Я доедала творог, когда телефон на кухонном столе коротко завибрировал. Экран засветился. Сообщение от сестры. Я пробежала глазами, потом перечитала ещё раз, уже медленнее. Она писала, что в воскресенье приедут наши родственники из областного центра, что у неё небольшая квартира, детей нужно укладывать, а у меня просторно, поэтому она уже всем написала, чтобы собирались у меня. В конце стояло: ‘Ты же не против?’ Вопросительный знак она не поставила.
Я доела творог, вымыла тарелку, поставила её в сушилку. Потом набрала ответ: ‘Меня в воскресенье не будет’. Отправила.
Я знала, что она не успокоится. Поэтому, прежде чем лечь спать, достала с верхней полки дорожную сумку, сложила тёплые носки, старый свитер, зарядное устройство, рабочую тетрадь с накладными за прошлую неделю. Ключи от квартиры бросила в карман куртки. Дачные лежали в ящике прихожей, я проверила их заранее и переложила в тот же карман.
Она позвонила в пятницу вечером. Я как раз ставила чайник.
– Ты что написала? – спросила она вместо приветствия. – Какие не будешь? Они же приедут.
– Я же тебе ответила, – сказала я, прижимая телефон плечом к уху и доставая заварочный чайник.
– Ну а что мне им говорить? Я уже пригласила.
– Скажи, что я уезжаю.
– Куда уезжаешь?
– На дачу.
Она замолчала. У неё на заднем фоне что-то шумело, кажется, телевизор или стиральная машина.
– А перенести никак? – спросила она. – Они же не каждый месяц приезжают.
– Я устала, – сказала я. – Мне нужно отдохнуть. Ты могла бы сначала меня спросить.
– Я спрашиваю.
– После того как всем написала?
Она снова замолчала. Потом произнесла с обидой:
– Ну извини, что у меня квартира маленькая.
– Я тебя ни в чём не виню, – сказала я. – Просто предупреждаю, что меня не будет.
Она ещё что-то сказала про то, что я всегда была эгоисткой. Я не стала спорить. Положила трубку и налила чай.
В субботу я закрыла все окна, выключила из розеток всё, что могло остаться включённым, проверила кран и вышла из квартиры. Ключ повернулся в замке, я подёргала ручку. Спустилась пешком, потому что лифт не работал. Во дворе пахло нагретым асфальтом и тополиной пылью. Маршрутка до дач отправлялась с конечной через двадцать минут.
Дача у меня – обычный садовый участок шесть соток, старый домик в две комнаты, летняя кухня, пара грядок. Я работаю в отделе доставки оптовой фирмы, весь день с людьми, с накладными, с претензиями, с водителями, которые путают адреса. Суббота у меня часто рабочий день, но в этот раз я попросила отгул заранее. Не из-за родственников. Просто устала.
В маршрутке было душно, пахло бензином и чьими-то влажными салфетками. Я села у окна, приоткрыла его и всю дорогу смотрела на дома, торговые центры, развязки. Потом город кончился, пошли поля, перелески, выцветшие рекламные щиты у дороги. Я думала о том, что сестра, наверное, всё ещё надеется, что я передумаю.
На станции я купила хлеба, сыра, два огурца и помидоров в ларьке. Потом села в местный автобус, который ходит до садовых товариществ. Он довёз меня до поворота, дальше я шла пешком по грунтовой дороге минут десять.
Калитка скрипнула. Внутри пахло свежей травой. Сосед справа, кажется, только что прошёлся с триммером. Я вошла в дом, открыла окна, сняла куртку, переобулась в старые кроссовки, которые держу на даче. Потом вскипятила воду, заварила чай в большой кружке, села на крыльцо и впервые за неделю почувствовала, как отпускает.
Я не отключала телефон. Сестра написала в субботу вечером: ‘Ты точно не приедешь?’ Я ответила: ‘Точно’. Больше она ничего не писала.
