Галина узнала правду от сестры в тот самый день, когда уже собрала чемодан. Но правда оказалась не такой, как она думала. История о молчании, которое громче слов.
Чемодан стоял у двери с самого утра. Галина застегнула его в шесть, когда за окном ещё не рассвело, и с тех пор не подходила.
Она сидела на кухне, грела ладони о кружку и смотрела, как пар поднимается к потолку. Чай давно остыл. Но кружку она не отпускала, потому что руки нужно было чем-то занять.
Квартира была тихой. Той особенной тишиной, когда человек уже принял решение и ждёт только момента, чтобы встать и выйти.
Они прожили с Вадимом одиннадцать лет. Не худших, если честно. Были и хуже, у других. Галина это понимала, и от этого понимания становилось ещё тяжелее: нельзя уйти от человека, с которым было нормально. Люди уходят от плохого. А от нормального уходить не принято.
Но она собрала чемодан.
Не из-за ссоры, не из-за скандала. Просто в какой-то момент поняла, что перестала слышать собственный голос. Говорила словами Вадима, думала его мыслями, смеялась над его шутками, хотя давно перестала считать их смешными. И когда три дня назад поймала себя на том, что объясняет подруге по телефону, почему муж прав, а она неправа, что-то внутри щёлкнуло. Как выключатель.
Она положила трубку и села на пол в коридоре. Прямо на холодный кафель, не снимая куртки. Сидела минут двадцать. А потом встала и начала складывать вещи.
Вадим уехал на работу в семь. Поцеловал её в макушку, как обычно, взял ключи от машины, хлопнул дверью. Галина слышала, как лифт загудел и ушёл вниз. Она стояла в прихожей и смотрела на чемодан.
Позвонила мать. Галина не взяла трубку.
Позвонила Рита, коллега. Тоже не взяла.
А потом раздался звонок, который она не ожидала.
— Галь, ты дома?
Это была Зоя. Старшая сестра.
Они не разговаривали нормально уже месяца четыре. Не ссорились, нет. Просто Зоя отдалилась. Перестала звонить по вечерам, перестала присылать фотографии племянников, перестала спрашивать «как ты?» тем тоном, который значил «расскажи мне всё». Галина списывала это на занятость. У Зои двое детей, работа в поликлинике, муж Костя с его вечными командировками.
— Дома, — ответила Галина.
— Я приеду. Через полчаса.
— Зой, я сегодня…
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
Что-то в голосе сестры заставило её замолчать. Не тревога. Не срочность. А какая-то обречённость, как у человека, который долго нёс тяжёлое и больше не может.
— Хорошо, — сказала Галина и посмотрела на чемодан.
Она подвинула его в угол, чтобы Зоя не увидела с порога.
Зоя вошла, не снимая ботинки. Это было первое, что Галина заметила. Сестра всегда разувалась у двери, аккуратно ставила обувь носками к стене, расправляла шнурки. А тут прошла прямо в кухню, оставляя мокрые следы на ламинате.
В руках у неё был пакет из аптеки. Она поставила его на стол, не объясняя.
— Чай будешь? — спросила Галина на автомате.
— Нет.
Зоя села. Расстегнула куртку, но не сняла. Пальцы нашли край скатерти и начали мять ткань. У неё была эта привычка с детства: когда нервничала, теребила всё, до чего могла дотянуться.
— Ты в порядке? — Галина села напротив.
— Не совсем.
Пауза. Длинная, вязкая. Из окна тянуло холодом, и Галина подумала, что надо заклеить щель уплотнителем. Подумала об уплотнителе, потому что думать о выражении лица сестры было невозможно.
— Галь, я должна тебе рассказать. Давно должна. Два года как должна.
— Два года?
— Два года, четыре месяца. Я считала.
Галина почувствовала, как кружка, которую она держала, стала тяжелее. Или руки стали слабее. Она поставила кружку на стол.
— Говори.
Зоя не смотрела ей в глаза. Говорила в стол, в край скатерти, который уже скрутила в трубочку.
— Помнишь, в октябре позапрошлого года ты летала к тёте Свете в Калининград? На юбилей.
— Помню.
— Я тогда забирала у вас из квартиры зимнюю куртку Мишки, потому что вы хранили её у себя. Вадим был дома. Он открыл дверь.
