Внутри копошились двенадцать жёлтых комков. Они возились на опилках и орали так отчаянно, будто их уже начали ощипывать. Я стояла на пороге с подносом, на котором остывали тарталетки для новоселья, и понимала: вот теперь мы окончательно переехали поближе к родне.
— Бройлерные! Недельные! — объявила свекровь с гордостью заводчицы породистых скакунов. — Вам и Вике натуральное мясо нужно, а не химия эта магазинная. Земля есть — грех не завести!
— Живые! Мама, они живые! — Вика уже висела над коробкой, и глаза у неё были размером с наши тарталетки.
— Раиса Михайловна, мы вообще-то газон планировали, — сказала я. — И качели вот здесь. А хозяйство заводить не собирались. Никакое.
— Газон! — свекровь произнесла это слово с той интонацией, с какой обычно произносят «кабаре». — Трава — баловство. По траве ходят, а курочка кормит.
— Мам, ну куда нам птица, мы же оба работаем, — Кирилл почесал затылок с видом человека, который уже проиграл, но ещё об этом не знает.
— А куда их теперь? Обратно на рынок? Живых — в мусорку? — свекровь прижала ладонь к груди. — Пусть постоят недельку, а там решите.
Слово «недельку» в исполнении Раисы Михайловны следовало понимать как геологическую эпоху. Коробка переехала в котельную, над ней зажглась красная лампа, и наш новый дом впервые запах не свежей краской, а птицефабрикой.
Подарок, от которого нельзя отказаться, называется красиво — сюрприз. А по-честному — это ультиматум в упаковке.
Дом мы купили полгода назад, но окончательно переехали только сейчас, после ремонта. Продали двушку в области, взяли ипотеку и купили дом в посёлке под городом — крепкий, кирпичный, с участком в восемь соток. Идея была Кирилла: мама стареет, сестра Алёна одна с ребёнком не справляется, а тут полчаса — и вся родня рядом. «Поближе к родне» — звучало уютно, как реклама молочных продуктов. Я согласилась: работа у меня в городе, в финансовом отделе строительной компании, два дня в офисе, три из дома. Кирилл монтирует кондиционеры, а май для кондиционерщика — как декабрь для Деда Мороза: телефон раскалён, спина мокрая, деньги идут.
Дом родне понравился сразу. На первом же чаепитии свекровь обошла все комнаты с видом приёмочной комиссии и вынесла вердикт: «Крепкий. Стены — во!» — и постучала по кирпичу костяшками. Алёна прошлась следом и уточнила, где у нас будет баня. Бани у нас в планах не было, но Алёну это не смутило: она вообще редко интересовалась чужими планами, предпочитая сразу озвучивать свои.
Мы мечтали о простом: газон, качели для Вики, беседка и мангал. Я, по въевшейся профессиональной привычке, вела таблицу расходов на дом — каждый чек, от цемента до дверных ручек. Кирилл смеялся, что я и семечки записываю в статью «прочие издержки». Смейся-смейся. Эта таблица ещё сыграет свою партию.
Через два дня после новоселья свекровь приехала «проведать курочек». Ещё через день — снова. К концу недели у неё выработался режим: восемь утра, скрип калитки, и по двору плывёт Раиса Михайловна с ведёрком.
— Женя, у тебя вода в поилке холодная! — доносилось из котельной. — Цыплёнок — он как ребёнок, ему тёплое надо!
— У ребёнка, между прочим, сегодня утренник, — отвечала я, запихивая Вике в рюкзак сменку. — Но приоритеты я поняла.
Свекровь выныривала из котельной и переключалась на двор:
— Это что у вас тут будет?
— Газон. Вот здесь качели, там беседка.
— Восемь соток — и всё под траву? — она оглядывала участок взглядом агронома, у которого отнимают целину. — Тут грядки просятся! Тут — теплица! А вдоль забора смородину!
— Просятся — пусть заходят, — говорила я. — Но прописывать не будем.
По выходным к маме присоединялась Алёна. Приезжала она «на природу»: раскладывала шезлонг на месте моего будущего газона, наливала чай из моего чайника и руководила процессом.
— Мам, ты бройлеров до какого веса думаешь? — кричала она в сторону котельной, разглядывая свежий маникюр. — Мне тушки две минимум. И на холодец потом лапки.
— До четырёх кило догоним! — бодро отзывалась из котельной свекровь.
— Смотрю, урожай вы уже поделили, — заметила я, собирая за Алёной чашки. — Осталось выяснить, кто платит и кто чистит.