В воскресенье я встала рано, часов в шесть, по привычке. Умылась холодной водой, поставила чай, вынесла на крыльцо табуретку и села с кружкой, глядя, как над соседним лесом поднимается солнце. В городе я такое не замечаю, а тут видно, как туман лежит между яблонями. У меня три старые яблони, осенью я собираю с них яблоки и делаю шарлотку. Сестра считает, что это скучно – одной на даче, с книжкой и чаем. Она всегда говорила, что дом для гостей, что стены должны слышать голоса. А я любила тишину.
Около полудня занялась клубникой. У меня четыре грядки, в этом году она пошла хорошо, усы густые, кое-где уже краснели ягоды. Надела шляпу с полями, которую привезла года три назад, и вышла на участок. Солнце стояло высоко, но дул ветер. Присела на низкую скамейку, подстелила под колени старую клеёнку и стала пропалывать между рядами. Земля была сухой, тёплой, рассыпалась в пальцах. Я выдёргивала мокрицу, осот, какой-то ползучий сорняк с мелкими белыми цветами.
В час дня пришло сообщение. Я вытерла руки, глянула на экран. От сестры: ‘Мы подъехали’. Я не ответила.
Через несколько минут она позвонила. Я взяла трубку не сразу. Вытерла руки о футболку, которую не жалко, и ответила.
– Алло.
– Я так и думала, – сказала она. Голос был сдавленным. – Мы подъехали.
– И что? – спросила я. – Я вчера предупредила.
– А я думала, ты пошутила.
– Я не шучу такими вещами.
В трубке было слышно, как сзади кто-то говорит, кажется, женский голос. Потом детский. Сестра зашептала:
– Ты понимаешь, что я стою у твоей двери с родственниками? Что мне им сказать?
– Правду.
– Какую правду?
– Что ты пригласила их в чужой дом, не спросив хозяйку.
Она замолчала. Я слышала её дыхание. Потом она сказала:
– Ты не могла оставить ключ? Хоть бы под ковриком.
– Нет.
– Почему?
– Потому что это моя квартира.
Она выдохнула. Сзади снова кто-то спросил, в чём дело. Сестра прикрыла трубку рукой, что-то им сказала, я не разобрала. Потом вернулась:
– И что нам теперь делать?
– У тебя есть своя квартира, – сказала я. – Небольшая, но уютная. Отвези людей туда. Или в кафе. Или в парк. Погода хорошая.
– Ты не понимаешь. Мы специально приехали. Я им про тебя рассказывала.
Я стояла посреди участка. Было жарко. Мне хотелось пить, но я не шла за водой, чтобы не прерывать разговор.
– Понимаешь, – сказала я, – я не просила тебя им рассказывать. Я не просила приглашать их ко мне. Я вообще не хотела в это воскресенье видеть людей.
– Они же не чужие, – сказала она.
– Для меня чужие. Я их последний раз видела восемь лет назад.
– Ну и что? Они же соскучились.
– Пусть скучают дальше.
Я знала, что это прозвучит резко. Но это было правдой. Дальние родственники из областного центра, которых я смутно помнила по детским фотографиям и по рассказам мамы, не были мне близки. Мы не переписывались, не созванивались, я не знала, как зовут их младшего сына и сколько ему лет. Сестра поддерживала с ними связь – это её право. Но навязывать мне их общество без спроса – совсем другое.
– Ладно, – сказала она сухо. – Я всё поняла.
И отключилась.
Я постояла ещё немного с телефоном в руке, потом положила его на стол на крыльце и пошла к умывальнику. Вымыла руки с мылом. На даче мыло у меня простое, хозяйственное, с запахом, который я не люблю. Но другого не было.
После обеда я закончила с клубникой. Солнце уже сместилось, жара спала. Я снова села на скамейку, подстелила клеёнку и продолжила пропалывать.
Я представляла, как сестра стоит у моего подъезда с этими людьми. Наверняка она потом скажет, что я её опозорила. Или уже говорит. Наверняка кто-то из родни предложил посидеть во дворе, кто-то – поехать к ней. Наверняка они сели в машину и уехали. Или развернулись и поехали к себе. Я не знала. И мне было всё равно, что обо мне подумают.
