Я отключила телефон в четверг утром, на кухне. За окном только-только светало. Не на беззвучный поставила, не экраном вниз – выключила совсем. Нажала кнопку, дождалась, пока погаснет, и убрала его в ящик комода, под старые квитанции.
До этого он не умолкал три дня. Алёна звонила по десять раз на дню: то в шесть утра, то в одиннадцать вечера, то в обед, когда я в архиве перекладывала папки. Я подносила трубку к уху, а там её голос – быстрый, с придыханием. Каждый раз одно и то же: ‘Мама, приезжай. Ты же знаешь, как мне тяжело. Артём опять не спал, у меня завал на работе, Олег в командировке. Ты меня вообще не любишь’.
Последний звонок был в среду, часов в девять вечера. Я сидела на табуретке, разматывала эластичный бинт с ноги – к вечеру она распухла после автобуса. В трубке сначала кричал Артём, потом Алёна заплакала. Я сказала, что приеду в пятницу. Она ответила, что в пятницу уже не надо, потому что до пятницы она сойдёт с ума, и опять заплакала.
Я нажала отбой, вышла в прихожую и посмотрела на сумку, с которой езжу к ней через день. Она стояла у двери, из бокового кармана торчал билет на автобус. Я не разбирала её две недели. Приезжала домой, ставила у порога, а утром снова несла на остановку. В той сумке лежали тапки, ночная сорочка в пакете, таблетница с каплями и детский пластилин, который я так и не отдала Артёму в прошлый раз.
Мне шестьдесят два. Я до сих пор работаю в городском архиве, в отделе выдачи, потому что без работы не вывожу. Заведующая меня бережёт, даёт неполную неделю – три дня в хранилище. Но эти три дня после поездок к Алёне я просто сижу за столом и смотрю на стеллажи.
Возьму папку с личным делом, полистаю, поставлю галочку в журнале. Потом закрою и держу ладони на обложке, потому что пальцы трясутся. Мне уже тяжело таскать через весь город сумку с детским питанием и два пакета с памперсами. Но я таскаю, потому что Алёна говорит, что у неё нет денег на такси, а доставка приезжает поздно.
Когда я только вышла на пенсию, думала, что наконец высплюсь. Алёна как раз родила Артёма. Они тогда жили в соседнем доме, на пятом этаже без лифта, и я ходила к ней каждый день.
Поднималась медленно, с сумкой, останавливалась на третьем, смотрела в окно на площадку. Потом она развелась с первым мужем, Артёму и года не было. Я прописала её у себя, отдала свою спальню под детскую, а сама легла в кухне на раскладушке. Тогда я впервые услышала от неё: ‘Ты меня не любишь’. Я не поняла, за что. Я к ней шла пешком через два двора, в дождь и в гололёд, чтобы посидеть с Артёмом, пока она оформляла документы.
Через полтора года Алёна вышла замуж второй раз. Олег получил место в районном центре, в трёх часах езды, они переехали. Квартиру, в которой мы тогда жили, я оставила ей по документам – это была моя, приватизированная ещё в девяностые, мы не делили. Сама перебралась в дом брата, на окраину. Дом маленький, но свой, с печкой и огородом. Я тогда думала: ну всё, теперь заживу спокойно. Буду копаться в грядках, солить огурцы, вечерами вязать. А вышло так, что в этом доме я только ночую. Всё остальное время – либо в архиве, либо в автобусе, либо у Алёны.
Олег – человек не злой. Работает в транспортной компании, занимается грузоперевозками, дома бывает три-четыре дня в месяц. Алёна сидит с Артёмом до обеда, потом отводит его в сад и до восьми вечера работает – она менеджер по продажам.
Вечером забирает, кормит, купает, укладывает. Я понимаю, что ей нелегко. Но когда она звонит в десятый раз и говорит, что я её не люблю, я прижимаю трубку к уху и молчу. А что тут скажешь? Я езжу к ней через день, как на работу. В пятницу и воскресенье – точно, а иногда ещё в среду, если у неё аврал. У меня уже и проездная карта на пригородные автобусы куплена, так дешевле.
В ту среду, перед тем как выключить телефон, я позвонила в регистратуру санатория. Мне ещё в марте невролог выписала путёвку в местный профилакторий ‘Берёзка’, по льготе, с доплатой. Я откладывала деньги с пенсии и подработки, накопила на три недели. Путёвка лежала в комоде с июня. Заведующая мне сказала: ‘Наталья, иди, не мучай себя. Хранилище без тебя постоит’. Я отнекивалась, потому что знала: Алёна начнёт звонить, что без меня не справится. А я уже не справлялась – правая нога к вечеру немела до колена, а в спине будто гвоздь проворачивали при каждом наклоне.
