Григорий Матвеевич должен был приехать в девять. В среду, одиннадцать утра, я стояла в гостиной и смотрела на его номер, который высветился на телефоне.
– Да, Григорий Матвеевич, слушаю.
– Юлия, вы это… извините. Не получится у меня ваш заказ сделать. Обстоятельства изменились.
– Какие обстоятельства? Мы же на сегодня договаривались. Я специально смену на складе поменяла, чтобы дома быть. Стены ждут.
Он замолчал. Так молчат, когда уже всё решили и просто подбирают слова.
– Понимаете, мне предложили работу срочную. Очень хорошие деньги. Я не могу отказаться, сами посудите. У меня двое пацанов, старшему через год поступать. Репетитор по математике – это знаете сколько сейчас стоит? А тут двойная оплата. Я подумал – вы женщина терпеливая, подождёте.
Я слушала и понимала, что уже знаю, что он скажет дальше.
– И кто же этот заказчик, который так горит?
– Да вы не волнуйтесь, я вам другого мастера порекомендую. У меня приятель есть, Сергей, хороший специалист. Через неделю освободится.
– Григорий Матвеевич, я вас полтора месяца ждала. Вы мне сами сказали – после объекта на Заводской сразу ко мне. Я на вас рассчитывала. Кто заказчик?
Он кашлянул. Я услышала, как сработал сигнал его фургона – видимо, уже стоял у чьего-то подъезда.
– Женщина одна. Ксения. Сказала, что вы дружите. Что вы не против, если я сначала к ней.
Ксюша. Мы дружили с института. Двадцать лет. Живёт через две улицы, дети в одну секцию по плаванию ходили. Я ей этого Григория Матвеевича сама и посоветовала два года назад, когда он мне кухню переделывал. Она тогда ещё восхищалась – какой аккуратный, какой недорогой. Попросила телефон. Я дала.
– Она вам сказала, что я не против?
– Ну да. Сказала – мы с Юлей поговорили, она не торопится, у неё ремонт плановый. А у меня – срочный. Протечка, соседей снизу заливаем. Юля, вы не обижайтесь. Я правда думал, вы в курсе.
Я села на стул. Вернее, на два ящика из-под овощей, накрытых старой подушкой. Я держала их в коридоре, пока в гостиной не появится нормальная мебель. Полгода уже сижу.
– Я не в курсе, Григорий Матвеевич. Я вообще не знала, что у Ксении протечка. И что вы к ней идёте – тоже не знала.
Он замолчал надолго. Где-то рядом с ним хлопнула дверь подъезда, женский голос что-то крикнул.
– Юлия, – сказал он наконец, и голос у него стал другой, не как в начале разговора. Усталый. – Вы поймите и меня тоже. Мне сорок восемь лет. Я с восемнадцати на отделке. Спина уже не та, колени не те. Я могу за месяц взять два объекта и работать без выходных, а могу – один. Ксения предложила полторы цены. Наличными, сразу. Я не миллионер, Юлия. У меня ипотека, я за неё ещё восемь лет платить. Жена в школе работает, вы знаете, какие у учителей зарплаты. Мне эти деньги – это три месяца спокойной жизни. Или могу вообще на всё лето уехать в деревню, отдохнуть. Я устал, Юлия. Честно вам говорю – устал так, что иногда утром встаю и думаю: хоть бы дождь пошёл, чтобы на объект не ехать.
Я смотрела на свои стены. Гостиная была наполовину ободрана. Старые обои сняли ещё в августе, штукатурка местами осыпалась, и теперь комната напоминала пещеру. Я сама отодрала три слоя: сначала старые бумажные обои, потом виниловые, которые клеил бывший муж, а сверху – флизелиновые, которые я покупала уже одна. Три слоя жизни. А теперь под ними – серый бетон.
– Григорий Матвеевич, – сказала я, – я понимаю про деньги. Я сама на складе работаю. У меня зарплата сорок две тысячи, и ремонт я тяну уже второй год. Вы знаете, сколько стоит мешок штукатурки? Я по вечерам считаю. Но вы мне обещали.
– Обещал, – согласился он. – И подвёл. Что теперь сделаешь. Хотите, я Сергея пришлю? Он нормальный мужик, честно.
– Не надо Сергея. Я сама разберусь. До свидания.