Галина кивнула. Она помнила: звонила Вадиму из аэропорта, и он сказал, что Зоя заезжала.
— Я зашла, взяла куртку. Всё нормально. А когда выходила из подъезда, увидела в его машине женщину.
— В машине?
— На пассажирском сиденье. Она сидела и ждала. Крутила зеркало на солнцезащитном козырьке, красила губы.
Галина молчала. Зоя продолжила, уже тише.
— Я не знала, кто она. Может, коллега. Может, соседка попросила подвезти. Я себе так и сказала: мало ли. Поехала домой.
Она подняла голову и впервые посмотрела Галине в глаза.
— А через неделю я увидела их вместе в торговом центре. В «Мега-Химки». Они шли и держались за руки.
В кухне стало очень тихо. Где-то в трубах журчала вода. Соседи сверху включили телевизор, и сквозь потолок просачивался невнятный бубнёж.
— Продолжай, — сказала Галина ровным голосом.
Зоя рассказывала медленно, останавливаясь, подбирая слова. Будто шла по тонкому льду и проверяла каждый шаг.
В торговом центре она подошла ближе. Женщина была молодая, лет двадцати пяти, со светлыми волосами до плеч. Вадим нёс пакеты из детского магазина. Зоя спряталась за стойку с телефонами и стояла там, пока они не ушли.
— Из детского магазина? — переспросила Галина.
— Да. Два больших пакета. С жирафом на логотипе. Я запомнила.
Галина встала. Налила воду из-под крана в стакан, поднесла к губам и поставила обратно, не выпив. Ноги не хотели стоять, и она опёрлась о столешницу.
— Почему ты не сказала мне тогда?
Зоя закрыла глаза.
— Потому что я не была уверена. Потому что боялась ошибиться. Потому что ты только устроилась на новую работу и была счастлива, первый раз за долгое время. Потому что я не знала, как.
— Это не ответ.
— Я знаю.
— Два года, Зоя.
— Я знаю.
Галина опустилась на стул. Пальцы сами нашли край скатерти, тот же край, который только что мяла сестра. Ткань была тёплая от чужих рук.
После торгового центра Зоя пыталась узнать больше. Не из любопытства. Из страха. Она боялась, что если скажет Галине и окажется неправа, то разрушит ей жизнь.
Она нашла эту женщину в социальных сетях через три дня. Светлана Ежова. Двадцать шесть лет, фотограф, снимала свадьбы и детские праздники. На аватарке стояла с мальчиком лет трёх.
— С мальчиком? — Галина перебила.
— С мальчиком. Светловолосый, круглолицый. Я посмотрела её страницу. Ни слова о муже. Ни одной мужской фотографии. И дата рождения ребёнка. Август, как раз…
— Как раз три года назад.
— Четыре, если считать от зачатия.
Галина закрыла лицо руками. Не заплакала. Просто закрыла. Пересчитала в голове: четыре года назад, лето, они с Вадимом сильно поссорились из-за ремонта. Он уезжал на неделю к родителям в Тулу. Или говорил, что к родителям.
Она убрала руки от лица и посмотрела на сестру.
— Ты проверяла?
— Я приехала к ней. Нашла адрес и приехала.
Зоя рассказала, как стояла у подъезда на Академика Королёва и ждала, пока Светлана выйдет с ребёнком на прогулку. Был ноябрь, холодно, она мёрзла в машине и думала, что делает что-то чудовищное.
Светлана вышла в двенадцать. Мальчик бежал впереди, в красном комбинезоне, и пинал каштаны. Зоя смотрела из-за руля и пыталась увидеть в нём Вадима. И видела. Или ей казалось.
— Мальчик похож на него?
— Рот, — сказала Зоя. — Нижняя губа. И то, как он наклоняет голову, когда смотрит вверх.
Галина знала это движение. Вадим так делал, когда думал. Запрокидывал голову чуть назад и смотрел в потолок, будто ответ где-то там.
— Я хотела подойти к ней и спросить напрямую. Но не смогла. Три раза выходила из машины и три раза возвращалась. А когда решилась, они уже ушли в подъезд.
Зоя потёрла переносицу. Галина заметила, что у сестры тёмные круги под глазами. Не утренние, а такие, которые не проходят уже давно.