Мама всегда говорила, что семья – это главное. Что нужно уступать, что родня – не чужие люди. Я и уступала. Два года назад сестра привела в мою квартиру какую-то дальнюю троюродную племянницу с мужем и детьми, не спросив. Они остались на четыре дня. Я тогда только вернулась из командировки, у меня было два выходных, а вместо отдыха я варила суп на шесть человек и раскладывала на полу матрасы.
Сестра тогда сказала, что у неё как раз ремонт и негде разместить. Ремонт у неё шёл полтора месяца. Я помню, как мыла ванную после отъезда гостей, как вытирала липкие следы от детских пальцев с телевизора, как нашла под диваном чей-то забытый носок. Потом она ещё удивлялась, что я не в восторге.
В тот раз я промолчала. В этот – нет. Не потому, что стала другой. Просто усталость накопилась. Усталость от того, что твоё ‘нет’ слышат, но продолжают делать по-своему. Когда о твоих планах не спрашивают, а ставят перед фактом. Когда твоя квартира почему-то становится общей, а твоя дача – местом, куда можно сослать людей, если не хватило места.
К четырём часам я управилась со второй грядкой. Спина ныла, но по-рабочему. Я зашла в дом, выпила воды из бутылки, которую купила в ларьке. Потом нарезала помидоры, сыр, положила на хлеб, сделала себе что-то вроде бутерброда. Вкусно. На даче вся еда вкуснее, хотя вроде тот же сыр, тот же хлеб. Я сидела за столом у окна и ела, не включая телевизор. Тишина была такой плотной, что я слышала, как на улице гудит шмель.
Телефон лежал рядом. Я не трогала его до вечера. В шесть часов посмотрела. Три пропущенных вызова от сестры. Один от неизвестного номера, скорее всего, кто-то из родни. Сообщение: ‘Можешь не перезванивать’. Я и не собиралась.
Ночью я долго не могла уснуть. Не из-за совести. Было жарко, в окно летели мелкие ночные бабочки на свет лампы, я читала книгу, но строчки расплывались. Тогда я вышла на крыльцо, села на ступеньку, обхватила колени руками. Небо было тёмным, с редкими звёздами, где-то далеко лаяла собака. Я думала о том, что завтра снова на работу, снова накладные, звонки, разборы. Но это завтра. А сейчас – тишина, и она моя.
В понедельник я вернулась в город. Дверь квартиры была закрыта. Под ковриком ничего не лежало. Никаких записок, никаких следов. Я открыла своим ключом, вошла, разулась. Внутри пахло пылью и немного застоявшимся воздухом. Открыла окна, включила чайник, налила воды в вазу с комнатным цветком, который за выходные поник. Жить было можно.
Сестра не звонила три дня. Потом написала коротко: ‘Как доехала?’ Я ответила: ‘Нормально’. Больше она не писала.
Через неделю я позвонила ей сама, спросила, как у неё дела. Она говорила сдержанно, но в конце разговора обронила, что родственники всё-таки посидели у неё, хоть и тесно было. Я не стала комментировать. Спросила, как дети. Она ответила, что все здоровы. Потом, помедлив, добавила:
– Я больше не буду никого к тебе звать.
Я не поняла, обида это или вывод.
– Я не против гостей, – сказала я. – Если спрашивать.
Она промолчала. Но я поняла, что услышала.
С тех пор прошло больше месяца. Сестра больше не пыталась распоряжаться моей квартирой. Ни разу не написала, что кто-то приедет и что они поживут у меня. Ни разу не попросила ключи, не предложила ‘собраться у меня’. Я не знаю, что она сказала тем родственникам тогда, у подъезда. Не спрашивала. Мне хватало того, что у моего порога снова стало тихо.
Я по-прежнему работаю в доставке, вожусь с накладными, выслушиваю водителей и клиентов. По выходным езжу на дачу, если есть силы. Иногда пишу сестре сама. Иногда она звонит. Мы говорим о маме, о детях, о ценах на проезд, о том, что у нас на работе изменили график. Но о том воскресенье мы не вспоминаем. Я не спрашиваю, что она тогда почувствовала. А она не спрашивает, жалею ли я о чём-то.
Не жалею.
— Прислуга не ужинает с семьёй хозяев! — высокомерно заявила свекровь. — Я поднялась и ушла. С её сыном и внуками. Навсегда.