Галина готовилась к шестидесятилетию месяц. Накрыла стол, испекла пирог, позвала родню. А сватья Тамара приехала с тортом в руках и документами в сумке. И объявила при всех, что дача теперь принадлежит ей.
Галина поправила скатерть в третий раз за последние двадцать минут. Складка у края всё равно топорщилась, и это почему-то казалось важнее всего остального.
Шестьдесят лет. Круглая дата, как говорила мать, это когда уже не отвертишься от гостей. Галина и не отверчивалась. Она готовилась целый месяц: выскоблила полы на веранде, отмыла окна до скрипа, пересадила бархатцы вдоль дорожки. Дача пахла свежей краской и укропом с грядки.
На столе стояло всё, что она умела лучше всего: холодец с хреном, селёдка под шубой в большой овальной тарелке с отбитым краем, пирог с капустой на бабушкином противне. Двенадцать тарелок. Двенадцать вилок. Она считала дважды.
— Мам, хватит уже суетиться, — сказал Лёша из дверного проёма.
Он стоял, привалившись к косяку, в той самой клетчатой рубашке, которую Галина подарила ему на прошлый Новый год. Рубашка была великовата в плечах, но он носил, не жаловался. Тридцать четыре года, а привычка прислоняться к дверям осталась с детства.
— Я не суечусь. Я проверяю.
— Ты проверяешь четвёртый раз.
Галина промолчала. Провела ладонью по скатерти, разглаживая складку, которая всё равно вернётся. За окном качались яблони, тяжёлые от незрелых плодов. Август только начинался, и яблоки ещё были зелёные, твёрдые, кислые на вкус.
Первыми приехали сестра Нина с мужем. Нина привезла георгины из своего палисадника, завёрнутые в мокрую газету, и бутылку домашней наливки.
— Галка, ты молодец, — Нина обняла её, прижав к себе вместе с георгинами. Стебли кольнули Галину в шею. — Шестьдесят, а выглядишь на полтинник.
— Врёшь.
— Вру. Но совсем чуть-чуть.
Они засмеялись. Нинин муж Борис прошёл мимо них на веранду, поздоровался кивком и сразу сел к столу. Борис был немногословный, ростом 176 сантиметров, с крупными руками и привычкой складывать их на коленях, как школьник за партой.
Потом подъехала подруга Зоя. За ней соседка Валентина с внуком. Внук побежал в сад, Валентина осталась на крыльце, обмахиваясь газетой.
Галина ждала ещё двоих. Сына Лёшу она уже видела. А вот его жена Кристина обещала приехать вместе со своей матерью.
Со сватьей Тамарой.
Галина ничего не имела против Тамары. По крайней мере, так она себе говорила последние восемь лет, с тех пор как Лёша женился. Тамара была женщиной заметной: высокая, 174 сантиметра, с короткой стрижкой, покрашенной в медный цвет, и голосом, который слышно через две комнаты. Она работала бухгалтером на мебельной фабрике и привыкла, что цифры не врут. Люди врут, а цифры нет.
— Мам, они подъезжают, — Лёша показал телефон.
Галина кивнула и пошла на кухню. Нужно было достать пирог.
Тамара вошла первой. Кристина шла следом, несла пакеты. Тамара несла торт.
Торт был огромный. Белый, с кремовыми розами и надписью «60 лет» золотыми буквами. Коробка едва помещалась в руках.
— Галина Петровна, с юбилеем! — Тамара поставила коробку на стол и обняла Галину.
От неё пахло сладкими духами и чем-то ещё, чем-то деловым, бумажным, как в канцелярии.
— Спасибо, Тамара.
— Я старалась. На заказ делали, три дня ждала.
Галина посмотрела на торт. Розы были ровные, одинаковые, как по линейке. Красиво. Но Галина уже испекла свой пирог с капустой, и на столе ему было самое место.
— Красивый торт, — сказала Нина из-за стола.
— Четыре килограмма, — уточнила Тамара. — Сливочный крем, бисквит на сгущёнке.
Она сказала это так, как говорят цену квартиры. С весом.
Кристина тем временем расставляла пакеты в прихожей. Ей было тридцать, невысокая, 162 сантиметра, с тонкими запястьями и привычкой смотреть в пол, когда мать говорила.
— Садитесь, садитесь, — Галина показала на стулья. — Всё готово, сейчас начнём.
Гости расселись. Борис разлил наливку. Нина подвинула салатницу ближе к центру. Зоя что-то рассказывала про своего кота, который съел рассаду.