Я нажала отбой и ещё минуту сидела, глядя в одну точку. Прямо передо мной из бетона торчал кусок провода. Интересно, он под напряжением или нет? Надо было проверить, когда свет отключали. Или не отключали? Я вдруг поняла, что не помню. За последние три дня я столько раз дёргала рубильник в щитке, что уже запуталась.
Телефон снова зазвонил. Ксюша.
Я смотрела на экран и думала – брать или нет. Внутри было спокойно. Не обида даже. Скорее понимание – такое же, как в разговоре с Григорием Матвеевичем. Будто я всегда знала, что этот звонок будет. Не сегодня, так через месяц. Не с мастером, так с чем-то другим.
Я взяла трубку.
– Да.
– Юль, привет! Слушай, тут такое дело… – голос у Ксюши был бодрый, даже слишком. Такой голос бывает, когда человек заранее готовится оправдываться. – Ты только не сердись, ладно? Я Григория Матвеевича к себе взяла. У меня трубу прорвало, представляешь? В воскресенье утром просыпаюсь – а у меня протечка, вода бежит. Соседи снизу уже стучат. Я в панике, давай звонить всем подряд. А он трубку взял, говорит – могу во вторник. Ну я и согласилась. Ты же не против? У тебя ремонт плановый, подождёт немного. А у меня авария. Сама понимаешь.
Я слушала её и чувствовала, как каждое слово ложится сверху грузом. Не против. Плановый. Подождёт. Авария. Сама понимаешь.
– Ксюш, – сказала я тихо. – Ты Григорию Матвеевичу сказала, что мы с тобой это обсудили. Что я не против.
Пауза. Маленькая, но достаточная, чтобы я всё поняла.
– Ну я же знала, что ты не будешь возражать. Мы же подруги. Что мне, у тебя разрешения спрашивать?
– Ты могла мне позвонить. Просто предупредить. До того, как предлагать ему двойную плату.
– Юль, ну что ты начинаешь? – голос у неё стал обиженным. Такой, знаете, детский. Она всегда так делала, ещё с института. Когда её ловили на списывании или на том, что она заняла очередь в буфет без очереди. – У меня реально авария. Ты хочешь сказать, что твой ремонт важнее, чем мои залитые соседи? У тебя там что – штукатурка подождёт или нет? Ну подождёт. А у меня люди снизу живут, у них пенсионерка старенькая. Я за них переживаю.
Я молчала. Я думала о том, что у меня в гостиной уже полгода нет стен. Что я сплю в комнате, где с потолка сыплется побелка. Что я копила на этого мастера четыре месяца, откладывая с каждой получки по пять тысяч в конверт. Что я специально взяла отпуск на две недели, чтобы быть дома, пока он работает. Что я выпросила у начальника смены эти дни, поменявшись с тремя коллегами.
– Ксюша, – сказала я, – почему ты решила, что твой ремонт важнее моего?
– Потому что у меня авария, а у тебя – косметика! – выпалила она. – Юль, ну честное слово. Ты как будто не понимаешь разницы.
– Я понимаю разницу. Я не понимаю, почему ты решила это за меня.
Она фыркнула в трубку. Я прямо увидела, как она сидит у себя на кухне, на новом диванчике, который они с мужем купили в прошлом году, и крутит на пальце прядь волос.
– Ладно, извини, что не позвонила заранее. Ну извини. Ты довольна? Я правда думала, что ты нормально отнесёшься. Ты же всегда была понимающая.
Всегда была понимающая. Это мне говорили много раз. Начальник на складе, когда просил выйти в выходной. Бывший муж, когда забывал забрать дочку с секции. Соседка, когда просила покормить кота. И вот теперь Ксюша.
– Понимающая – не значит бессловесная, – сказала я. – Ксюш, дело не в мастере. Дело в том, что ты решила, будто мои планы – это так, ерунда. Что твои аварии всегда важнее. А моя жизнь может подождать.
– Ой, Юль, ну какие у тебя планы? Ремонт? Ну сделаешь ты его через месяц, ничего не изменится. А у меня трубу прорвало сейчас. Сейчас, понимаешь?
– Я этот ремонт планировала полгода. Я копила деньги. Я меняла смены. Я договаривалась с мастером за полтора месяца. Ты перечеркнула это одним звонком. И даже не посчитала нужным меня предупредить.
– Я тебя предупреждаю сейчас, – сказала она уже холоднее. – Что ты от меня хочешь? Чтобы я отказала Григорию Матвеевичу и сидела с дырой в перекрытии?
