Марина случайно нашла в кармане мужа счёт из ресторана, в котором они никогда не были вместе. Два бокала просекко, десерт на двоих. И дата, когда он якобы задержался на работе.
Счёт выпал из кармана его куртки, когда Марина полезла за мелочью для курьера. Сложенный вчетверо листок, уже потёртый на сгибах, с логотипом ресторана «Веранда» в правом верхнем углу.
Она никогда не была в «Веранде». Слышала от подруги Лены, что там дорого и красиво, свечи на столах и живая музыка по пятницам. Но они с Костей туда не ходили. Они вообще давно никуда не ходили.
Курьер позвонил в дверь. Марина сунула чек в задний карман джинсов, отдала деньги, забрала пакет с продуктами. Руки не дрожали. Пока нет.
Она развернула его на кухне, когда Костя уехал на работу, а Полина ушла в школу. Дом был пустой, тихий, только холодильник гудел.
Два бокала просекко. Тартар из лосося. Тирамису на двоих. Одна чашка эспрессо. Общий счёт: четыре тысячи семьсот рублей.
Дата: 14 марта.
Четырнадцатого марта Костя задержался на работе. Позвонил в восемь вечера, сказал, что совещание затянулось и он поужинает с коллегами. Она ответила «хорошо» и разогрела Полине котлеты.
Марина помнила этот вечер, потому что четырнадцатого у неё болел зуб. Она сидела с грелкой у щеки и смотрела сериал, а Полина делала уроки рядом на диване. Обычный вечер. Ничего особенного.
А он в это время пил просекко и ел тирамису на двоих.
Она перевернула чек. На обратной стороне ручкой было написано: «Спасибо за вечер, К.» И маленькое сердечко.
Почерк был не Костин. Буквы округлые, аккуратные, с завитушкой на заглавной С. Женский почерк.
Марина поднесла бумажку к носу. Пахло карманом куртки, табаком и чем-то сладковатым, что она не могла определить. Может, духи. А может, ей казалось.
Она положила чек на стол, придавила солонкой и налила себе воды. Выпила стоя, у раковины, глядя во двор. Там мальчишка лет десяти гонял мяч. Мяч ударялся о стену гаража с глухим звуком, и каждый удар отдавался у неё где-то в рёбрах.
Первая мысль была простая: позвонить ему и спросить. Вторая, более трезвая: он соврёт. Третья, самая неприятная: она уже знала, что он врёт. Давно знала. Просто не было доказательства, которое можно взять в руки.
Теперь было.
Марина достала телефон и набрала название ресторана. «Веранда», Ленинский проспект, 47. Отзывы: 4.6. Фотографии интерьера: кирпичные стены, деревянные столы, те самые свечи. На одном снимке пара за угловым столиком, спиной к камере. Она пролистала дальше.
Забронировать столик можно через сайт или по телефону. Марина закрыла вкладку и открыла контакты мужа. Пролистала до буквы К. Потом до Л. Потом до О. Ничего подозрительного. Никаких имён с сердечками.
Но Костя был не дурак. Если у него кто-то есть, номер записан под мужским именем или вообще не записан.
Она открыла историю звонков. Четырнадцатое марта. Входящий от «Серёга авто» в 19:42, длительность двенадцать минут. Марина знала всех Костиных друзей. Серёгу, который чинил машины, знала тоже. Но Серёга чинил машины в Подольске и вряд ли звонил двенадцать минут в пятничный вечер.
Она нажала на номер.
Гудки. Три, четыре. На пятом ответил женский голос.
— Алло?
Марина молчала. Голос был молодой, чуть хрипловатый, как бывает утром. Или у тех, кто много курит.
— Алло? Кто это?
Она нажала отбой.
Пальцы стали влажными. Марина вытерла их о джинсы и положила телефон экраном вниз. Потом перевернула обратно. Потом снова экраном вниз.
Женский голос. Записан как «Серёга авто».
Она засмеялась. Коротко, не весело, просто от нелепости. Двенадцать лет брака. Дочь. Ипотека, выплаченная на две трети. Совместный отпуск в Анапе прошлым летом, где он обгорел и она мазала ему спину кефиром. И вот: «Серёга авто» с женским голосом и чек из «Веранды» с сердечком.
Она могла бы заплакать. Но не стала. Вместо этого пошла в ванную, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами, брови, которые она три недели забывала выщипать, и тонкая царапина на подбородке: Полина вчера неудачно махнула карандашом.
