: ‘Хорошо’.
Вечером опять смена. Дождь. Людей мало. Сижу за стойкой, смотрю на пустой экран телевизора. Думаю, как мы дошли до этой кухни. Мы всегда умели разговаривать. А в последний месяц я стала чувствовать, что он считает меня обязанной. Он – что я не ценю его работу.
Приезжаю домой. Он не спит. Сидит в зале. Телевизор выключен.
– Чай будешь? – спрашивает.
– Буду.
Ставлю чайник, достаю печенье. Садимся за стол. Ночь. Тихо.
– Я вчера ездил на базу. Там есть вакансия механика.
– Механика?
– Да. С восьми до пяти. Платят немного меньше, но без ночных разъездов и без подъёма в пять. Правда, надо переобучаться. Обещают курсы.
– Ты серьёзно?
– Я весь день думал. Не могу просить тебя уволиться, если сам не готов менять график.
Смотрю на него. Не шутит.
– А кредит за машину?
– Посчитаю. Если не потянем, останусь на развозке.
– Но ты же любишь водить.
– Я люблю спать рядом с тобой, а не вскакивать по будильнику, пока ты спишь.
В носу защипало. Наливаю чай.
– Это не значит, что я перестану готовить.
– Я и не прошу. Просто если я буду вставать в шесть, а не в пять, тебе станет легче.
– Я всё равно буду просыпаться раньше, если смена закончилась поздно. Яичницу каждый день не смогу.
– Давай так: два дня готовишь ты, два – я. Остальные – что-то простое.
– Кашу с вечера?
– Например.
– А горячий завтрак? Ты же говорил, что нужен именно горячий.
– Я был неправ.
Пьём чай. Молчим. Но это не то молчание, что было утром. Другое.
Смотрю на него. Уставший. Тёмные круги под глазами. Ему пятьдесят четыре. Всю жизнь с техникой, теперь за рулём. Ему тоже нелегко.
– Знаешь, что я поняла? – говорю.
– Что?
– Я не против вставать в пять. Я против, когда это не ценят. Когда как должное.
– Я всегда ценил. Просто перестал показывать.
– А я перестала верить.
Он накрывает мою ладонь своей.
– Ещё можно?
– Можно. Если не врать.
Договорились. Я не встаю по его будильнику. Но если встану – готовлю спокойно. А если нет, он сам делает себе чай и бутерброд. Без претензий.
Через неделю он перевёлся в механики. Зарплата упала на восемь тысяч. Пересмотрели бюджет. Отказались от спортивной подписки, я перестала брать дорогой кофе в зёрнах, перешли на растворимый. Но я снова высыпаюсь по будням.
Теперь я встаю в шесть. Володя – в шесть тридцать. Я жарю ему яичницу, он заваривает чай. Иногда сам варит кашу на молоке. По вторникам и четвергам. Я не просила.
Когда прихожу с ночной смены, на столе чистая сковорода и тарелка под салфеткой. В ней разогретый вчерашний суп. Не горячий. Тёплый. Ем стоя. И не чувствую, что должна.
Однажды спросила:
– Не жалеешь, что ушёл с развозки?
Он ответил:
– Жалею, что не сделал этого раньше.
До конца не поверила. Он промолчал. Но я видела: он стал спокойнее. Денег меньше, но и скандалов меньше. И мне впервые за долгое время не хочется сбежать из собственной кухни.
Теперь я не встаю в пять утра. И не считаю это преступлением.
В 63 года зять подсчитал мои расходы и назвал обузой: я перестала садиться с ним за стол