— Я поехала домой и неделю не могла спать. Каждое утро брала телефон, открывала наш с тобой чат и набирала сообщение. И стирала. Набирала и стирала.
Галина встала и подошла к окну. Во дворе мальчишка в синей шапке катался на самокате, несмотря на зиму. Колёса чертили мокрые дуги по серому асфальту.
— Ты хранила это два года, — сказала она, не оборачиваясь. — Мы виделись на Новый год, на дни рождения, у мамы на даче. Ты обнимала Вадима. Ты смеялась его шуткам. Ты сидела рядом со мной и молчала.
— Да.
— Ты знаешь, каково это?
— Нет. Но я знаю, каково было молчать.
Галина повернулась.
— А мне-то какое дело, каково тебе было молчать?
Зоя не отвела взгляд. Она сглотнула, и Галина увидела, как напряглись жилы на её шее.
— Никакое. Ты права. Это не про меня.
Они молчали минут пять. Или десять. Галина не следила. Она стояла у окна и считала этажи в доме напротив. Двенадцать. На восьмом горел свет, хотя был день.
— Я не пришла ради себя, — сказала Зоя. — Я пришла, потому что вчера видела его снова. С ней. Со Светланой. На Преображенке, возле детской площадки. Мальчик уже большой, лет пять. Вадим держал его на руках.
Галина ничего не сказала.
— Они разговаривали, и он называл мальчика «сынок».
По спине прошёл холод. Не метафора, а настоящий холод, от позвоночника к лопаткам. Галина скрестила руки.
— Мне нужно сесть, — сказала она.
— Сядь.
Она села. Зоя придвинула к ней стакан с водой, который стоял на столе. Галина выпила половину, медленно, глотками.
— Он звонил ей при тебе?
— Я не знаю.
— Не знаю, — повторила Галина. — Я не знаю, какого цвета обои в его кабинете. Я не знаю, что он ест на обед. Я не знаю, звонит ли он кому-то. Я вообще, видимо, ничего о нём не знаю.
Зоя достала из кармана телефон. Открыла фотографию. Протянула через стол.
На экране был мужчина в тёмной куртке, держащий на руках мальчика в жёлтом капюшоне. Рядом стояла женщина со светлыми волосами. Они стояли у качелей, и мужчина смеялся.
Галина узнала этот смех. Не по звуку, конечно. По форме. По тому, как запрокидывается голова, как морщинки собираются у глаз, как правая рука поднимается к затылку.
Так он смеялся, когда они только познакомились. На дне рождения общего друга, в маленькой квартире на Шаболовке. Ей было двадцать семь. Ему двадцать девять. Он рассказывал про рыбалку, и она смеялась не над историей, а над тем, как он её рассказывал.
— Фотографию сделала вчера, — сказала Зоя. — Издалека, на телефон. Нечёткая. Но это он.
— Это он, — подтвердила Галина и вернула телефон.
Она должна была заплакать. Или закричать. Или швырнуть что-нибудь в стену. Так бывает в фильмах: женщина узнаёт правду, и мир рушится.
Мир не рушился. Он стоял на месте. Кран на кухне чуть подтекал, и капли стучали по нержавейке с монотонным интервалом. За стеной кто-то играл на пианино, плохо и с ошибками, повторяя одну и ту же фразу.
Галина не чувствовала ничего нового. Вот что было странно. Она должна была чувствовать предательство, ярость, отчаяние. А чувствовала то же самое, что чувствовала сегодня утром, когда застёгивала чемодан. Пустоту. Ровную, как стол, за которым она сидела.
— Ты молчишь, — сказала Зоя.
— Я думаю.
— О чём?
— О том, что я собрала чемодан ещё до того, как ты позвонила.
Зоя посмотрела в коридор. Увидела чемодан в углу. Прижала ладонь к губам.
— Ты уходишь?
— Ухожу. С утра решила. Ещё до тебя.
— Из-за него?
— Из-за себя.
Зоя не поняла. Галина видела это по её лицу: брови сошлись, лоб наморщился, она сцепила руки в замок.
— Подожди. Ты не знала? Про Светлану, про мальчика, ты не знала?
— Нет.
— Тогда почему чемодан?
Галина встала и включила чайник. Не потому что хотела чай. Потому что разговор требовал какого-то действия, и чайник был ближе всего.