— Так мама же ухаживает, — Алёна пожала плечами с искренностью ребёнка. — А вы вообще на всём готовом: живёте тут, воздух, простор.
Воздух и простор, судя по интонации, нам тоже выдала Раиса Михайловна со своего склада.
Вечером я попробовала обсудить это с мужем. Кирилл как раз вернулся с объекта — выжатый, с красными от солнца плечами — и ел борщ со скоростью человека, у которого завтра ещё пять заказов на установку кондиционеров.
— Кирилл, твоя мама с Алёной сегодня расписали наш участок до последней сотки: теплица, грядки, смородина вдоль забора. Алёна уже тушки себе заказала и лапки на холодец. Знаешь, кого в этих планах нет? Нас.
— Да это разговоры, — промычал он. — Мама всю жизнь в частном доме прожила, у неё руки чешутся. Пусть возится, помечтает — и успокоится. Тебе что, жалко?
— Мне не жалко. Только мы этот дом покупали для себя и Вики, а не под семейную ферму. И мне интересно, в какой момент «возится» превратится в «распоряжается». Ставки принимаются.
— Жень, ну потерпи. Это же полтора месяца: подрастут, пойдут на мясо — и всё закончится.
— Закончится, — согласилась я. — Только мясо разойдётся по родне, а расходы останутся у нас. Я пока веду учёт.
Кирилл посмотрел на меня поверх тарелки с лёгкой тревогой. За восемь лет брака он усвоил: когда я говорю «веду учёт» — это не угроза. Это гораздо хуже. Это отчётность.
Семейная помощь — вообще удивительный жанр: о ней не просишь, а платит за неё почему-то тот, кому помогли.
Цыплята тем временем ели. Ели они так, как будто участвовали в соревнованиях. Уже через неделю коробка стала им тесна, и Кирилл сколотил в котельной загон из обрезков досок. Ухаживала за ними свекровь сама — приезжала, кормила, меняла воду. А вот снабжение как-то незаметно легло на меня: мешок стартового комбикорма, привезённый «в подарок», кончился за десять дней, и следующий покупала уже я. Списки она диктовала по телефону тоном лечащего врача: корм, опилки, вторая поилка, витамины. Первые две недели в котельной круглосуточно горела красная лампа — недельным цыплятам без тепла нельзя, пока не оперятся. Я молча вносила всё в таблицу. Таблица толстела.
А ещё через неделю свекровь попросила ключ от ворот. «Я же кормлю, пока вы на работе, что мне под забором стоять?» Кирилл ключ дал — сглаживать углы он умел виртуозно, у него и профессия такая: пришёл, охладил, ушёл.
Переломный момент наступил в четверг. Я вернулась из офиса раньше — совещание отменили — и ещё от калитки увидела на своём будущем газоне незнакомого мужчину с рулеткой. Мужчина ходил по участку и втыкал колышки. Рядом плыла Раиса Михайловна и дирижировала:
— Вольер — вот досюда, до самого забора! И навес! Гена, а выгул можно сеткой до яблони?
— Добрый день, — сказала я. — А что здесь происходит?
— Женечка! — свекровь просияла так, будто это я у неё в гостях. — Это Гена, мастер, золотые руки! Он Алёне лоджию обшивал. Мы курятник замеряем! Капитальный, с утеплением, чтобы и зимой можно было держать!
— Зимой, — повторила я. — Бройлеров, которых через полтора-два месяца — в морозилку.
— Так это первая партия! — отмахнулась свекровь. — Потом несушек заведём, потом, может, и утки. Земля же есть!
Гена, почуяв неладное, начал сматывать рулетку с деликатностью человека, который на семейных фронтах бывал и знает, когда объявляют эвакуацию.
— Смету оставьте, — попросила я. — Люблю документы.
— Вот! — свекровь торжествующе подняла палец. — Ты же экономист, Женя! Ты оценишь: Гена по-родственному считает, девяносто четыре пятьсот всего, с материалом!
Я взяла у Гены листок со сметой, сфотографировала его визитку и улыбнулась своей самой профессиональной улыбкой — той, с которой на работе возвращаю отделам заявки, не влезающие в бюджет.
— Обязательно оценю. Я как раз собиралась.
Вечером я показала смету Кириллу. Кирилл потёр лицо ладонями и сказал, что поговорит с матерью. Разговор, судя по всему, состоял из трёх реплик: «Мам, ну ты спроси сначала», «А чего спрашивать, я же для вас» и «Ладно, только без самодеятельности». Дипломатия уровня «все остались при своих», то есть при наших.
