Лёша вернулся с вахты во вторник, около полудня. Поставил сумку у порога, снял куртку и сразу почувствовал: что-то не так. Не запах, не беспорядок. Запах как раз был хороший, какой-то печёный. И прихожая чистая. Но что-то было не так, и он не мог сразу понять что.
Потом понял. Тапочки стояли не там, где он их оставил. Он всегда оставлял их справа от коврика, носками к стене. Сейчас они стояли слева.
Мелочь, конечно.
Восемь лет он жил один. После того как не стало Ирины, его жены, дочь Нина звала переехать к ней, потом уговаривала взять собаку, потом перестала и просто приезжала раз в месяц, привозила варенье и смотрела, всё ли нормально.
Пятьдесят восемь лет, и привык к одиночеству быстрее, чем думал. Вахтовая работа помогала: тридцать дней там, тридцать здесь. Там коллеги, работа, вагончик. Здесь тишина, телевизор, рыбалка с Пашей, приятелем из соседнего подъезда, по субботам. Жить можно было.
Но тишина иногда давила. Особенно зимой, когда темнело рано и не хотелось никуда выходить.
– Как раз вовремя, – Лариса, сорокачетырёхлетняя женщина, которая жила у него третий месяц, вышла из кухни в фартуке, с полотенцем в руке. – Картошка почти готова, мясо тоже. Иди умойся, сейчас поедим.
Лёша посмотрел на неё и подумал, что всё в порядке. Три месяца уже, и всё это время в квартире кто-то есть. Восемь лет пустой квартиры, и вдруг снова живёшь не один.
– Устал? – спросила она. – Давай сначала умойся, потом поедим.
Он умылся. Переоделся. Прошёл на кухню.
Лариса налила чай, хлопотала у плиты, рассказывала что-то про соседку с четвёртого этажа, которая поставила новую дверь. Лёша кивал и смотрел в окно на знакомый двор, на тополя, на лавочку у второго подъезда.
Он прошёл на кухню, поднял глаза на верхнюю полку. Иринина чашка была на месте.
Ирина, его жена, ушла восемь лет назад. Быстро, за полтора года. Чашку он купил ей в подарок, привёз из Екатеринбурга после долгой командировки, с белым рисунком по ободку.
Ирина обрадовалась. Взяла в руки, повертела. «Красивая», – сказала. Потом каждое утро пила из неё чай. Когда её не стало, Лёша убрал чашку на верхнюю полку, в угол. Не выбросил, не передал. Просто поставил туда, где её никто не возьмёт.
Первое время, возвращаясь с вахты, он смотрел на эту полку сразу. Потом реже. Сегодня тоже посмотрел.
Лариса про чашку знала. Он сам рассказал однажды вечером, сам не понял зачем. Она слушала внимательно, не перебивала. Кивнула в конце серьёзно и больше к этому не возвращалась. Он тогда подумал, что это редкость: не лезть туда, куда не зовут.
Чашка стояла на месте.
– Ты меня не слушаешь, – сказала Лариса без обиды, с улыбкой.
– Слушаю. Соседка дверь поставила.
– Металлическую. Говорит, три замка. – Лариса поставила перед ним тарелку с мясом. – Ешь, пока горячее.
Лёша взял вилку. С тапочками он, наверное, сам напутал. Уезжал второпях, мог и не туда поставить. Месяц на вахте делает своё: начинаешь всё проверять по два раза.
Лариса села напротив, подперла щёку рукой и смотрела на него так, будто не было ничего важнее.
Хорошая женщина, сказал бы кто угодно со стороны. Познакомились на дне рождения у общего знакомого, разговорились. Она тогда разошлась с мужем, снимала комнату. Через месяц он предложил перебраться к нему. Она согласилась без лишних слов. Оба сделали вид, что это просто удобно.
Не мешала. Готовила, убиралась, не задавала лишних вопросов. Когда он уезжал на вахту, провожала до лифта.
Лёша доел. Тапочки точно сам перепутал.
На следующий день приехала Нина.