— Я перестала себя узнавать, Зоя. Смотрю в зеркало утром и не понимаю, кто это. Что ей нравится. Чего она хочет. Какая у неё любимая песня. Была же когда-то любимая песня.
— Галь…
— Три дня назад я час объясняла Рите по телефону, почему Вадим правильно сделал, что не пустил меня на курсы флористики. Час. Я говорила его словами. Его интонацией. Я даже фразу его повторила: «нам сейчас не до хобби». Нам. Будто я не отдельный человек.
Чайник зашумел. Вода внутри начала бить по стенкам мелкой дрожью.
— Я повесила трубку и поняла: меня нет. Есть жена Вадима, которая согласна со всем, что он говорит, которая ест то, что он любит, смотрит фильмы, которые нравятся ему, и засыпает ровно тогда, когда он выключает свет.
— Ты могла поговорить с ним.
— О чём? О том, что я растворилась? Он бы сказал, что я придумываю. И я бы с ним согласилась. Как всегда.
Чайник щёлкнул. Галина налила кипяток в две кружки, бросила пакетики, поставила одну перед сестрой. Зоя обхватила кружку ладонями, как делала всегда: обеими руками, плотно, будто грела не руки, а что-то внутри.
— Я два года мучилась, — сказала Зоя тихо. — Не спала, таблетки пила. Думала, если скажу тебе, разрушу тебе жизнь. А если не скажу, предам.
— И что выбрала?
— Молчание. Самый трусливый вариант.
— Самый удобный.
Зоя вздрогнула. Галина сказала это без злости. Просто как факт.
— Ты права, — ответила Зоя. — Мне было удобно молчать. Не мне разбираться. Не мне объяснять. Не мне смотреть, как ты плачешь. Я выбрала свой покой. И каждый день ненавидела себя за это.
— Но тебе хватило двух лет.
— Вчера на площадке, когда я увидела его с мальчиком, я поняла, что больше не могу. Не ради тебя. Ради себя. Потому что если я промолчу ещё раз, я себя потеряю.
Галина посмотрела на сестру. Тёмные круги, сухие губы, пальцы, побелевшие от хватки за кружку.
— Мы обе себя потеряли, — сказала она. — Только по разным причинам.
Они сидели на кухне до обеда. Чай остыл и снова остыл. Галина рассказывала вещи, о которых не говорила никому: как перестала слушать свою музыку в машине, потому что Вадим считал её вкус «подростковым». Как отказалась от подруги Лены, потому что муж назвал её «дурным влиянием». Как перестала покупать себе одежду без его одобрения. Не потому что он запрещал. Он не запрещал. Он просто поднимал бровь и спрашивал: «Ты уверена?»
И она становилась неуверена.
— Когда это началось? — спросила Зоя.
— Я не знаю. Наверное, сразу. Но сначала это называлось заботой. Он знает лучше. Он старше на два года. Он зарабатывает больше. Он читал книжку про что-то там. Я соглашалась, потому что не хотела ссориться. А потом перестала понимать, где заканчиваются его мнения и начинаются мои.
— У тебя есть свои?
— Не знаю. Нужно вспомнить.
Зоя потянулась через стол и положила руку на её руку. Галина не убрала, но и не сжала в ответ.
— Про Светлану, — сказала она через минуту. — Мне больно. Но знаешь, что самое страшное? Мне не удивительно. Я не удивлена. Ни капли.
— Почему?
— Потому что я давно чувствовала, что ему хватает чего-то, чего не хватает мне. Он был спокойный, довольный, сытый. А я сидела рядом и не могла понять, откуда в нём это. Теперь понимаю. У него была вторая жизнь, в которой он был другим человеком. А у меня не было даже одной.
После обеда Зоя спросила, куда она поедет.
— К маме пока. Потом сниму квартиру.
— Деньги есть?
— На первый месяц есть. Дальше разберусь.
— Я помогу.
— Не надо.
— Я помогу, — повторила Зоя, и в голосе было что-то, от чего Галина не стала спорить.
Она достала чемодан из угла и поставила у двери. Зоя смотрела на него и молчала.
— Он маленький, — сказала наконец.
— Там самое нужное. Остальное потом.
— Документы?
— В сумке.
— Кольцо?