Галина обвела взглядом стол. Все свои. Дача, которую они с покойным мужем Витей строили двадцать лет, стояла вокруг них, как живое существо: скрипели половицы, за стеной шумел старый холодильник, и пахло пирогом, укропом и летом.
Она подняла стакан с наливкой.
— Спасибо, что приехали. Мне шестьдесят, и я хочу сказать только одно: эта дача, этот стол и вы все за ним, для меня это больше, чем праздник. Это жизнь.
Нина заморгала часто. Борис кашлянул. Лёша улыбнулся.
Тамара тоже подняла стакан, но смотрела не на Галину. Она смотрела на стены, на потолок, на окна. Как будто считала.
Первые два часа прошли хорошо. Гости ели, говорили, смеялись. Валентинин внук прибежал из сада с зелёным яблоком и откусил от него прямо при всех, скривился, выплюнул в ладонь.
— Кислое! — объявил он.
— Не дозрело ещё, — Галина потрепала его по голове. — Через месяц будут сладкие.
Тамара сидела рядом с Кристиной и ела салат аккуратно, подбирая каждый кусочек. Она мало пила, почти не смеялась и дважды выходила на крыльцо с телефоном.
Галина это заметила, но не придала значения. Люди разные. Кто-то веселится за столом, а кто-то на крыльце.
К семи часам солнце ушло за яблони, и на веранде стало прохладнее. Нина накинула кофту. Зоя сказала, что ей пора ехать, но осталась ещё на полчаса. Борис задремал в кресле-качалке на веранде.
Галина пошла на кухню резать торт Тамары. Достала большой нож, тот самый, с деревянной ручкой, который Витя точил каждую осень.
И тут на кухню вошла Тамара.
— Галина Петровна, нам надо поговорить.
Голос был другой. Не праздничный, не гостевой. Деловой. Тот самый бухгалтерский голос, которым она, наверное, разговаривала с поставщиками.
Галина положила нож на стол.
— Слушаю.
— Я думала подождать, но раз уж все собрались. Пусть при всех.
Тамара достала из сумки папку. Не подарок. Не открытку. Папку. Синюю, с завязками.
Галина посмотрела на папку и почувствовала, как пальцы похолодели. Она убрала руки со стола, спрятала их на коленях.
— Пойдёмте к гостям, — сказала Тамара. — Я хочу, чтобы все слышали.
Они вернулись на веранду. Тамара встала у торца стола, положила папку перед собой и развязала тесёмки.
Зоя перестала жевать. Нина оглянулась на Бориса, который проснулся от скрипа стула. Лёша поставил стакан и посмотрел на мать.
Кристина смотрела в пол.
— Я не хотела портить праздник, — начала Тамара. — Но некоторые вещи нужно решать, пока все вместе.
Она достала из папки листок.
— Я говорю про эту дачу.
Тишина упала на веранду, как занавеска. Холодильник за стеной загудел громче.
— Что с дачей? — спросила Нина.
— Дача по документам принадлежит Лёше. Он единственный наследник Виктора. Верно?
Галина кивнула. Медленно. Она знала, что дача оформлена на сына. Витя сделал это ещё при жизни, в 2019 году, чтобы избежать проблем с наследством. Галине он сказал тогда: «Так проще, Галь. Для тебя ничего не изменится. Это наша дача».
И она поверила. Потому что за тридцать лет совместной жизни привыкла ему верить.
— Лёша мой зять, — продолжала Тамара. — Кристина его жена. У них совместно нажитое имущество.
— Тамара Ивановна, — Лёша встал. — Может, не здесь?
— Здесь. Именно здесь.
Она положила листок на стол. Галина увидела печать, подпись, номер.
— Я предлагаю переоформить половину дачи на Кристину. Официально. Потому что по закону она имеет право.
Галина не шевельнулась. Она сидела и смотрела на тот листок, как будто это не бумага, а трещина в полу, которая расползается и расползается.
Нина встала.
— Тамара, ты что, серьёзно? На юбилее?
— А когда? Я полгода пытаюсь поговорить. Лёша увиливает. Галина Петровна не берёт трубку. Когда ещё все соберутся?
— Я трубку всегда беру, — сказала Галина тихо.
— Не всегда.
Кристина подняла голову. Посмотрела на мужа. Лёша стоял, сжав кулаки, и вены на шее обозначились отчётливо.
— Мама, прекрати, — сказала Кристина.