Дочь позвонила с утра, предупредила. Лёша открыл дверь и увидел её с пакетом в руке: привезла яблоки с дачи, сказала, что Игорь тоже передаёт привет. Нина прошла в прихожую, огляделась.
Лариса в этот момент сидела на кухне с книгой. Лёша прошёл в прихожую, откашлялся.
– Лариса, это Нина, моя дочь. Нина, это Лариса.
Лариса вышла, вытерла руки о фартук.
– Слышала про тебя. Лёша рассказывал.
– Здравствуйте, – сказала Нина.
Нина поставила пакет, медленно сняла куртку, повесила сама. Лёша заметил, как она скользнула взглядом по прихожей: новый коврик, чужие тапочки у стены. И ничего не сказала.
Сели пить чай. Лариса разлила, поставила печенье, спросила Нину про детей, про работу. Нина отвечала коротко, вежливо. Лёша смотрел на них обеих и чувствовал это нехорошее напряжение, которое бывает, когда два человека в одной комнате говорят про одно, а думают про другое.
Нина работала диспетчером на автобазе. Приходила к отцу примерно раз в месяц, привозила что-нибудь с дачи или от свекрови. Оба говорили мало, и обоих это устраивало.
Сейчас Нина пила чай и смотрела на кухню так, как смотрят на чужое.
– Пап, – сказала она, когда Лариса вышла в коридор за сумкой (собралась в магазин), – занавески новые. Ковёр в прихожей новый. Посуда незнакомая на полке.
– Покупали вместе.
Нина помолчала.
– А продукты ты сам покупал или она?
Лёша посмотрел на дочь.
– Нина.
– Что «Нина»? Я спрашиваю.
– Я вернулся вчера. Продукты привёз сам, как всегда. Четыре пакета.
Нина кивнула и больше ничего не сказала. Но Лёша заметил, что она ещё раз оглядела кухню перед уходом. Медленно, как будто считала что-то.
Лариса появилась в дверях как раз когда Нина собралась уходить. Сказала что-то приятное на прощание, улыбнулась. Нина улыбнулась в ответ и вышла.
Взяла на кухне свою кружку, присела.
– Строгая у тебя дочь, – сказала она без обиды.
– Нормальная.
– Нет, я понимаю. Столько лет один, привык. А тут чужой человек в доме. Это всегда тяжело.
Лёша промолчал. Лариса говорила правильные слова. Правильные, понятные. Так правильно, что он не мог ничего возразить.
Вечером Лёша открыл холодильник и посмотрел на полки. Четыре пакета он привёз вчера: мясо, крупы, сметана, сыр. Сметаны уже не было. Сыра осталось меньше половины. Он постоял, закрыл холодильник. Готовила же.
Паша жил на третьем этаже, в соседнем подъезде. Вышел на пенсию три года назад, до этого работал кладовщиком. Знакомы были давно, лет двадцать, не меньше. Иногда вместе ходили на рыбалку, чаще просто сидели на лавочке во дворе. Паша был из тех, кто замечает всё вокруг и молчать не умеет. Лёша его за это не осуждал: в пустой квартире на пенсии, наверное, и стены надоедают.
Через три дня после возвращения Паша окликнул его во дворе.
– Слушай, – сказал он, придвинувшись чуть ближе, – ты на меня не обидишься?
– За что?
– Я тут видел твою… ну, которая у тебя живёт. Лариса, да?
– Да.
– Видел её во дворе. Дней через пять после того, как ты уехал. С мужиком каким-то. – Паша поскрёб затылок. – Ну мало ли, знакомый, родственник. Я бы вообще не говорил, но он её за руку держал. Ну ты понимаешь.
Лёша понял. Но не показал вида.
– Родственник, наверное.
– Может быть. – Паша смотрел на него внимательно. – Ты не злись.
– Да не злюсь. Спасибо, что сказал.
Он поднялся на лифте, открыл дверь. Лариса сидела перед телевизором с чаем, переключала каналы. Обернулась:
– Нагулялся? Ужинать будешь?