В четверг утром я собрала небольшую дорожную сумку. Взяла два халата, полотенце, таблетки, тёплые носки и книгу, которую не читала с прошлого года – ‘Архивное дело в уездных управах’, по работе пригодится. Села на кровати и стала писать записку соседке Галине Степановне, чтобы кормила моего кота. Потом подумала, что Галина Степановна сама приходит к девяти, а я уеду в семь. Положила записку в прихожей, на видное место.
Кота зовут Фома. Ему шесть лет, он был у брата. Фома встретил меня у двери, потёрся о ногу и пошёл в кухню, к миске. Я насыпала ему корм с запасом, налила воды, открыла форточку, но так, чтобы не хлопала.
Перед выходом подошла к комоду, достала телефон. Он был выключен, но я снова нажала кнопку, просто чтобы убедиться. Экран остался тёмным. Стало тихо. Так тихо, что я услышала, как на улице соседский пёс скребёт когтями по асфальту. Я мысленно пожелала всем спокойного дня и вышла.
До санатория ехать час на городском, потом ещё сорок минут на пригородном. Автобус был полупустой, я села у окна. Дорога шла вдоль реки, за ней – берёзы. Снег уже стаял, но было холодно, стёкла запотевали. Я прислонилась лбом к стеклу и впервые за долгое время не думала, что пропустила звонок. Каждые несколько минут по привычке тянулась к сумке, где обычно лежал телефон. Нащупывала пустоту и отдёргивала руку.
В санатории меня оформили быстро. Комната на двоих, но соседку обещали подселить только в понедельник. Я разобрала сумку, развесила халаты, поставила таблетки на тумбочку. Окно выходило на задний двор – там сушились простыни, хлопали на ветру. Я села на кровать и просидела без движения, наверное, час. Просто смотрела на простыни. Потом пришла медсестра, измерила давление, спросила, как я добралась. Я сказала, что хорошо. Она ушла. В коридоре кто-то катил тележку с посудой, колёса стучали по линолеуму.
Вечером я пошла в столовую. Взяла суп с фрикадельками, гречку с котлетой, компот. Села за дальний столик у окна. Напротив села женщина, назвалась Анной Игнатьевной, учительница на пенсии, из соседнего района. Рассказывала, что ездит сюда каждую осень и весну уже восемь лет. Что ей тут нравится тишина. Что у неё дочь тоже живёт далеко, но звонит не часто, раз в неделю по выходным. Я слушала и кивала. А потом поймала себя на том, что сжимаю вилку в руке. Анна Игнатьевна замолчала и спросила:
– У вас что-то с рукой?
Я разжала пальцы, положила вилку на край тарелки.
– Нет, всё в порядке. Просто задумалась.
В пятницу утром, по моим расчётам, Алёна должна была уже раззвонить всех родственников. У нас их немного: тётка моя в Ростове, двоюродная сестра в Краснодаре, брат Олега в том же районном центре, где живёт Алёна. Все они, кроме брата Олега, мне не близки. Брат Олега – Марат – нормальный мужик, но под каблуком у своей жены, а та с Алёной на ножах. В прошлый раз, когда я на два дня не ответила на звонки из-за севшей батареи, Алёна подняла на ноги всех. Потом приехала сама, без предупреждения, с Артёмом. Ворвалась в дом, а я как раз сидела на кровати и наматывала эластичный бинт на ногу. Она застыла в дверях и спросила:
– Ты издеваешься? Я звоню тебе с утра, уже все справочные обзвонила!
Я тогда промолчала. Потому что если бы сказала, что телефон просто разрядился, она бы не поверила. А если бы поверила, то обиделась бы ещё сильнее.
В субботу днём, когда я сидела в общем холле у телевизора, туда заглянула дежурная с регистратуры.
– Наталья Владимировна, к вам посетительница. Дочь. Пропустить?
Я встала. Колени не дрожали, хотя вроде бы должны были. Быстро собрала вещи в сумку, сняла халаты с вешалки, сгребла таблетки с тумбочки. Вышла к центральному входу. Там, у турникета, стояла Алёна. В пуховике, с красными от ветра щеками, с сумкой на плече. В руке – телефон, она что-то набирала. Увидела меня, убрала телефон в карман.