— Я не прекращу. Это ваши права. Ты молчишь, а я не буду.
Галина встала из-за стола, вышла в сад и дошла до яблони у забора. Той самой, которую они с Витей посадили в первый год. Ствол был корявый, шершавый на ощупь. Она положила на него ладонь.
Воздух пах скошенной травой и остывающей землёй. Где-то в соседнем дворе лаяла собака. Мерно, без злости, просто потому что вечер.
Внутри у Галины было пусто. Не больно, не обидно, а именно пусто, как в доме, из которого вынесли всю мебель.
Она стояла так минуты три. Может, пять.
Потом за спиной скрипнула калитка.
— Мам.
Лёша подошёл, встал рядом. Руки в карманах. Смотрел на ту же яблоню.
— Я не знал, что она привезёт документы.
— Знал, что она готовит?
— Она говорила. Я думал, болтовня.
Галина убрала руку с дерева. Кора оставила отпечаток на ладони, красноватый, глубокий.
— Лёш. Эту дачу папа строил своими руками. Вон тот сарай, он его переделывал трижды, потому что крыша текла. Веранду мы достраивали, когда тебе было семь. Ты таскал доски и говорил, что будешь строителем.
— Я помню.
— Тогда объясни мне. Зачем твоя тёща хочет половину?
Лёша молчал. Галина видела, как он сглотнул. Кадык дёрнулся.
— Кристина ни при чём, — сказал он наконец. — Это Тамара Ивановна. Она считает, что раз мы женаты, Кристина должна быть защищена.
— Защищена от чего?
— От того, что ты можешь продать дачу и не дать нам ничего.
Галина повернулась к нему.
— Я? Продать?
— Я ей объяснял. Она не слушает.
— А ты?
— Что я?
— Ты слушаешь?
Он не ответил. И Галина поняла то, что подозревала последние полгода. Лёша не стоял на её стороне. Он стоял посередине. А посередине, как говорил Витя, стоят только те, кто боится выбрать.
На веранду Галина вернулась одна. Лёша остался у яблони.
Тамара сидела на прежнем месте. Папка лежала открытой. Нина стояла у окна со скрещёнными руками. Борис снова сидел, но уже не дремал.
Валентина увела внука домой. Зоя ушла тоже, тихо, через калитку, не прощаясь.
Галина села. Налила себе воды из кувшина. Вода была тёплая, с привкусом металла.
— Тамара Ивановна, — начала она. Голос был ровный, как линия на кардиограмме. — Я вас выслушала. Теперь послушайте вы.
— Слушаю.
— Эта дача стоит на земле, которую мы с мужем купили в 1998 году. За неё Витя работал две смены на заводе четыре года. У меня есть все документы: договор купли-продажи участка, расписки за стройматериалы, квитанции. Дача оформлена на Лёшу, это правда. Но Лёша мой сын, и он знает, что это наш общий дом.
Тамара открыла рот.
— Я не закончила.
Тамара закрыла рот.
— Вы привезли торт, и это было красиво. Вы привезли документы, и это было некрасиво. Вы сделали это при моих гостях, в мой день рождения, в моём доме. И я хочу, чтобы вы это запомнили: в моём доме.
Галина сделала паузу. Отпила воды. Металлический привкус остался на языке.
— Кристина имеет право на совместно нажитое имущество с Лёшей. Дача не совместно нажитая. Она подарена Лёше его отцом до брака. У меня есть договор дарения от 2019 года. Кристина тогда ещё не была Лёшиной женой.
Тамара побледнела. Не сильно, но Галина заметила, как кожа на скулах стянулась.
— Я проверяла, — сказала Тамара. — Там есть нюансы.
— Нюансы пусть проверяет юрист. Но не на моём юбилее.
Нина выдохнула. Галина слышала этот выдох физически: короткий, резкий, как будто сестра задержала дыхание на последние десять минут.
Кристина вышла на веранду из кухни. Галина не заметила, когда та ушла.
— Галина Петровна, — сказала она. Голос тихий, но отчётливый. — Я не просила маму этого делать.
Все посмотрели на неё.
— Я знаю, что дача ваша. В смысле, вашей семьи. Мне не нужна половина. Мне не нужна бумага.
Тамара повернулась к дочери.
— Кристина.
— Мама, хватит.
— Я забочусь о тебе.
— Ты заботишься о себе. Ты хочешь контроль. Как всегда.
Тамара моргнула. Быстро, несколько раз, как будто в глаз что-то попало. Галина видела, как её пальцы на папке сжались, побелели костяшки.