Ночью не спалось. Внизу, в котельной, шуршали и попискивали цыплята, а я лежала и понимала: дело не в них и не в деньгах. Дело в том, что в собственном доме я, похоже, числюсь временно проживающей. К утру жалость к себе закончилась. Осталась таблица.
Расплата за дипломатию прибыла в субботу, в виде грузовичка с мешками. Кирилл в это время как раз полез в гараж за перфоратором — и застыл на пороге. Его стеллаж с инструментом был сдвинут в угол и завален мешками. Десять мешков комбикорма, заказанных Раисой Михайловной «по акции, пока дёшево», грузчик деловито утрамбовывал прямо на верстак. Сверху лежал свёрнутый рулон сетки-рабицы.
— Это что? — спросил Кирилл голосом, которым обычно сообщают клиентам, что компрессор сгорел.
— Корм! — жизнерадостно отозвалась свекровь из-за грузовичка. — Куда ж его, не под дождь!
— Мам. Здесь мой инструмент. Я им деньги зарабатываю.
— Кирюша, ну подвинул и всё, чего ты как маленький!
Кирилл посмотрел на верстак. На верстаке, придавленный мешком, лежал его уровень — тот самый, лазерный, за который он отдал половину зарплаты и который не разрешал трогать даже мне. Из-под мешка уровень смотрел на хозяина с немым укором.
За корм и сетку Раиса Михайловна рассчиталась сама, заявив, что берёт всё впрок для будущего хозяйства.
Вечером муж сидел на кухне мрачный, как небо перед градом.
— Ладно, — сказал он. — Ты была права. Это уже не курочки.
— Это никогда не было курочками, — ответила я. — Это был плацдарм. Курочки — десант.
— И что предлагаешь?
— Я человек неконфликтный и ругаться с твоей роднёй не хочу, хотя меня всё это, мягко говоря, давно не устраивает. Поэтому для начала — семейный обед. В воскресенье. Я подготовлю презентацию. Но если до родни не дойдёт — дальше я за себя не отвечаю.
— Презентацию? — Кирилл поднял бровь, но напрягся, я видела, не от неё, а от «за себя не отвечаю»: ради мира с роднёй мы, собственно, и переезжали поближе.
— Я экономист, милый. Мы не ссоримся. Мы защищаем бюджет.
В воскресенье к обеду прибыли обе: свекровь с пирогом и Алёна с новой укладкой. Пахло запечённым мясом, за окном стрекотала соседская газонокосилка, Вика раскладывала приборы.
Обед шёл мирно. Свекровь докладывала, что цыплята вымахали и уже узнают её по шагам; Алёна прикидывала вслух, где у нас удобнее встанет мангал — шашлыки же лучше делать на просторе. Кирилл ел молча и изредка посматривал на меня. Я подкладывала всем салат и ждала.
— Вкусно, — похвалила свекровь и с упоением промокнула губы салфеткой. — Хотя со своим, домашним, не сравнить. Ну ничего, это дело времени — скоро и своё будет.
Алёна кивнула с видом человека, у которого на это своё уже расписано меню.
Когда тарелки опустели, я вышла и вернулась с тремя распечатками. По одной на хозяйство.
— Что это? — насторожилась Алёна.
— Бизнес-план, — сказала я. — Раз у нас теперь семейная ферма, пора оформить отношения. Страница первая: фактические расходы за неполный месяц. Корм, опилки, витамины, поилки, электричество — лампа первые две недели горела круглосуточно, двести пятьдесят ватт, я пересчитала по тарифу. Итого двенадцать тысяч четыреста. Страница вторая: смета Гены на курятник — девяносто четыре пятьсот. Страница третья: прогноз. К концу июня наши двенадцать бройлеров дадут примерно двадцать пять килограммов мяса. Делим затраты на выход и получаем себестоимость: примерно четыре тысячи триста рублей за килограмм. Для сравнения: в магазине у дома — триста сорок. Мы выращиваем самую дорогую курицу в области. Возможно, в стране.
Стало тихо. Было слышно, как в котельной презрительно пищат виновники торжества.
— Зато натуральное! — опомнилась свекровь.
— Не спорю. Поэтому страница четвёртая: раз хозяйство семейное — делим на три доли. По тридцать шесть тысяч с каждого хозяйства — это наши уже понесённые расходы и строительство курятника. Дальнейший корм сюда ещё не входит. И график дежурств: проверка кормушек и поилок утром и вечером, чистка — по средам и субботам. Я вписала всех. Алёна, ты вторник и пятница.
— Я?! — золовка отшатнулась, словно ей предложили дежурить на разгрузке вагонов. — У меня маникюр! Я не могу в этом вашем помёте!