Тридцать восемь лет. Рост метр шестьдесят четыре. Десять килограммов лишних, как она считала, хотя Костя говорил, что ей идёт. Раньше говорил.
Марина вытерла лицо полотенцем. Полотенце пахло стиральным порошком и немного сыростью, потому что она опять забыла включить сушилку.
К вечеру у неё был план.
Не истерика, не скандал, не чемодан у двери. Марина двенадцать лет жила с этим человеком и знала: если кричать, он закроется. Если плакать, он скажет «ты всё придумала». Если показать чек, он скажет «это рабочий обед» и посмотрит так, будто она сумасшедшая.
Поэтому она решила действовать иначе.
Первым делом она позвонила Лене.
— Лен, ты в «Веранде» когда последний раз была?
— Месяц назад, с Андреем. А что?
— Там можно столик забронировать на пятницу?
— Можно. Только лучше заранее, у них по пятницам полный зал. Ты с Костей собралась?
— Типа того.
— Ого. Романтика?
— Что-то вроде.
Марина повесила трубку и набрала номер «Веранды». Голос администратора был приятный, деловитый. Столик на пятницу, на троих. Двадцать часов. Да, угловой, если можно. Имя? Марина. Фамилия? Не нужно.
На троих.
Это была ключевая деталь.
До пятницы оставалось три дня. Марина прожила их так, как жила последние годы: готовила завтраки, возила Полину на танцы, ходила на работу в свою бухгалтерию, стирала, гладила, варила борщ. Костя приходил в семь, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать. Обычная жизнь. Обычная тишина.
Только теперь Марина слышала в этой тишине что-то новое. Как будто за стеной работал механизм, который она раньше не замечала. Тиканье, которое всегда было, но которое она научилась не слышать.
Во вторник Костя задержался на полчаса. Позвонил, сказал, что пробки. Она ответила «хорошо» и повесила трубку. Проверила его геолокацию. Он был не на привычном маршруте, а на Ленинском проспекте. Недалеко от «Веранды».
В среду она нашла в корзине для белья его рубашку. Голубую, ту, которую она подарила на годовщину. Воротник пах одеколоном, который она ему не покупала. Что-то древесное, с нотой чего-то цитрусового. Марина понюхала, запомнила и бросила рубашку в стиральную машину.
В четверг вечером, когда Полина уснула, она села за компьютер. Открыла страницу Кости в социальной сети. Пролистала друзей. Триста сорок два человека. Из них женщин, которых Марина не знала, оказалось около тридцати. Она начала смотреть профили.
На двадцать седьмом профиле она остановилась.
Диана. Двадцать девять лет. Работает в рекламном агентстве. Фотографии: кофейни, выставки, кот породы мейн-кун. Ни одного совместного фото с Костей. Но на снимке двухнедельной давности, сделанном в каком-то ресторане, на заднем плане было видно кирпичную стену и деревянный стол. «Веранда».
И на безымянном пальце правой руки: кольцо с маленьким камнем. Марина видела такое же в ювелирном, когда они с Костей выбирали подарок его матери. Костя тогда сказал: «Симпатичное, но дорогое».
Видимо, потом передумал.
Марина закрыла ноутбук, пошла на кухню и поставила чайник. Руки были спокойные. Внутри тоже было спокойно, как бывает спокойно в центре чего-то большого. В центре урагана, говорят, тишина.
Чайник закипел. Она налила кипяток в кружку, положила пакетик, помешала. Чай она пить не стала. Просто сидела и смотрела, как пакетик окрашивает воду в тёмно-коричневый.
Итак. Диана. Двадцать девять. Рекламное агентство. Мейн-кун. Кольцо, которое, возможно, купил её муж.
Марина могла написать ей. Могла позвонить. Могла устроить сцену, которую потом пересказывали бы все общие знакомые. Но зачем? Что бы это изменило?
Она допила остывший чай и пошла спать. Костя уже храпел, повернувшись к стене. Марина легла на свою сторону кровати и закрыла глаза. Между ними, как всегда, было полметра матраса. Нейтральная полоса.
В пятницу утром она сказала Косте:
— Я забронировала столик в ресторане. На вечер.
— Серьёзно? В какой?
— «Веранда». Лена рекомендовала.
Он замер с кружкой на полпути ко рту. Совсем ненадолго, может, на секунду. Но Марина эту секунду увидела. Зрачки чуть расширились, челюсть напряглась.
— Отлично, сказал он и сделал глоток. Давно никуда не выбирались.
— Я тоже так подумала.