— Это неправда, — сказала Тамара.
— Правда. Ты мне три месяца твердила: потребуй, потребуй. А я не хочу требовать. Лёша мой муж, а не инвестиционный проект.
Лёша появился в дверях. Остановился, оценивая обстановку.
— Что происходит?
— Твоя жена бунтует, — сказала Тамара.
— Твоя жена говорит правду, — поправила Кристина.
Она повернулась к Галине.
— Простите. За всё это. За торт тоже. Вы испекли свой пирог, а мама привезла четырёхкилограммовый торт, как будто ваш пирог недостаточно хорош. Я знаю, как это выглядит.
Галина смотрела на невестку. Восемь лет они жили рядом, и Галина думала, что знает её. Тихая. Послушная. Мамина дочка.
А оказалось, нет.
— Садись, Кристина, — сказала Галина. — Пирог ещё тёплый.
Тамара уехала через полчаса. Вызвала такси, собрала сумку, завязала папку обратно.
У калитки она остановилась.
— Галина Петровна.
— Да.
— Я не хотела обидеть.
Галина стояла на крыльце, держась за перила. Доски под ногами были тёплые от дневного солнца, хотя уже темнело.
— Тамара Ивановна. Вы хотели забрать то, что вам не принадлежит. И назвали это заботой. Обижать вы тоже не хотели, верю. Но так получилось.
Тамара сжала губы, кивнула, села в машину. Жёлтое такси выехало за ворота. Пыль поднялась и осела.
Галина стояла ещё минуту. Слушала, как затихает мотор. Потом развернулась и пошла обратно.
На веранде остались Нина, Борис, Лёша и Кристина. Торт так и стоял нерезанным.
— Будем резать или нет? — спросила Нина.
— Будем, — сказала Галина. — Торт ни в чём не виноват.
Она взяла нож. Тот самый, с деревянной ручкой. Разрезала первый кусок. Крем был действительно хорошим, сливочным, нежным. Розочки рассыпались под лезвием.
— Вкусный, — сказал Борис. Первое его слово за весь вечер, кроме «здравствуйте».
Лёша сидел рядом с Кристиной. Она положила руку на стол, и он накрыл её своей. Не демонстративно. Просто накрыл.
Галина это видела. И что-то внутри, какой-то узел, который затянулся за последние часы, начал ослабевать. Не развязался полностью. Но чуть-чуть отпустил.
— Лёш, — позвала она.
— Да, мам.
— Завтра поедем к юристу. Я хочу оформить завещание. На дачу, на всё. Чтобы было ясно.
— Мам, не надо сейчас.
— Надо. Именно сейчас. Потому что «потом» иногда не наступает. Папа знал это лучше всех.
Лёша замолчал. Кристина сжала его руку.
Нина уезжала последней. Борис уже сидел в машине, а она задержалась у крыльца.
— Галка.
— Что?
— Ты молодец.
— Я не молодец. Я просто знала, что ответить.
— Нет. Ты молодец, потому что не закричала. Я бы закричала.
— Я хотела.
Нина обняла сестру. Крепко, как в детстве, когда Галина падала с велосипеда и Нина тащила её домой на себе.
— С днём рождения, сестрёнка.
— Спасибо.
Машина уехала. Двор опустел. Лёша и Кристина мыли посуду на кухне, и Галина слышала, как звякают тарелки и льётся вода.
Она села на крыльцо. Ступенька была шершавая, тёплая, с трещиной посередине, которую Витя собирался заделать и не успел.
Сумерки загустели. Яблони стали тёмными силуэтами. Из-за забора доносился лай соседской собаки, теперь уже сонный, вялый.
В кармане фартука лежал телефон. Ни одного сообщения от Тамары.
Галина и не ждала.
Наутро она проснулась рано. Пять часов. За окном серое небо, роса на траве, и первая птица ещё не пела.
Она надела халат, вышла на веранду. Стол уже был чистым. Кристина вчера убрала всё до последней крошки, молча, не спрашивая.
Галина включила чайник. Старый, с накипью, который свистел на одной ноте, как простуженная дудка.
Пока вода грелась, она достала из шкафа папку. Не Тамарину. Свою. Коричневую, с резинкой.
Внутри лежали все документы: договор на землю, расписки, дарственная, план участка, квитанции за свет и воду за двадцать лет. Витя хранил всё. Он вообще хранил всё: чеки, гарантийные талоны, билеты на электричку.