– Ну и как это понимать? – спросила она громко, и охранница на проходной обернулась.
– Пойдём в коридор, не здесь, – я взяла её под локоть.
Она выдернула руку.
– Я звоню тебе с четверга! С четверга, мама! Ты вообще слышишь? Я думала, с тобой что-то случилось. Обзвонила Марата, тётю Риту в Ростове, твою заведующую, соседку эту, как её… Галину Степановну! Галина Степановна сказала, что ты уехала в санаторий. Ты мне не могла сказать?
Я молчала. Смотрела на её пуховик. На нём не было ни одной пуговицы, только молния. Я помнила, как покупала его в прошлом году в сетевом магазине, у нас в городе. Алёна стояла в примерочной и ругалась, потому что я не взяла скидочную карту. А я не взяла, потому что оставила её в другой сумке. Потом мы всё равно купили, без скидки.
– Ты почему молчишь? – Алёна снова повысила голос. – Ты понимаешь, что я чуть с ума не сошла?
– Понимаю, – сказала я. – Поэтому и уехала.
Она отшатнулась, будто я её ударила. Потом открыла рот, закрыла, снова открыла. Из глаз потекли слёзы. Она всегда плакала, когда не могла настоять на своём. Я знала это с её детства. В пятом классе, когда я не купила ей кроссовки, потому что не хватало денег до зарплаты, она плакала так же – утром, в прихожей, перед школой. Мне стало так стыдно, что я в тот же вечер заняла у соседки и купила эти кроссовки. На размер больше, чтобы на следующий год влезли.
В санаторском коридоре было тихо, только гудела труба отопления. Алёна вытерла лицо рукавом.
– Ты хоть понимаешь, что мне тяжелее всех? – сказала она тише. – Я одна с ребёнком. Олег приезжает всего на несколько дней в месяц. Я работаю. Артём болеет. У меня никого, кроме тебя.
Я посмотрела на неё. У неё были мои глаза, тёмные, с припухшими веками. И мои же руки – короткие пальцы, широкие ладони. Я такими руками перебирала документы в архиве, а до этого – доила корову, когда жила в деревне у матери. В шесть лет доила. Потом уехала в город, поступила на курсы секретарей, вышла замуж за её отца. Он был наладчиком на заводе, ушёл, когда Алёне исполнилось десять. Алименты платил до совершеннолетия, но редко. Я тянула одна.
– Знаешь, что я делала в четверг вечером? – спросила я. – Легла в девять часов. В девять. И не вставала до семи. За последние пять лет это был первый раз, когда я проспала десять часов подряд. Ты можешь это понять?
Она молчала.
– Ты звонишь мне по десять раз в день, – продолжила я. – Я не осуждаю. Я понимаю, тебе нужна помощь. Но я живой человек. У меня ноги немеют. У меня руки трясутся. В архиве я сижу и боюсь, что не донесу папку до стеллажа. Я к вам езжу через день и возвращаюсь в десять вечера. А утром встаю в пять, чтобы успеть на автобус.
Она смотрела в пол.
– Я тебе когда-нибудь говорила, что устала? – спросила я.
Она не ответила.
– Один раз сказала, – вспомнила я. – В марте. Когда у тебя был грипп. Я приехала, сварила тебе бульон, убрала квартиру, забрала Артёма из сада. Сидела с ним до ночи. А потом ты позвонила мне в полдвенадцатого и спросила, почему я не постирала твой плед. Я сказала, что забыла. И что устала. Ты ответила: ‘Тебе вообще на нас наплевать’.
Алёна подняла голову.
– Я не это имела в виду.
– А что? – спросила я.
Она снова опустила глаза. Потом села на стул у стены, сгорбилась, сунула руки в карманы пуховика. Мне захотелось сесть рядом. Я села.
– Мам, – сказала она. – Ну а что мне делать? Я не могу без тебя. Ты понимаешь? Не могу. Я всё время думаю: вот сейчас мама приедет, станет легче. А когда ты не приезжаешь, я схожу с ума. Это не потому что я тебя не люблю. Это потому что мне страшно.
– Что тебе страшно? – спросила я.
– Что я не справлюсь. Что Артём вырастет и скажет, что я была плохой матерью. Что Олег уйдёт, как первый. Что я останусь одна.
Я взяла её за руку. Ладонь у неё была холодная, в пупырышках от ветра.
– А я? – спросила я. – Как ты думаешь, я справляюсь?