Полину она отвезла к своей маме. Нина Павловна, шестьдесят три года, сухая, маленькая, с острыми глазами и привычкой задавать вопросы, на которые не хочешь отвечать.
— Чего это вы вдруг в ресторан? Двенадцать лет никуда, и вдруг?
— Мам, иногда люди просто ходят в рестораны.
— Люди-то ходят. Вы нет.
Марина поцеловала Полину, которая уже доставала из рюкзака пластилин, и уехала.
Дома она надела чёрное платье, которое носила на корпоратив два года назад. Оно село чуть туже, чем тогда. Не критично, но она заметила. Накрасилась. Не сильно: тушь, помада, немного румян. Посмотрела в зеркало. Женщина в чёрном платье с тёмными кругами под глазами, которые тональный крем не до конца скрыл.
Нормально. Для того, что она задумала, внешность роли не играла.
Костя вышел из душа в семь. Надел ту самую голубую рубашку. Марина заметила, но ничего не сказала.
— Ты красивая, бросил он, проходя мимо неё в коридоре.
— Спасибо.
Они почти не разговаривали в машине. Играло радио, какая-то песня про любовь, и Марина подумала, что это было бы смешно, если бы не было так точно. Костя вёл уверенно, переключал передачи, смотрел на дорогу. Она смотрела на его руки. Большие, с короткими ногтями. Руки, которые она знала двенадцать лет. Руки, которые писали «Серёга авто» вместо «Диана».
Они припарковались у «Веранды» в 19:50. Костя открыл ей дверь. Он всегда это делал на людях. Марина зашла первой, он следом.
Внутри было именно так, как на фотографиях. Кирпичные стены, деревянные столы, свечи. Негромкая музыка, запах чего-то мясного с розмарином и тёплого хлеба. Администратор проводил их к угловому столику.
— На троих? уточнил он.
— Да, сказала Марина. Мы ждём ещё одного человека.
Костя повернулся к ней.
— Кого?
— Подожди. Увидишь.
Она улыбнулась. Костя улыбнулся в ответ, но его глаза не улыбались. В них мелькнуло что-то, что Марина раньше принимала за рассеянность, а теперь видела ясно: расчёт.
Они сделали заказ. Марина взяла салат и воду. Костя, то же просекко, что было в чеке. Он не задумался. Просто назвал. Официант кивнул, как кивают постоянным гостям.
Марина отломила кусочек хлеба. Хлеб был тёплый, с хрустящей коркой, и крошки посыпались на тёмную скатерть.
— Ты нервничаешь? спросила она.
— С чего бы?
— Не знаю. Показалось.
Он положил руку на стол. Не к ней. Просто положил.
В 20:15 дверь ресторана открылась. Марина сидела лицом к входу, это тоже было частью плана. Она увидела её сразу.
Диана была выше, чем казалась на фотографиях. Около ста семидесяти пяти, тонкая, с прямыми каштановыми волосами до плеч. Серое пальто, красная сумка. И то самое кольцо с камнем на безымянном пальце.
Она вошла, огляделась и замерла.
Потому что увидела Костю. И рядом с Костей, за тем самым угловым столиком, женщину в чёрном платье.
Марина подняла руку и помахала.
— Диана? Сюда.
Воздух стал плотным. Так бывает перед грозой, когда всё уже наэлектризовано, но молнии ещё нет.
Костя побледнел. Не весь, а полосами: сначала лоб, потом щёки. Нижняя губа дрогнула и тут же застыла.
— Марин, что это?
— Это Диана. Я пригласила.
Диана стояла в двух метрах от столика, сжимая ремень сумки. Костяшки побелели. Она смотрела то на него, то на Марину, и в этом взгляде было то, чего Марина не ожидала: не страх и не наглость. Растерянность. Настоящая, детская.
— Я не понимаю, сказала Диана тихо.
— Садитесь, пожалуйста. Я заказала вам тартар. Вы же любите тартар?
Тишина длилась пять секунд. Потом Диана села. Механически, как будто ноги решили за неё.
Костя откинулся на спинку стула. Марина видела, как он перебирает варианты: отрицать, злиться, уйти. Лицо менялось быстро, как слайды. Он остановился на спокойствии. Деланном, натянутом.
— Марина, давай не здесь.
— А где? Дома, где Полина? На кухне, где я борщ варю?
— Я имею в виду…
— Я знаю, что ты имеешь в виду. Ты имеешь в виду, что не хочешь, чтобы я знала. Но я знаю. Уже неделю знаю.