Галина посмотрела на свою руку. Обручальное кольцо. Тонкое, золотое, без камня. Вадим выбирал: сказал, что камень это вульгарно. Она тогда хотела с сапфиром. Маленьким, синим. Но согласилась.
Она стянула кольцо. Палец был белый в том месте, где оно сидело одиннадцать лет.
— Оставь на столе? — предложила Зоя.
Галина подумала секунду. Положила кольцо на край раковины, рядом с краном.
— Пусть здесь лежит.
Они оделись. Зоя помогла вынести чемодан. В подъезде пахло сыростью и чьим-то обедом: капуста, лавровый лист. Галина нажала кнопку лифта и подумала, что нажимает её, может быть, в последний раз. Или не в последний. Она придёт за вещами. Но это будет другой визит, с другим чувством. Сейчас она уходила.
Лифт ехал долго. Зоя стояла рядом и не касалась её. Уважала расстояние.
— Зой.
— Да?
— Я злюсь на тебя.
— Я знаю.
— Не за то, что ты думаешь. Не за молчание. За то, что ты пришла именно сегодня.
— Почему?
— Потому что теперь я никогда не узнаю, ушла бы я без твоей правды или нет. Ты отняла у меня это знание.
Лифт приехал. Двери разъехались с металлическим скрежетом.
— Я шла к двери ещё до твоего звонка, — сказала Галина, входя в кабину. — Но теперь буду всю жизнь спрашивать себя, из-за чего на самом деле.
Они вышли во двор. Воздух был холодный, с привкусом мокрого снега. Под ногами хрустела ледяная каша. Зоя открыла машину и положила чемодан в багажник.
— Я отвезу тебя к маме.
— Не надо. Я на такси.
— Галь.
— Мне нужно побыть одной. Хотя бы двадцать минут в машине. Чтобы просто сидеть и молчать. Без тебя, без Вадима, без объяснений. Просто я. В тишине.
Зоя кивнула. Достала чемодан из багажника и поставила рядом с Галиной. А потом сделала шаг назад.
— Позвони, когда доедешь.
— Позвоню.
Они не обнялись. Галина подняла руку, и Зоя подняла в ответ. Как в детстве, когда они махали друг другу через забор на даче.
Такси приехало через семь минут. Водитель помог загрузить чемодан, спросил адрес. Галина назвала мамин и откинулась на спинку сиденья.
За окном поплыл двор, детская площадка с покосившейся горкой, ряд машин, засыпанных серым снегом. Она смотрела на всё это и пыталась почувствовать что-то определённое. Грусть. Облегчение. Страх. Что угодно.
Но чувствовала только запах ёлки-ароматизатора, висевшей на зеркале, и то, как вибрирует сиденье на неровной дороге.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Вадима: «Сегодня задержусь, буду к девяти. Что на ужин?»
Она прочитала. Не ответила. Убрала телефон.
Проехали мимо аптеки на углу, мимо пекарни, где она покупала ему хлеб по четвергам. Бородинский, он любил бородинский. Она не любила. Ни разу за одиннадцать лет не купила хлеб, который нравился ей.
Водитель включил радио. Играла песня, которую Галина не знала. Мелодия была спокойная, с гитарой, и певица пела по-английски что-то про дорогу домой.
— Можно громче? — попросила Галина.
Водитель прибавил. Она закрыла глаза.
Она думала о Светлане. Не с ненавистью. С чем-то похожим на любопытство. Та женщина тоже ждала его по вечерам? Тоже стояла у плиты и думала, скоро ли он приедет? Тоже соглашалась с тем, что камень на кольце это вульгарно?
Или у неё было своё кольцо. С сапфиром. Маленьким, синим.
Галина открыла глаза. Посмотрела на свою руку. Полоска на безымянном пальце уже начала розоветь.
Она думала о мальчике в жёлтом капюшоне. Пять лет. У неё с Вадимом не было детей. Не потому что не хотели. Она хотела. Он говорил «давай подождём». Сначала подождём, пока обустроимся. Потом пока выплатим ипотеку. Потом пока получим повышение. Каждый год новое «пока», и она соглашалась, потому что привыкла соглашаться.
А у него, видимо, было всё иначе. С другой женщиной он не ждал.
Это было больнее всего. Не измена, не ложь. А то, что он умел быть другим. Умел решаться. Умел хотеть. Только не с ней.