– Я хочу, чтобы ты хотя бы признала, что поступила нечестно.
Она замолчала. Молчание было долгим – секунд десять. Я слышала, как у неё на кухне шумит вода в кране.
– Знаешь что, – сказала она наконец. – Я не буду извиняться за то, что решаю свои проблемы. У меня семья, у меня обязанности. Если ты считаешь, что твой ремонт важнее – ну считай. Я не хочу ссориться из-за ерунды.
– Это не ерунда.
– Для меня – ерунда, – отрезала она. – Ладно, Юль, мне надо идти. Григорий Матвеевич как раз приехал. Давай потом созвонимся, когда ты успокоишься.
Она положила трубку. Я осталась сидеть на своём ящике из-под овощей, глядя на голые стены, и чувствовала себя так, будто из меня вынули что-то важное. Не позвоночник – а что-то другое, что держит человека в вертикальном положении. Веру в то, что твои договорённости чего-то стоят. Что твоё слово имеет вес. Что дружба – это когда ты советуешься, а не ставишь перед фактом.
С Григорием Матвеевичем мы познакомились три года назад. Я тогда только развелась, осталась в двушке с дочкой, и первым делом решила переделать кухню. Старая кухня была ещё из тех времён, что помнили моих родителей: жёлтый кафель, газовая колонка на полстены, пеналы, которые разбухли от влаги. Я нашла его по объявлению на подъезде. Просто шла с работы, увидела бумажку – ‘Ремонт квартир, отделка, сантехника, электрика. Недорого. Григорий Матвеевич’ – и сфотографировала на телефон.
Он пришёл на следующий день. Невысокий, плотный, с рабочим чемоданчиком, из которого торчали рукоятки шпателей. Молча обошёл кухню, поцокал языком, глядя на кафель.
– Ну что, хозяйка, менять будем всё?
– Всё, – сказала я.
– Тогда по цене давайте договариваться.
Он назвал сумму. Я ахнула. Он пожал плечами и сказал – работа стоит ровно столько, сколько она стоит. Я могу найти дешевле, но тогда через год плитка отойдёт. Или могу заплатить сейчас и забыть о ремонте на десять лет.
Я заплатила. Он работал три недели. Приходил в восемь, уходил в шесть, в обед пил чай из термоса, который приносил с собой. Ни разу не опоздал, ни разу не сорвал сроки. Когда он закончил, кухня выглядела так, будто её перевезли из другой квартиры – светлой, чистой, современной. Я стояла в дверях и не верила, что это моё жильё.
С тех пор я давала его телефон всем, кто спрашивал. Соседке из двадцать третьей квартиры. Коллеге со склада. И Ксюше.
Ксюша тогда восхищалась. Пришла ко мне на новоселье, ходила по кухне, трогала столешницу, открывала шкафчики.
– Ой, Юль, как здорово! А можно мне тоже его телефон? У нас в ванной плитка отошла, надо бы подмазать.
Я дала. Не задумываясь. Потому что мы дружили двадцать лет. Потому что вместе сдавали сессии, вместе ездили на картошку, вместе гуляли с колясками, когда родились дети. Потому что я не умею делить людей на ‘своих’ и ‘чужих’ по принципу контактов. Если у тебя есть хороший мастер, хороший врач, хороший сантехник – ты делишься. Это же по-человечески.
Теперь я сидела и думала – по-человечески ли это.
Через час я встала, налила себе чаю и села обратно. Мысли крутились в голове, как бельё в стиральной машине – то всплывали, то уходили на дно. Я вспоминала другие случаи. Их было много.
Ксюша, которая попросила у меня платье на выпускной, а вернула с пятном, и сказала – ‘ой, Юль, ну ты же всё равно его не носишь’. Ксюша, которая заняла деньги на билеты в отпуск и отдавала их полгода, каждый раз напоминая мне, что я ‘могу и подождать’. Ксюша, которая пришла на мой день рождения с букетом цветов, сорванных на чужой клумбе – она сама так сказала, смеясь, – и я смеялась вместе с ней, потому что это было смешно.
Но теперь мне не было смешно.
Я открыла телефон. Полистала контакты. Сто сорок три номера. Из них я могла реально позвонить, наверное, пяти человекам. И из этих пяти одна только что сказала мне, что мой ремонт – ерунда.
Я снова набрала Григория Матвеевича.
– Да, Юлия, – он ответил сразу. Я слышала, как он чем-то стучит – видимо, уже начал работать.