Она достала из сумки чек. Развернула, положила на стол между двумя приборами.
— «Спасибо за вечер, К.» И сердечко. Красиво.
Диана смотрела на чек и молчала. Костя смотрела на Марину.
— Это не то, что ты думаешь, сказал он.
Марина почти засмеялась. Почти.
— Костя. Два бокала просекко, тирамису на двоих, женский почерк с сердечком и звонок «Серёге авто», который отвечает женским голосом. Давай ты не будешь говорить «это не то, что ты думаешь». Давай хотя бы это ты мне не скажешь.
Он сглотнул. Кадык дёрнулся, как будто застрял.
Диана подняла глаза.
— Он мне сказал, что вы в разводе.
Марина повернулась к ней. Медленно, без злости. Злость была раньше, во вторник, когда она нюхала воротник рубашки. Сейчас злости не осталось. Осталось что-то другое, тяжёлое и точное, как камень в кармане.
— В разводе?
— Да. Сказал, что уже полгода живёте раздельно, но оформляете документы.
Марина посмотрела на Костю. Он не отвёл глаза, но в них не было ничего. Ни стыда, ни раскаяния. Пустота.
— Документы оформляем, повторила Марина. Значит, когда я вчера гладила тебе эту рубашку, мы были в процессе развода?
— Марина…
— А когда я в воскресенье варила борщ и ты ел добавку, мы тоже были в разводе? А когда ты спишь в нашей кровати каждую ночь? А когда Полина подбежала к тебе утром и обняла за шею? Это всё происходит в разводе?
Голос не сорвался. Она контролировала каждое слово. Но стакан воды, который она взяла со стола, дрожал. Еле заметно, мелкой рябью по поверхности.
Диана встала.
— Мне нужно уйти.
— Нет. Марина сказала это так спокойно, что Диана снова села. Вы не уйдёте. Вы обе будете сидеть здесь и слушать. Потому что я двенадцать лет слушала тишину, а теперь ваша очередь послушать меня.
Официант появился с просекко и салатом. Поставил, задержался на секунду, почувствовал что-то, ушёл быстрее обычного.
Марина не притронулась к еде.
— Костя, я не буду кричать. Не буду бить посуду. Не буду плакать. Я просто расскажу тебе, как выглядят эти двенадцать лет с моей стороны.
Он молчал.
— Я встаю в шесть. Готовлю завтрак. Бужу Полину. Одеваю её, заплетаю, кормлю. Отвожу в школу. Еду на работу. Восемь часов цифры, отчёты, декларации. Еду обратно. Забираю Полину. Готовлю ужин. Проверяю уроки. Стираю. Глажу. Мою полы. Ложусь. Утром сначала. Каждый день. Двенадцать лет.
Она сделала паузу.
— А ты в это время пьёшь просекко с Дианой и рассказываешь ей, что мы в разводе.
Костя потёр лоб. Жест, который она знала: так он делал, когда не мог найти отговорку.
— Я не хотел, чтобы так вышло.
— А как ты хотел? Чтобы я не нашла? Чтобы так и продолжалось: дома жена с борщом, а по пятницам Диана с тирамису?
Он не ответил.
Диана сидела очень прямо, как будто проглотила линейку. Пальцы лежали на краю стола, и Марина заметила, что лак на мизинце облупился. Маленькая деталь. Почему-то от неё стало больно.
Эта девочка, двадцати девяти лет, с мейн-куном и облупившимся лаком, не была врагом. Она была такой же дурой, какой Марина была в двадцать шесть, когда Костя рассказывал ей, как его первая жена «не понимала». Первой жены не было. Он это потом признал. Но тогда, в двадцать шесть, Марина верила.
— Диана, вы давно встречаетесь?
Она ответила не сразу.
— Четыре месяца.
— Четыре, повторила Марина. С ноября, значит.
В ноябре Костя начал ходить в спортзал. Марина радовалась: наконец-то следит за собой. Она даже купила ему новые кроссовки. Серые, с оранжевой полоской.
— Он вас любит?
Диана растерянно посмотрела на Костю. Тот молчал.
— Он мне говорил, что да, сказала она. Но сейчас я не уверена, что хоть что-то из того, что он говорил, было правдой.
Марина кивнула. Вот здесь, в этом месте, они с Дианой были по одну сторону. Обе обманутые. Только Марина обманывалась двенадцать лет, а Диана четыре месяца.
Костя наконец заговорил. Голос был ровный, как будто он отвечал на совещании.