Такси свернуло на мамину улицу. Знакомые дома, тополя без листьев, магазин «Продукты» на первом этаже.
Галина расплатилась, вышла, достала чемодан. Постояла у подъезда. Пахло мокрой корой и дымом. Кто-то жёг мусор во дворе, хотя это запрещено.
Она набрала мамин номер.
— Мам, я внизу. Открой, пожалуйста.
— Галочка? Ты что, без предупреждения? У меня борщ только вчерашний.
— Ничего. Открой.
Замок щёлкнул. Галина потянула дверь и зашла в подъезд. Темно, пахнет кошками и старым деревом. Она поднялась на третий этаж пешком, не стала ждать лифт.
Мама стояла в дверях: невысокая, в домашнем халате с вытертым рисунком, волосы собраны в пучок. Увидела чемодан. Лицо не изменилось, но левая рука нашла дверной косяк и вцепилась.
— Заходи, — сказала мама. И ничего больше не спросила.
Вечером Галина лежала на диване в маминой гостиной, под тем же пледом, под которым лежала в школе, когда болела. Клетчатый, колючий, с запахом нафталина и чего-то тёплого. Рядом на тумбочке стоял стакан с компотом, который мама принесла, не спрашивая.
Телефон молчал. Вадим не звонил. Либо ещё не вернулся домой, либо вернулся и увидел кольцо на раковине.
Она представила, как он входит. Снимает ботинки. Кричит из коридора: «Галь, я дома!» Тишина. Идёт на кухню. Стоит и смотрит на кольцо.
А может, не заметит. Может, пройдёт мимо, включит телевизор, разогреет ужин и только утром, чистя зубы, увидит золотой ободок у крана.
Это тоже было бы в его стиле.
В одиннадцать позвонила Зоя.
— Ты доехала?
— Давно. Забыла написать.
— Как ты?
— Не знаю. Лежу. Пахнет компотом.
Пауза.
— Ты всё ещё злишься на меня?
— Да.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Я злюсь не потому, что ты молчала. Я злюсь, потому что теперь не могу быть уверена, что моё решение было моим. Я собрала чемодан сама. За себя. А теперь это будет выглядеть так, будто я ушла из-за Светланы.
— Но ты ушла до того, как узнала.
— Это знаю я. И ты. Больше никто не поверит.
— А тебе важно, чтобы поверили?
Галина задумалась. За стенкой мама смотрела сериал. Голоса актёров доносились глухо, невнятно, как из-под воды.
— Мне важно, чтобы я сама верила. И вот с этим проблема.
Она не спала до трёх. Лежала и слушала, как тикают часы на стене. Мамины часы, старые, с маятником, купленные ещё в девяностых на рынке. Они отставали на сорок минут, и мама никогда их не подводила. «Пусть идут как хотят», говорила она.
Галина думала о Зое. О том, как та два года носила в себе чужую тайну. Ходила на работу, возила детей в школу, варила суп, ложилась рядом с Костей и молчала. Набирала сообщение и стирала. Набирала и стирала.
Двести с лишним раз, если верить ей.
Это не оправдание. Но это что-то. Какая-то форма мучения, которую Галина пока не могла ни принять, ни простить.
Она повернулась на бок. Плед сполз на пол. Она не стала его поднимать.
Утром Галина проснулась от запаха блинов. Мама стояла у плиты в том же халате и молча переворачивала тонкие, ажурные блинчики. На столе стояла тарелка, банка варенья, и чайник уже свистел.
— Мам.
— Сядь. Ешь.
Она села. Откусила блин, горячий, с хрустящим краем. Вкус был тот же, что в детстве: мука, яйцо, чуть молока. Ничего особенного. Но глаза защипало.
— Не надо, — сказала мама, не оборачиваясь. — Поешь сначала.
Галина кивнула и продолжила есть.
Вадим позвонил в девять. Она не взяла трубку. Он перезвонил в девять пятнадцать. Она выключила звук.
В девять тридцать пришло сообщение: «Где ты? Что происходит?»
В десять: «Я видел кольцо. Позвони мне.»
В десять двадцать: «Галина, это не смешно.»
Она перечитала сообщения. «Это не смешно». Не «что случилось», не «ты в порядке», не «я волнуюсь». «Это не смешно». Как будто она устроила розыгрыш.