— Странно. А холодец из лапок могла.
— Мама ухаживает, вот пусть мама и… И вообще, у меня кредит! Мне тридцать шесть тысяч неоткуда взять!
Кредит у Алёны действительно был — на ту самую лоджию, которую обшивал Гена. Обшивал, как выяснилось, тоже «по-родственному». Похоже, у Гены вся клиентская база состояла из чьих-то родственников.
— Мама ухаживает на нашей земле, на нашем электричестве и на нашем корме, — сказала я. — Так не бывает, чтобы мясо общее, а расходы мои. Это, Алёна, называется красивым словом «дотация». А некрасивым — не буду при ребёнке.
— Я же от души! — Раиса Михайловна привстала для торжественной речи и взмахнула рукой. Рукав зацепил соусник, и по белой скатерти поплыло жирное пятно — прямо к её распечатке. — Я хотела как лучше! Вам! Вике! Натуральное!
— Мама, — Кирилл сказал это негромко, но свекровь осеклась. — Ты привела на наш участок мастера, пока нас не было дома. Ты завалила мой гараж мешками — я вчера час откапывал инструмент, которым семью кормлю. Тебя никто не просил. Хотела помочь — спросила бы. Хоть одного из нас.
— Вот, значит, как, — свекровь опустилась на стул и потянулась к сердцу, но по дороге передумала: аудитория смотрела без должного сочувствия. — Значит, тридцать шесть тысяч с матери берёте.
— Почему берём? — я пожала плечами. — Есть вариант второй, бесплатный: цыплята переезжают. Зоя Павловна с соседней улицы держит настоящее хозяйство — я уже поговорила, она заберёт всех и будет рада. А у неё, между прочим, и яйца можно покупать, и тушки. Натуральные. Без вложений в девяносто четыре тысячи.
— А цыплятки к тёте Зое поедут? — вдруг спросила Вика, которая всё это время гоняла по тарелке горошину. — А мы их не будем есть? Они же мне почти как хомяки.
За столом стало неловко. Есть «почти хомяков» на глазах у шестилетнего ребёнка не был готов никто, включая, кажется, саму Раису Михайловну.
— Поедут, солнышко, — сказала я. — Там у них будет большой двор и другие курочки.
— Тогда ладно, — великодушно разрешила Вика.
Свекровь молчала до самого чая. Пила она его с видом королевы в изгнании, но распечатку, я заметила, свернула и убрала в сумку. Аргументы на бумаге она уважала больше, чем аргументы вслух.
Цыплят Зоя Павловна забрала во вторник, увезла в большой клетке и на прощание похвалила: «Откормленные!» Ещё бы. По моим расчётам, каждый из них к тому моменту обошёлся нам как три готовые курицы-гриль из кулинарии. Мешки с кормом и сетку Зоя Павловна тоже забрала — не пропадать же добру — и деньги за них отдала Раисе Михайловне напрямую. Ключ от ворот вернулся на крючок в прихожей — Кирилл забрал его сам, без комментариев, и это молчание стоило десяти разговоров.
Свекровь обиделась и не звонила девять дней. На десятый позвонила — сообщить, что у Алёны сломалась стиральная машина и вообще все её бросили. Жизнь возвращалась в привычное русло. Что-то мне подсказывало: звонок — это пробный шар, проверка, не оттаяли ли мы. И я впервые поймала себя на мысли, которую раньше не пустила бы на порог: а не зря ли мы вообще затеяли это «поближе к родне».
К июлю двор было не узнать. Кирилл выкроил два выходных, и мы раскатали тот самый рулонный газон, который в моей таблице расходов проходил по статье «мечта». У яблони встали качели. Вика каталась на них до темноты и рассказывала соседским детям, что у неё на соседней улице живут двенадцать знакомых куриц.
В августе свекровь впервые заранее позвонила и только потом приехала — с пирогом и без коробок. Прошлась по двору, потрогала газон носком туфли.
— Мягкий, — признала она с неохотой ревизора, не нашедшего нарушений. — Но я всё равно считаю: земля должна кормить.
— Она и кормит, — сказала я. — Я теперь беру у Зои Павловны десяток яиц по сто рублей. Посчитала: это самая рентабельная ферма в моей жизни. Ноль вложений, ноль дежурств, и весь помёт — на чужой территории.
Свекровь хмыкнула, но спорить не стала. С экономистами вообще тяжело спорить: у нас на всё есть таблица.
Десять лет езжу в командировки. Вернулся — на нашей постели следы другого