— Марин, я понимаю, что ты злишься. Но это не повод устраивать спектакль в ресторане. Это наше личное дело, мы могли обсудить дома.
— Наше? Вот сейчас за этим столом сидят трое. Чьё это «наше»? Моё и твоё? Или твоё и Дианино?
Он дёрнул щекой.
— Я не собираюсь оправдываться при посторонних.
— Посторонних? Ты с этой «посторонней» пьёшь просекко четыре месяца.
Марина повернулась к Диане.
— Он всегда так делает. Когда ему нечего сказать, он переводит разговор на форму. Не «я виноват», а «не при людях». Не «прости», а «ты неправильно выбрала момент». Двенадцать лет одна и та же тактика.
Диана прикусила нижнюю губу.
— Я не знала, что вы не в разводе. Правда.
— Я вам верю.
Костя ударил ладонью по столу. Несильно, но бокал с просекко качнулся, и несколько капель пролились на скатерть.
— Хватит. Поехали домой.
— Нет, Костя. Не хватит. Я ещё не закончила.
Она достала из сумки конверт. Обычный белый конверт, из тех, что продают на почте.
— Здесь заявление на развод. Два экземпляра. Я заполнила вчера.
Костя уставился на конверт так, будто она достала пистолет.
— Ты шутишь.
— Я двенадцать лет не шучу. Почему бы мне начинать сейчас?
Она положила конверт на стол рядом с чеком. Два документа: один про ресторан, другой про жизнь. Оба бумажные, оба помещаются в карман.
— Квартира, продолжала она. Ипотека оформлена на двоих, но основные платежи шли с моей зарплаты, потому что ты «между проектами» был полтора года. Я это докажу. Полина остаётся со мной, тут, думаю, вопросов нет.
Он слушал. Лицо стало серым, как стены «Веранды».
— Алименты по закону: двадцать пять процентов от дохода на одного ребёнка. Полине девять, значит, ещё девять лет.
— Марина, может, не надо при…
— При ком? При Диане? Она и так всё поняла. Правда, Диана?
Та кивнула. Глаза были мокрые, но слёзы не текли. Держалась.
Марина откинулась на спинке стула. Свеча на столе горела ровно, и воск оплывал одинаково со всех сторон, образуя правильную лужицу. Она смотрела на воск и думала о том, что двенадцать лет назад, на их свадьбе, тоже были свечи. Тонкие, белые, в серебряных подсвечниках. Мама сказала: «Свечи на свадьбе, значит, жизнь будет светлой». Мама ошиблась.
Официант издалека поймал её взгляд. Она кивнула.
— Счёт, пожалуйста.
Костя поднял руку.
— Я заплачу.
— Нет, сказала Марина. Я приглашала. Я плачу.
Она достала карту. Терминал пикнул. Чек выполз из аппарата, длинный, с перечислением блюд. Марина аккуратно сложила его и убрала в сумку. Рядом с конвертом.
— Зачем тебе чек? спросил Костя.
— На память.
Он не понял иронии. Или понял, но не показал.
Они вышли из ресторана порознь. Сначала Диана, быстрым шагом, не оглядываясь, красная сумка стучала по бедру. Потом Костя, который курил у входа и не мог попасть зажигалкой по сигарете. Потом Марина.
Ночь была тёплой для апреля. Пахло мокрым асфальтом и чем-то цветочным из соседнего магазина, где на витрине стояли вёдра с тюльпанами.
Марина села на скамейку у остановки. Не потому что ждала автобус. Просто ноги вдруг стали тяжёлыми. Как будто всё, что она держала внутри последнюю неделю, опустилось вниз, в ступни, в каблуки чёрных туфель.
Телефон зазвонил. Мама.
— Полина уснула. Как ресторан?
— Вкусно.
— А Костя как?
— Нормально.
Пауза.
— Мариш, у тебя голос какой-то…
— Устала, мам. Завтра заеду за Полиной.
Она положила трубку и запрокинула голову. Небо было рыжим от городской подсветки, ни одной звезды. На дереве напротив сидела ворона и смотрела на неё одним глазом, повернув голову набок.
Костя подошёл через пять минут. Встал рядом, не сел.
— Ты серьёзно? Развод?
— Серьёзно.
— Из-за четырёх месяцев?
— Нет, Костя. Из-за двенадцати лет.
Он молчал. Она видела, как он сжимает и разжимает правую руку, и знала, что в левом кармане у него лежат ключи от машины, которые он сейчас начнёт перебирать. Через три секунды он их достал.
— Я не подпишу, сказал он.