– Буду.
Сел за стол, смотрел, как она режет хлеб, привычно, ловко. Паша, конечно, мог и ошибиться. Восемь месяцев знакомы, три месяца живут вместе, никаких оснований. Мало ли какой мужик во дворе.
Но в ту ночь Лёша долго не мог заснуть.
Он вспоминал, как они познакомились. День рождения Колчина, застолье, Лариса сидела через три стула. Сама начала разговор, про вахту спросила, слушала внимательно, кивала.
Потом она написала в мессенджере: «приятно было познакомиться». Лёша отвечал коротко, не ждал ничего. А потом, через неделю, она позвонила сама. Сказала: оказалась в его районе, не выпьют ли кофе.
В кафе она расспрашивала его долго. Про вахту, про работу, и где квартира, и один ли он. Он отвечал, кивал: интересно ей, вот и спрашивает. Сочувствовал: женщина одна, снимает комнату, жизнь непростая.
Теперь, в темноте, картинка складывалась иначе.
Она сразу спросила про квартиру.
Он тогда не обратил внимания. Сейчас обратил.
Он не стал будить себя этим дальше. Просто повернулся на другой бок и закрыл глаза. Паша мог ошибиться. Мало ли.
В конце месяца он уехал на следующую вахту.
Первые дни всё было обычно. Вечером звонил Ларисе, она отвечала, рассказывала что-то про день. Голос ровный, приветливый. Лёша слушал, отвечал, клал трубку. Всё нормально.
На четвёртый день позвонил вечером. Гудки. Пять, шесть, семь. Не взяла.
Написал сообщение: «Звонил, не дозвонился.» Ответила через два часа: «Прости, устала, уснула рано.»
На пятый день то же самое. Гудки. Перезвонила сама через полчаса: «Была в ванной, не слышала. Всё хорошо.»
Лёша сидел в вагончике, смотрел в маленькое окно на темноту за стеклом. Оба объяснения звучали понятно. Устала. Телефон на зарядке. Бывает.
Но он уже знал, как звучит правдивое «устала» и как звучит выдуманное. Ирина никогда не умела врать. Когда было плохо, говорила «мне плохо». Звонила только под конец дня и говорила медленно, без лишних слов. «Устала» в начале ночи, с телефоном, который не отвечает час, звучало иначе.
Он не хотел в это лезть. Убрал телефон в карман и пошёл ужинать.
На шестой день позвонила Нина.
– Пап, привет. Слушай, я тебе кое-что хочу сказать.
– Что случилось?
– Я вчера приходила к тебе. Хотела оставить варенье, ты же просил ещё банку. У меня есть запасной ключ, с прошлого года ещё, помнишь, ты давал на всякий случай.
– Помню. И что?
Нина помолчала.
– Там был кто-то. Я в прихожей услышала голос, мужской. Не стала заходить. Постояла, вышла. Ларисы не видела, свет на кухне горел.
Лёша молчал.
– Пап?
– Слышу.
– Может, родственник какой. Я не знаю.
– Когда это было?
– Вчера. Около восьми вечера.
Вчера около восьми вечера Лариса не взяла трубку. Написала через два часа: «телефон на зарядке был, не услышала».
Лёша положил телефон на тумбочку и посмотрел в потолок. Вагончик гудел от ветра. За стенкой кто-то переговаривался, смеялся. Ещё один вечер на вахте, как двести других таких же вечеров за эти годы.
Мужской голос около восьми.
Он не стал перезванивать Ларисе в тот вечер. И на следующий день тоже не позвонил. Она написала сама, около полудня: «Как дела? Всё хорошо?» Он ответил: «Нормально.» Больше ничего.
До конца вахты оставалось больше трёх недель.
На третий день до конца вахты начальник смены Крутилин сказал, что может отпустить двоих раньше: работы стало меньше, смена перевыполнила план. Лёша поднял руку первым.