Она перебирала бумаги медленно, как фотографии. Каждая была связана с чем-то. Расписка за кирпич, август 2002. Они тогда выкладывали печку втроём: Витя, Лёша и сосед дядя Гриша, который потом переехал в Тулу. Квитанция за электричество, декабрь 2015. Они приезжали на дачу зимой, топили печку, и Витя говорил, что зимняя дача честнее летней, потому что без красивости.
Чайник засвистел.
Галина закрыла папку, налила кипяток в кружку. Кружка была белая, с облупленной ручкой. Витина.
Она пила чай стоя, у окна. Смотрела на сад. Яблоня у забора стояла в утреннем свете, и на одной из нижних веток она заметила первое жёлтое яблоко. Вчера его не было.
А сегодня есть.
Лёша спустился в семь. Кристина чуть позже, в четверть восьмого. Оба заспанные, оба тихие.
Галина поставила на стол завтрак: хлеб, масло, варенье из прошлогодней вишни, яйца вкрутую.
— Мам, я насчёт юриста, — начал Лёша.
— Я уже записалась. На среду.
— Я поеду с тобой.
— Хорошо.
Он помолчал. Мазал хлеб маслом, долго, сосредоточенно, как будто от этого зависело что-то важное.
— Мам. Я должен был её остановить вчера. Тамару Ивановну. Я знал, что она готовит что-то. И не остановил.
Галина поставила чашку на стол.
— Почему?
— Боялся скандала.
— Скандал всё равно случился.
— Я знаю.
Кристина сидела молча, держа кружку обеими руками. Чай остывал, пар уже не поднимался.
— Лёша, — сказала Галина. — Ты взрослый человек. У тебя жена, семья. Я не буду говорить тебе, что делать. Но я скажу одну вещь, и ты её запомни.
Он поднял глаза.
— Папа никогда не стоял посередине. Он всегда выбирал. Иногда неправильно, но выбирал. И я его за это уважала больше, чем за что-либо ещё.
Лёша отложил нож. Хлеб остался недомазанным.
— Я понял, мам.
— Не надо понимать. Надо делать.
Кристина посмотрела на мужа. Потом на Галину. И едва заметно кивнула.
К обеду позвонила Тамара. Не Галине. Кристине.
Кристина вышла на крыльцо с телефоном. Галина стояла у грядки, подвязывала помидоры, и слышала обрывки.
— Нет, мама… Я не буду… Потому что это неправильно… Нет, не перезвоню.
Кристина вернулась в дом. Лицо было спокойное, но руки чуть дрожали, когда она клала телефон на стол. Галина это заметила, потому что стояла у окна и видела, как тонкие пальцы невестки скользнули по экрану и сжались.
— Всё в порядке? — спросила Галина.
— Она обижена. Говорит, я её предала.
— А ты как считаешь?
— Я считаю, что она привыкла решать за меня. И вчера я первый раз сказала «нет».
Галина подвинула к ней тарелку с помидорами, только что с грядки, тёплыми, с землёй на боках.
— Первый раз самый трудный.
— Вы так говорите, как будто были на моём месте.
— Была. Моя свекровь, Витина мама, тоже умела решать за всех. Двадцать лет ушло, прежде чем я научилась говорить «нет».
Кристина взяла помидор, повертела в руках.
— Двадцать лет, это долго.
— Долго. Не повторяй мою ошибку.
Вечером они сидели втроём на веранде. Лёша починил ступеньку, ту самую, с трещиной. Не идеально. Доска чуть выступала. Но трещины больше не было.
Галина смотрела на сад. Закат был рыжий, тяжёлый, с полосами облаков, похожих на рыбьи кости.
— Мам, — позвал Лёша.
— Что?
— С днём рождения. Нормальный. Без документов.
Она усмехнулась.
— Знаешь, что мне сказала Нина? Что я молодец, потому что не закричала.
— А ты хотела?
— Хотела.
— И я.
Они помолчали. Кристина сидела на ступеньке, обхватив колени. Босые ноги на тёплом дереве.
— Галина Петровна, — сказала она.
— Да?
— Можно, я буду приезжать сюда? Просто так. Без повода.
— Можно.
— И варенье варить. Я умею, мне бабушка показывала.
— Вишня будет через две недели.
Кристина улыбнулась. Первый раз за два дня.
В среду они поехали к юристу. Галина, Лёша и Кристина. Втроём.