Она написала: «Я у мамы. Мне нужно время. Не звони.»
И заблокировала его номер.
Мама не спрашивала ничего два дня. Варила борщ, стелила постель, ставила компот на тумбочку. На третий день, вечером, когда они сидели перед телевизором и смотрели какой-то фильм про деревню, мама сказала:
— Отец твой тоже так делал.
Галина повернулась.
— Соглашалась со всем, что он говорит. Носила то, что он одобрял. Ела то, что ему нравилось. Я двадцать три года была его тенью. А когда он ушёл, не знала, как ходить одна. Тень не умеет ходить без человека.
— Мам…
— Ты справишься. Потому что ушла сама. Я ждала, пока он уйдёт. Это разные вещи.
Она переключила канал и больше к этой теме не возвращалась.
Через неделю Галина сняла квартиру. Однушка на Бабушкинской, маленькая, с жёлтыми стенами и скрипучим полом. Окна выходили на школьный двор, и по утрам было слышно, как дети бегут на уроки. Топот, смех, звонок.
Она купила себе хлеб. Не бородинский. Белый, мягкий, с хрустящей коркой. Намазала маслом и съела, стоя у окна. Вкус был простой и правильный.
Вечером позвонила Зоя.
— Как устроилась?
— Нормально. Стены жёлтые.
— Это плохо?
— Нет. Мне нравится.
Пауза.
— Ты всё ещё злишься?
Галина подумала. Посмотрела на стену, на которой вечернее солнце рисовало тёплый прямоугольник.
— Не знаю. Злюсь на многое. На тебя, на Вадима, на себя. Не могу пока разделить.
— Я подожду.
— Подожди.
Прошёл месяц. Галина записалась на курсы флористики. Те самые, от которых отказалась по совету мужа. Занятия были по вечерам, в подвальчике на Таганке, пахло землёй, мокрыми стеблями и чем-то сладким, цветочной пыльцой. Руки после занятий были зелёные от сока.
Она возвращалась домой в темноте, с холодным носом и ощущением, что внутри что-то начало прорастать. Не радость ещё. Скорее, присутствие. Она снова слышала себя.
Однажды после занятия позвонил Вадим с чужого номера. Она не знала, что это он, и взяла трубку.
— Галь, нам нужно поговорить.
— О чём?
— Обо всём. О нас.
— Нас нет, Вадим.
Он помолчал.
— Ты знаешь? Про Свету?
— Знаю.
— Кто сказал?
— Не важно.
— Галя, я могу объяснить.
— Мне не нужны объяснения.
— Тогда зачем ты ушла?
— Я ушла не из-за Светы.
Он не понял. Она слышала это в тишине на том конце. Не понял и не мог понять. Для него уход мог быть только реакцией на что-то, что он сделал. Он не допускал мысли, что она могла уйти от того, кем стала рядом с ним.
— Я ушла, потому что забыла, какой хлеб люблю, — сказала она и повесила трубку.
Она стояла на балконе своей маленькой квартиры. Внизу школьный двор опустел. Фонарь горел жёлтым, и свет ложился на снег тёплым пятном.
В руках был стакан с чаем. Горячий, с мятой. Она купила мяту сама, на рынке, у женщины в пуховом платке. Пила маленькими глотками и чувствовала, как пар оседает на губах.
Телефон лежал на подоконнике. Экран тёмный.
Она не ждала звонка. Ни от Вадима, ни от Зои, ни от кого. Впервые за долгое время ей не нужно было ждать.
Внизу, во дворе, кто-то вышел из подъезда. Женщина в тёмном пальто, с пакетом. Пошла к мусорным бакам, выбросила пакет, постояла секунду, глядя на небо, и вернулась.
Галина допила чай. Поставила стакан на подоконник.
Завтра у неё занятие. Будут розы. Преподавательница обещала научить делать букет, в котором каждый цветок стоит так, будто вырос именно здесь.
Она зашла в комнату, закрыла балконную дверь и выключила свет.
На подоконнике остался стакан с остатками мяты на дне. Лист прилип к стеклу, зелёный, живой.
«Он забрал всё из квартиры и ушёл к другой, а через четыре года его мать позвонила и потребовала забрать его обратно»