Она не ответила. Я сжала её пальцы.
– Я тоже не справляюсь, Алёна. Но если я свалюсь, кому ты будешь звонить по десять раз?
Она всхлипнула.
– Я не знаю. Поэтому и звоню, чтобы ты не свалилась.
Мы сидели в этом коридоре, наверное, ещё полчаса. Я рассказывала ей про архив. Про заведующую, которая в прошлый четверг спросила, почему я хромаю. Про то, как в феврале на остановке поскользнулась и упала, а потом час ехала с мокрым бедром, потому что стеснялась попросить у кого-нибудь влажную салфетку. Про Фому, который стал прятаться под кровать, когда я собираю сумку. Алёна слушала. Иногда перебивала. Один раз спросила:
– Почему ты мне раньше не говорила?
Я пожала плечами.
– Потому что ты бы расстроилась. И позвонила бы в одиннадцатый раз.
Она улыбнулась. Впервые за всё время улыбнулась, краем рта.
– Я тебя отвезу домой, – сказала она. – На чём ты приехала?
– На автобусе.
– А я на машине. Олег свою оставил, я на ней езжу теперь.
Мы вышли на улицу. Я не просила её отвезти меня, но и не отказывалась. Нога болела, хотя прошла я всего ничего. Алёна открыла мне переднюю дверь, подождала, пока я сяду. Потом села за руль, завела, включила печку.
– У меня только один вопрос, – сказала она, глядя на дорогу. – Ты выключила телефон или он разрядился?
– Выключила, – ответила я.
– Совсем?
– Совсем.
Она кивнула, но глаза у неё снова заблестели.
– Я тогда поняла, что могу тебя потерять. Не в смысле, что тебя не станет. А в смысле… ну, что ты больше не захочешь меня знать.
Я повернулась к окну. За ним мелькали придорожные кусты, грязные после таяния снега. На столбе сидела ворона.
– Захочу, – сказала я. – Только не по десять раз в день.
Алёна не ответила. Она смотрела на дорогу, и я видела, что она репетирует в голове какую-то фразу. Наконец сказала:
– Я попробую. Но ты тоже должна пообещать, что будешь говорить, когда тебе тяжело.
– Обещаю, – соврала я. Потому что говорить о том, что мне тяжело, я так и не научилась. Но я постараюсь. Это ведь тоже работа, только над собой.
До дома доехали за час с небольшим. Алёна затормозила у калитки, вышла, открыла мне дверь. Я вылезала медленно, держась за раму. Она подхватила меня под локоть, но на этот раз я не вырывалась.
– Ты зайдёшь? – спросила я.
– Нет. Артём у Марата. Надо забирать. Я поеду.
Я кивнула. Потом обняла её. Она прижалась на секунду, потом отстранилась, села в машину и уехала. Я стояла у калитки, пока её машина не скрылась за поворотом.
Вошла в дом, сняла ботинки у порога. Вечером включила телефон. На экране было сорок семь пропущенных звонков. Сорок три от Алёны, два от Галины Степановны, один с незнакомого номера, один от заведующей. Я налила себе чай, села на кухне и набрала Алёну.
– Ты доехала? – спросила она сразу, без приветствия.
– Доехала.
– Я только Артёма забрала. Он спрашивал, где бабушка. Я сказала, что бабушка отдыхает.
– Молодец.
– Мам, а ты приедешь в воскресенье?
Я помолчала. За окном тёмные ветки раскачивались от ветра.
– Нет, – сказала я. – В это воскресенье не приеду. Приеду в следующее. И не на три дня, а на один. Погуляю с Артёмом.
Она молчала.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Я поняла. Только не выключай телефон больше.
– Не буду.
Мы помолчали ещё немного. Потом она сказала:
– Я тебя люблю.
– Я тебя тоже, – ответила я. – И именно поэтому не по десять раз в день.
Она засмеялась. Впервые за долгое время её смех был не через силу, а обычный, как в детстве, когда я щекотала ей пятки. Мы попрощались, и я положила телефон на стол. Фома запрыгнул мне на колени, потоптался, улёгся. Я гладила его и смотрела, как в чашке остывает чай. В доме было тихо. Но уже не так, как в четверг, когда эта тишина казалась мне чужой, невозможным счастьем. Теперь она была обычной. Моей.
Муж пришел в суд делить мою новую квартиру. Он самоуверенно улыбался, пока адвокат не положил на стол банковскую выписку