Выехал ранним утром. Автобус до станции, потом электричка, потом метро. Привычный маршрут, сто раз пройденный. В электричке напротив сидела молодая женщина с ребёнком лет трёх, мальчик тыкал пальцем в телефон и смотрел мультики без наушников, тихо. Лёша смотрел в окно на пролетающие поля, серые от таявшего снега.
И прокручивал разговор с Ниной.
Нина была права. Он понимал это уже двое суток, но как-то не давал себе додумать до конца. Мужской голос, пропущенные звонки, и этот разговор с Пашей неделю назад. Всё это складывалось в одно, и это одно было неприятным.
Но он всё равно надеялся на что-то. На простое объяснение, которое всё расставит обратно.
В квартиру добрался к обеду.
Лариса была дома. Открыла дверь, увидела его и на секунду замерла. Лёша заметил эту секунду. Потом она улыбнулась:
– Ты рано. Не предупредил.
– Смена закрылась раньше.
Он прошёл в прихожую. Огляделся. Всё как обычно. В прихожей чисто, тапочки справа от коврика. На этот раз справа.
– Есть будешь? – спросила Лариса.
– Потом.
Он прошёл на кухню, сел. Лариса поставила чайник, не оглядываясь. Плечи чуть напряжены, это Лёша видел. Но говорила ровно, рассказывала про то, что купила новую сковородку, старая прогорела.
– Ты несколько раз не брала трубку в этот раз, – сказал он. Спокойно, без нажима. – Нина заходила. Слышала чужой голос.
Лариса повернулась. Смотрела на него секунды три, не больше.
– И что?
– Говорит, слышала мужской голос.
– Телевизор работал. Сериал какой-то. – Лариса пожала плечом. – Лёша, ну что ты. Нина меня невзлюбила с первого раза, сам видел.
Лёша посмотрел на неё. Голос ровный, объяснение простое. Телевизор. Сериал. Всё объяснимо.
И он почти поверил. Почти.
Вечером Лариса ушла в магазин. Лёша остался один, сел на диван. Просто сидел. Потом взял телефон, открыл банковское приложение, давно не смотрел баланс. Полистал историю операций.
Остановился.
Перевод, двадцать две тысячи. Перевод, пятнадцать тысяч. Перевод, восемнадцать тысяч. Получатель везде один: Мельниченко Л. А.
Три перевода. Итого пятьдесят пять тысяч.
Лёша сидел и смотрел в экран. Мельниченко. Она говорила, что после развода фамилию не меняла. Значит, переводила себе.
Телефон дёрнулся. Сообщение. Паша: «Лёш, видел твою не раз с каким-то мужиком. Вчера целовались у подъезда.»
Лёша положил телефон рядом на диван. Посмотрел в стену.
Хлопнула входная дверь. Лариса вернулась из магазина, прошла на кухню, загремела посудой. Лёша встал с дивана, вышел в коридор. Остановился в дверном проёме.
– Ты брала деньги с моей карты.
Лариса поставила пакет на стол. Медленно обернулась.
– Что?
– Три перевода. Пятьдесят пять тысяч.
Лариса молчала. Смотрела на него, и Лёша видел, как что-то меняется в её лице. Медленно, как когда снимают покрывало. Улыбка исчезла, и под ней было не испуганное, не растерянное. Было усталое и злое.
Лёша почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не боль. Что-то другое.
– Ты могла спросить, – сказал он тихо.
– Ну и что! – Она говорила уже громко, без прежней мягкости. – Ты хоть считал, сколько я тут потратила? На еду, на хозяйство, на всё это. Ты думаешь, это ничего не стоит?
Лёша смотрел на неё и не узнавал. Не голос, не интонацию, не этот взгляд. Три месяца рядом был другой человек. Этот он видел первый раз.
– Ты могла сказать. Попросить.
– Разрешения! – Лариса засмеялась, коротко и некрасиво. – Я тут жила, готовила, за всем следила. Ты думал, это само собой делается?
– Ты говорила, что у тебя всё есть. Работа, зарплата.
– Зарплата. Ну конечно. Ты попробуй на диспетчерскую зарплату поживи в Москве.