— Подпишешь. Не сейчас, так через полгода. Суд всё равно разведёт.
— Ты хочешь разрушить семью из-за одного чека?
Марина встала со скамейки. Каблуки стукнули о бордюр.
— Семья разрушилась не из-за чека, Костя. Она разрушилась, когда ты записал её номер как «Серёга авто» и решил, что я не замечу. Она разрушилась, когда ты начал брызгать чужим одеколоном и возвращаться домой с глазами, в которых ничего нет. Чек я просто нашла.
Он стоял, перебирая ключи.
— Отвези меня домой, попросила она. В последний раз.
В машине снова играло радио. Та же станция, другая песня. Марина смотрела в окно и думала не о Косте. Думала о Полине. Как ей сказать. Какими словами. «Папа будет жить отдельно» или «мы с папой решили»? Нет. Она не будет говорить «мы решили». Это решила она, и врать дочери она не станет.
И о Диане думала тоже. Не со злостью. С чем-то похожим на жалость, хотя Марина не любила это слово. Девочка с облупившимся лаком и мейн-куном. Она поверила мужчине, который врал ей с первого дня. Через полгода найдёт другого. А может, и нет.
Машина остановилась у подъезда. Костя заглушил двигатель.
— Я не хочу так, сказал он.
— Я тоже не хотела. Двенадцать лет не хотела.
— Мы можем поговорить.
— Мы поговорили. Сегодня за ужином. На троих.
Она открыла дверцу. Ночной воздух пах землёй и первыми почками. Где-то далеко гудел поезд.
— Спокойной ночи, Костя.
Он не ответил.
Марина поднялась на четвёртый этаж. Лифт не работал со вторника, и она шла пешком, считая ступеньки. Семьдесят две. Как всегда.
Открыла дверь. В квартире было темно и тихо. Пахло борщом, который она вчера варила, и стиральным порошком из ванной. Привычный запах. Запах двенадцати лет.
Она разулась, прошла на кухню и включила свет. На столе стояла солонка, которой она утром придавила чек. Чек она забрала, а солонка осталась. Белая, керамическая, с маленьким сколом на краю. Они купили её на рынке в Анапе, на том самом отпуске, где Костя обгорел.
Марина взяла солонку, повертела в руках. Поставила обратно.
Потом открыла шкаф, достала стакан и налила воды из-под крана. Выпила до дна. Вода была холодная и невкусная, с привкусом хлорки.
Телефон на столе загорелся. Сообщение от незнакомого номера: «Это Диана. Марина, простите меня. Я правда не знала».
Марина прочитала. Не ответила. Положила телефон экраном вниз.
За окном ворона всё ещё сидела на дереве. Или другая. В темноте не разобрать.
Она пошла в спальню, сняла чёрное платье, повесила на плечики. Надела футболку и легла. Кровать была широкая, и без Кости в ней было пусто и одновременно просторно. Как будто комната стала больше.
Звонок домофона раздался в полночь. Она не встала. Потом загудел телефон: Костя.
— Открой.
— Ключи у тебя.
— Я думал, ты заблокировала.
Она не заблокировала. Он вошёл, разулся в коридоре, прошёл в комнату и лёг с краю. Не раздеваясь, в той же голубой рубашке.
Они лежали в темноте, и каждый слышал, как дышит другой.
— Марин.
— Что?
— Я не знаю, что сказать.
— Тогда не говори.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей выла собака.
Марина закрыла глаза.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, подпишет ли он заявление, как отреагирует Полина, что скажет мама. Не знала, будет ли она плакать утром, когда начнёт собирать его вещи, или будет так же спокойна, как сейчас.
Одно она знала точно: солонку из Анапы она выбросит.
Наутро она проснулась первой. Шесть тринадцать. Костя спал на самом краю кровати, свесив руку. Голубая рубашка смялась.
Марина встала, прошла на кухню и поставила чайник. Привычка. Руки делают, голова ещё спит.
Солонка стояла на столе. Белая, с маленьким сколом.
Она взяла её, подошла к мусорному ведру. Постояла. Потом открыла крышку и опустила солонку на дно. Та стукнула о пластик.
Чайник закипел.
Марина налила воду в кружку. В свою. Его кружку она не достала.
За окном начинался апрель. Во дворе мальчишка снова гонял мяч, хотя было рано и мяч стучал о гараж глухо, как сердце за стеной.
Она села за стол, обхватила кружку обеими руками и сделала первый глоток.
Крышка ведра была закрыта.
Впереди был целый день.
Самый худший день