Юрист, мужчина лет сорока пяти с усами и привычкой барабанить пальцами по столу, посмотрел документы и сказал то, что Галина и так знала: дача подарена Лёше до брака, это не совместно нажитое имущество. Тамарины требования юридической силы не имеют.
— Но, — добавил он, — если вы хотите обезопасить себя, можно составить завещание. Чтобы после вас дача осталась за сыном без вопросов.
Галина кивнула.
— За сыном и за невесткой.
Лёша посмотрел на мать.
— Мам?
— Кристина сказала вчера, что хочет варить варенье. Для варенья нужна дача.
Юрист не улыбнулся. Но перестал барабанить.
Домой ехали молча. Не тяжёлым молчанием, а тем, когда слова не нужны. Электричка покачивалась, за окном мелькали дачные посёлки, заборы, теплицы. Кристина уснула, положив голову Лёше на плечо. Он сидел неподвижно, боясь пошевелиться.
Галина смотрела в окно. В стекле отражалось её лицо. Шестьдесят лет, морщины у глаз, седая прядь у виска, которую она перестала закрашивать два года назад.
Она подумала о Тамаре. Не со злостью. С усталостью. Тамара не была злым человеком. Она была человеком, который привык считать: людей, деньги, квадратные метры, шансы. И когда увидела дачу, посчитала её тоже. Галина это понимала. Понимание не отменяло обиды, но делало её тише.
Электричка остановилась на полустанке. В вагон вошла женщина с ведром яблок. Яблоки были зелёные, крупные, мокрые, как будто только из-под дождя.
Галина улыбнулась.
Ещё не дозрели.
Через неделю Тамара позвонила. На этот раз Галине.
Галина стояла на кухне в городской квартире и лепила пельмени. Тесто прилипало к пальцам, мука сыпалась на пол.
— Галина Петровна.
— Слушаю, Тамара Ивановна.
— Я хочу извиниться.
Пауза. Галина прижала телефон плечом и продолжила раскатывать тесто.
— За то, что на юбилее. За папку. За всё.
— Принимаю.
— Кристина со мной не разговаривает.
— Это между вами.
— Я знаю. Но мне… мне нехорошо.
Голос Тамары был другой. Не бухгалтерский. Не деловой. Треснувший, как штукатурка на старом потолке.
— Тамара Ивановна. Я вас услышала. Извинения принимаю. Но дача моя. Была, есть и будет. И точка.
— Я поняла.
— Хорошо.
Тамара помолчала. Галина слышала, как та дышит в трубку.
— Галина Петровна, а вишня когда поспеет?
Галина убрала телефон от уха, посмотрела на экран, как будто аппарат мог объяснить ей этот вопрос. Потом вернула к уху.
— Через неделю. Может, десять дней.
— Кристина говорила, вы варенье будете варить.
— Будем.
— Я могу приехать помочь? Я хорошо закатываю. Крышки ни разу не вздувались.
Галина стояла с телефоном у уха и раскатанным тестом под руками. Мука на полу. Пельмени на доске, кривые, потому что лепила одной рукой.
Она думала секунд десять. Может, пятнадцать.
— Приезжайте. Но банки свои везите. У меня не хватает.
Галина положила трубку. Долепила последний пельмень. Кривой, как все остальные.
За окном шёл дождь. Августовский, тёплый, короткий. По стеклу ползли капли, сливаясь и разбегаясь, как будто не могли решить, вместе им или врозь.
На холодильнике висела фотография. Витя, Лёша, она сама. Дача, 2011 год. Веранда ещё без перил, яблоня ещё тонкая, как подросток.
Витя улыбался. Щурился от солнца. В руке держал молоток, потому что в тот день заканчивал крыльцо.
Галина провела пальцем по фотографии. Пластик магнита был гладкий, прохладный.
— Стоит, Вить, — сказала она. — Дача стоит. И крыльцо твоё стоит. Лёша вчера ступеньку починил. Не так ровно, как ты бы сделал. Но починил.
Она постояла ещё немного. Потом убрала муку с пола, поставила пельмени в морозилку и пошла в комнату.
На столе лежала коричневая папка с резинкой. Все документы на месте.
Галина положила на неё ладонь. Бумага была сухая, чуть тёплая.
А потом убрала папку в шкаф.
Глубже, на нижнюю полку, за зимние вещи.
Туда, где хранятся вещи, которые нужны, но не каждый день.
Ну, раз так значит, так суждено, — выдавила мать. — Квартиру придётся отдать сестре. Там же ребёнок теперь будет