– Григорий Матвеевич, я хочу прояснить. Вы сказали Ксении, что не можете у меня работать, или она сама вам предложила?
Он вздохнул.
– Она сама. Позвонила в воскресенье утром и говорит – Григорий Матвеевич, выручайте, трубу прорвало, соседей топим. Я говорю – у меня со среды заказ, Юлия ждёт. А она – я с Юлей поговорю, она не против, у неё не горит. А потом назвала цену. Полторы ставки. И знаете, что я подумал? Я подумал – если она готова платить такие деньги, значит, действительно пожар. А ваш ремонт – он же правда не аварийный.
– Не аварийный, – согласилась я. – Но он мой. И я его ждала.
– Юлия, я понимаю. Я сам себя чувствую, будто… ну, будто обманул вас. Но я правда думал, что вы согласны. Если бы я знал, что Ксения вам не звонила – я бы вас сначала набрал.
– Спасибо за честность. Я просто хотела это знать.
– Вы не обижайтесь на меня. Я знаю, что подвёл. Если надумаете всё-таки делать ремонт – позвоните. Я вам скидку сделаю. Серьёзно.
– Я подумаю, – сказала я и отключилась.
Скидку он сделает. Значит, чувствует себя виноватым. И правильно чувствует. Но я почему-то не злилась на него. Он хотя бы признал, что ошибся. Он не прятался за словами ‘мы же друзья’ и ‘ты что, не понимаешь’. Он просто взял и сказал – да, я выбрал деньги. И в этом была своя правда. Неудобная, но честная.
Ксюша так не умела.
Вечером я позвонила дочке. Она училась в соседнем городе, на втором курсе педуниверситета, и приезжала только на каникулы. Я рассказывала ей далеко не всё – не хотела грузить – но сейчас мне нужно было услышать её голос.
– Мам, ну ты чего такая? – спросила она сразу. – Опять на складе аврал?
– Нет, на складе нормально. Тут другое. Помнишь тётю Ксюшу?
– Конечно. А что с ней?
Я рассказала. Старалась без эмоций, просто факты. Когда закончила, дочка помолчала немного.
– Знаешь, мам, я тебе давно хотела сказать. Тётя Ксюша всегда так делает. Когда я была маленькая, она приходила к нам и говорила – ‘Ой, Юль, дай поносить ту кофточку, у тебя всё равно таких много’. И ты давала. А потом кофточка возвращалась растянутая или с пятном, и ты говорила – ‘ничего, это же Ксюша’. А когда ты просила её о чём-то, она находила сто причин отказаться.
Я слушала и понимала – мой ребёнок видит то, что я не видела годами.
– Почему ты мне раньше не говорила?
– А ты бы слушала? Ты всегда говорила – ‘мы дружим с института, мы столько пережили’. Мам, я не хочу тебя обидеть. Но, по-моему, она просто пользуется тем, что ты добрая.
После разговора я долго сидела на кухне. На той самой кухне, которую сделал Григорий Матвеевич. Всё здесь было ровным и аккуратным – плитка ‘кабанчик’, столешница под дерево, ручки шкафчиков, которые не люфтили и не болтались. Я смотрела на эту кухню и думала о том, что человек, который её сделал, сегодня утром выбрал Ксюшу. Потому что она предложила больше. А Ксюша выбрала себя. Как всегда.
И я тоже выбирала себя – но как-то неправильно. Выбирала так, что всем вокруг было удобно, а мне оставались голые стены.
На следующий день я поехала на склад. У меня был выходной, но я знала – если останусь дома, буду ходить по квартире и смотреть на ободранную штукатурку. На складе всегда шумно, всегда движение, всегда есть чем занять руки. Я работала там уже шесть лет, с тех пор как дочка пошла в девятый класс. До этого сидела в бухгалтерии мебельной фабрики, но фабрика закрылась, и пришлось искать новое место. Подруга устроила на склад – сказала, платят нормально, коллектив хороший, работа нетрудная. Я пришла на месяц, а осталась на годы.
Заведующий складом, Павел Антонович, увидел меня и удивился:
– Юлия, ты же в отпуске. Что случилось?
– Ничего, Павел Антонович. Просто решила выйти. Дома сидеть скучно.
– Ну смотри. У нас как раз аврал – поставка от нового поставщика, надо пересчитать и разложить по ячейкам. Если хочешь – включайся.