Лёша встал. Прошёл к окну, постоял спиной к ней. Смотрел во двор. Паша как раз заходил в свой подъезд.
– А мужчина. Нина заходила сюда, пока я был на вахте. Слышала голос. Это кто был?
– Телевизор работал. Я же объясняла.
Лёша повернулся.
– Паша написал. Видел тебя с ним не раз. Вчера целовались у подъезда.
Он помолчал.
– И деньги, и мужик. Всё в один день.
Лариса отвернулась к окну.
Лёша долго не двигался с места. Смотрел в экран телефона. Потом на её спину. Иринина чашка стояла на полке там, где всегда.
Убрал телефон в карман.
– Собирай вещи, – сказал он.
– Лёша…
– Собирай вещи.
Она собирала час. Лёша сидел в комнате на диване и слушал, как она ходит туда-обратно, открывает шкафы, застёгивает сумку. Смотрел в стену, считал молча. Три вахты по тридцать дней. Уезжал, оставлял ей ключи, возвращался. И каждый раз, пока он был далеко, с его карты уходили деньги. Тихо, небольшими суммами. Не сразу много, чтобы он не заметил.
Была уверена, что он не проверяет. Рассчитывала.
Лёша не чувствовал злости. Странно, но не чувствовал. Было другое: какое-то опустошённое, плоское чувство, как после болезни. Когда не больно, но и силы нет.
Он прокручивал в голове, когда именно она брала его телефон. Наверное, пока он спал. Или пока был в душе. Несколько минут, перевод отправлен. Телефон обратно на тумбочку. Как будто ничего не было.
Три раза.
И мужик этот. Пока он был на вахте.
Лёша догадывался. Паша что-то говорил. Просто возвращался, смотрел на Иринину чашку и убеждал себя: всё нормально, показалось.
Лариса пришла в дверной проём с двумя сумками и меньшим рюкзаком.
– Зря так, – сказала она. Голос снова стал мягким. Как будто нашла нужную кнопку и нажала. – Могли бы по-хорошему.
Лёша посмотрел на неё.
– По-хорошему это как? Ты деньги брала. И мужика водила. По-хорошему тут уже не получится.
Она ничего не ответила.
– Ключи, – сказал Лёша.
Она достала из кармана куртки связку. Один ключ, его дубликат, который он сделал ей в первый месяц. Положила на тумбочку у двери, не глядя на него. Взяла сумки. Вышла.
Он прошёл на кухню. Налил воды из-под крана. Попил стоя, у раковины, смотрел на соседний дом в окне, на чужие освещённые окна. Где-то там жили люди, ужинали, смотрели телевизор, ругались или молчали. Вечер как вечер.
Взял телефон, набрал Нину.
– Пап?
– Ты была права. Лариса оказалась не той, за кого себя выдавала, – сказал он.
В трубке тишина секунды на три.
– Я сейчас приеду, – сказала Нина.
– Не надо. Всё нормально. Просто хотел сказать.
– Пап, ну как «не надо».
– Нина. Всё нормально. Завтра зайди, если хочешь.
Она помолчала.
– Хорошо. Завтра.
Он повесил трубку. Посмотрел на кухню. Чисто, посуда на месте.
Иринина чашка стояла на своей полке. Одна, как всегда. Никуда не двигалась за восемь лет.
Лёша поставил чайник. Сел за стол и стал ждать, пока закипит вода. За окном шумел двор: голоса, чья-то машина, лай собаки откуда-то снизу. День шёл своим ходом.
Чайник закипел.
Он встал, взял с полки свою чашку. Ту, которую покупал для себя ещё в девяносто девятом, белую, с отбитой ручкой. Не выбрасывал, привык. Налил чай. Сел.
Иринина чашка стояла рядом на полке, как стояла все восемь лет. Ирина бы, наверное, сказала что-нибудь короткое и точное про всё это. Она умела так.
Лёша выпил чай и вымыл чашку.
Свадьба через месяц, а твоя мать уже вселилась в мою квартиру? Удивилась я.Тогда я спокойно сказала