Я кивнула и пошла переодеваться. Склад у нас большой, региональный – сюда приходят фуры из нескольких городов, а отсюда развозят товар по магазинам области. Моя работа – принимать накладные, сверять количество мест, расписываться в документах и следить, чтобы грузчики ничего не перепутали. Работа не героическая, но требует внимательности. Одна ошибка в цифре – и потом неделю ищут пропажу.
Я встала за стойку, взяла папку с накладными и погрузилась в привычную рутину. Коробки, паллеты, штрихкоды, подписи. Когда занимаешься такими вещами, голова отдыхает. Ты не думаешь о Ксюше, о Григории Матвеевиче, о стенах. Ты просто считаешь. Один, два, три, четыре.
В обед я вышла на улицу. Сентябрь был тёплый, во дворе склада стояли лавочки, и я села на одну из них с контейнером домашней еды. Рядом пристроилась Наташа, моя сменщица. Мы иногда пересекались – она работала в другую смену, но сегодня её тоже вызвали на подработку.
– Ты чего такая хмурая? – спросила она, открывая свой контейнер. – Опять ремонт?
– И ремонт тоже.
Я коротко рассказала ей про мастера и подругу. Наташа слушала, кивая. Она была постарше меня, лет на десять, и всегда говорила то, что думала. Без этих ‘ой, ну ты сама решай’ и ‘я не хочу лезть в твою жизнь’.
– Знаешь, Юль, я тебе так скажу, – она отложила вилку и посмотрела на меня серьёзно. – Дружба – это когда человек думает о тебе так же, как о себе. Не больше, но и не меньше. А когда она думает только о себе, а о тебе не думает вовсе – это не дружба. Это использование.
– Мы двадцать лет дружим.
– Ну и что? Можно двадцать лет ходить в один магазин, но это не значит, что продавщица – твоя подруга. Привычка – это не дружба. Дружба – это поступки. Что Ксюша для тебя сделала за эти двадцать лет?
Я задумалась. И с удивлением поняла, что вспомнить почти нечего. Да, мы вместе проводили время. Да, она поддерживала меня словами, когда было трудно. Но когда доходило до дела – до реальной помощи, до того, чтобы чем-то пожертвовать ради меня, – такого не было. Зато обратных случаев было много. Она занимала деньги – я давала. Она просила совета – я часами висела на телефоне. Она искала контакты врачей, мастеров, репетиторов – я делилась. А она делилась со мной только словами. Тёплыми, правильными, но словами.
– Вот видишь, – сказала Наташа, глядя на моё лицо. – Сама всё понимаешь.
Я вернулась домой поздно вечером. Включила свет в гостиной, посмотрела на стены. Они были всё такими же серыми и неровными. Но теперь я видела их по-другому. Не как проблему, которую надо решить, а как напоминание. О том, что моя жизнь – это моя жизнь. Что я не обязана быть удобной. Что я имею право злиться. И что я имею право не делиться тем, что моё.
На следующий день я начала искать нового мастера. Не через Ксюшу, не через общих знакомых. Сама. Обошла соседей, посмотрела объявления в соседних домах, попросила рекомендаций у коллег по складу. Через три дня у меня был список из пяти телефонов. Я обзвонила всех, поговорила с каждым, спросила про опыт, про цены, про сроки.
Один из мастеров, Максим, приехал в тот же вечер. Молодой парень, лет тридцати, серьёзный. Посмотрел стены, потыкал пальцем в штукатурку, что-то прикинул в уме.
– Работы много, – сказал он. – Но сделать можно. Я сейчас заканчиваю объект в соседнем квартале, через неделю освобожусь. Если хотите – могу взяться.
– Цена?
Он назвал сумму. Она была выше, чем у Григория Матвеевича, но ниже, чем я боялась. Я прикинула свои накопления – получалось впритык, но хватало.
– Хорошо. Давайте договариваться.
Мы ударили по рукам. Когда он ушёл, я села на свой ящик из-под овощей и впервые за последние дни улыбнулась. Не от радости – от какого-то спокойного, тихого удовлетворения. Я сделала то, что должна была сделать. Без Ксюши. Без Григория Матвеевича. Сама.
Через четыре дня позвонила Ксюша. Голос был обиженный, но она старалась говорить легко, как ни в чём не бывало.
– Юль, привет. Как у тебя дела? Ремонт как?
– Нормально. Нового мастера нашла. Через неделю начинает.
– Ой, как хорошо. Слушай, а у тебя нет контактов хорошего сантехника? У нас тут ещё одна труба потекла, представляешь? Григорий Матвеевич уже закончил и уехал, а теперь другая беда.
Я помолчала. Внутри что-то дёрнулось – старая привычка. Помочь. Дать телефон. Поддержать. Но я вспомнила свои стены. Свой ящик из-под овощей. Свой разговор с дочкой.
– Ксюш, – сказала я спокойно. – У меня нет контактов сантехника.
– Как нет? У тебя же всегда всё есть. А Григорий Матвеевич разве не может?
– Может. Но я его телефон больше не даю.
Пауза. Долгая. Я слышала, как она дышит в трубку.
– Это что, из-за того случая? Юль, ну ты серьёзно? Мы же подруги. Неужели ты из-за какой-то ерунды будешь дуться?
– Это не ерунда, Ксюш. И я не дуюсь. Просто я больше не даю контакты.
– То есть ты мне не поможешь?
– Не помогу.
Она замолчала. Я слышала, как у неё на кухне что-то зашумело – может быть, чайник.
– Ну знаешь, – сказала она наконец. – Я от тебя такого не ожидала. Столько лет дружили, а ты из-за какого-то мастера готова всё перечеркнуть.
– Ксюш, – сказала я, и голос у меня был очень спокойный, даже удивительно, – дружбу перечеркнула не я. Ты перечеркнула её в тот момент, когда решила, что мои планы – ерунда. Ты даже не позвонила мне. Ты просто взяла и перекупила человека, с которым я договаривалась за полтора месяца. Ты сказала ему, что я не против. Ты соврала. И теперь ты хочешь, чтобы я снова давала тебе контакты? Нет, Ксюш. Не дам.
Она молчала. Я ждала. Мне было грустно, но не больно. Больно было раньше – когда я сидела на ящике и смотрела на голые стены. А сейчас была только грусть. Тихая, как сентябрьский дождь за окном.
– Ладно, – сказала она сухо. – Я позвоню в фирму. Специалистов найду. Без твоих драгоценных контактов.
– Найдёшь, – согласилась я. – В городе полно сантехников.
Она бросила трубку. Я убрала телефон в карман и пошла на кухню. Включила чайник, достала кружку. Чайник зашумел – обычный, электрический. Я смотрела, как за окном темнеет, и думала о том, что сегодня я сделала очень важную вещь. Я закрыла дверь. Не для Ксюши – для себя. Дверь, за которой осталась привычка быть удобной, понимающей, всегда готовой поделиться. За этой дверью было холодно и неуютно, но там было честно.
Через неделю пришёл Максим. Привёз стремянку, мешки со штукатуркой, инструменты. Молча прошёл в гостиную, осмотрел стены, покачал головой.
– Ну что, Юлия, начнём?
– Начинайте.
Он включил строительный миксер – такой здоровенный, похожий на дрель с насадкой. Тот загудел, замешивая штукатурку в ведре. Я стояла в дверях и смотрела, как на серый бетон ложится первый слой белой смеси. Стены постепенно становились ровными. Не просто замазанными – ровными. Правильными.
Так начался мой новый ремонт. И начался он с того, что я перестала быть удобной.
А Ксюша? Она больше не звонила. Может, обиделась, может, просто поняла, что я больше не тот человек, у которого можно брать без спроса. Но Григорий Матвеевич позвонил через месяц. Сказал – Юлия, вы извините ещё раз. Я хотел спросить, как ваш ремонт.
– Ремонт делается, – сказала я. – Другой мастер. Всё хорошо.
– Это правильно. Я рад.
Он помолчал, и я поняла – он ждал, что я скажу ‘приходите, вы мне нужны’. Но я не сказала. Не потому что злилась. А потому что научилась различать – где моё, а где не моё.
– Вы зла не держите? – спросил он наконец.
– Нет, Григорий Матвеевич. Не держу. У каждого своя жизнь.
Он вздохнул – то ли с облегчением, то ли с сожалением. И отключился.
Я положила телефон на подоконник и посмотрела на новые стены. Они были ровные, белые, готовые под обои. Ещё неделя – и можно будет клеить. Ещё месяц – и я куплю нормальный стул в коридор. И выброшу свой ящик из-под овощей. Навсегда.
Муж считал удары вслух. Думал, что этим всё и закончится. Но его ждал сюрприз, о котором он даже не догадывался…