Галина услышала это случайно. Стояла в коридоре с мокрыми руками, вытирала их о полотенце, а из кухни доносился голос Виталия, мягкий и чуть виноватый, как бывает, когда человек обещает то, что ему не принадлежит.
– Да конечно, Свет. Приезжайте хоть в июне, хоть в июле. Дача пустует всё равно. Детям раздолье будет, двор большой, до речки пять минут.
Полотенце повисло на крючке. Пальцы сами сжались, ногти впились в ладони.
– И мать с собой берите, ей воздух полезен. Комнат хватит, три штуки, разберётесь.
Три комнаты. Их три комнаты. Которые они с Галиной красили прошлым августом, стоя на стремянке по очереди, потому что у неё кружилась голова от запаха краски, а он ворчал, что валик разбрызгивает на потолок.
– Ну всё, договорились. Галя? Да Галя нормально отнесётся, чего ей.
Она прислонилась к стене. Обои в коридоре были в мелкий цветочек, бледно-голубые, она сама выбирала их в строительном, долго стояла между голубыми и бежевыми, а Виталий тогда сказал: «Бери любые, мне без разницы». Вот и сейчас. Ему без разницы.
Галина вернулась в ванную, закрыла дверь и пустила воду. Не потому что хотела умыться. Просто нужен был звук, который заглушит то, что поднималось внутри.
Они купили эту дачу четыре года назад. Не купили даже, а выкупили: участок принадлежал бабке Виталия, после её смерти родня начала делить. Двоюродная сестра хотела продать, брат хотел оставить, мать Виталия считала, что всё должно достаться ей. Галина тогда залезла в их семейные долги по локоть: нашла оценщика, собрала документы, договорилась с каждым отдельно, заплатила сестре её долю из денег, которые откладывала на машину.
Виталий подписал бумаги. Это было его основное участие.
А потом началось. Крыша текла, забор сгнил, в подполе стояла вода каждую весну. Галина ездила туда через выходные, таскала доски, договаривалась с рабочими, торговалась за каждую трубу на строительном рынке. Он приезжал, жарил шашлыки, говорил гостям: «Наша дача, да, сами всё делали». И это «сами» скребло где-то под рёбрами всякий раз, но она молчала. Потому что так проще.
Теперь дача выглядела прилично. Новый забор из профнастила, крыльцо с навесом, три комнаты с нормальной мебелью, летний душ, грядки с клубникой и помидорами. Галина сажала клубнику в прошлом мае, стоя на коленях в рабочих перчатках, пока земля забивалась под ногти даже сквозь ткань.
И вот теперь Виталий, ни слова ей не сказав, отдал всё это сестре своей на целое лето.
Она вышла из ванной через двадцать минут. Лицо было спокойным. Виталий сидел на кухне, пил чай и листал телефон, как будто ничего не произошло. На столе стояла его кружка, коричневая, с трещиной на ручке, которую он не замечал уже второй год.
– Чай будешь? – спросил он, не поднимая глаз.
– Нет.
Она села рядом и положила руки на стол. Ладони были сухие и холодные, хотя в квартире было тепло.
– Виталь.
– М?
– Ты Свете звонил?
Он поднял глаза. Быстро, как человек, который не ожидал удара с этой стороны. Потом опустил обратно.
– Ну звонил. А что?
– Дачу им предложил на лето.
Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы чайник на плите тихо щёлкнул, остывая.
– Галь, ну а что такого? Они же родня. У них квартира маленькая, детям деваться некуда летом. Мать Светкина болеет, ей воздух нужен.
– А мне ты когда собирался сказать?
Он пожал слегка плечами. Это движение, привычное и лёгкое, как будто речь шла о том, кто вынесет мусор.
– Ну вот сейчас и говорю.
Галина посмотрела на его кружку. Трещина шла от ручки вниз, тонкая, почти незаметная. Но если налить горячее, через неё начинало подтекать. Она говорила ему об этом раз пять. Он отвечал: нормальная кружка, не выдумывай.
– Ты не сейчас говоришь, Виталий. Ты уже пообещал. Без меня. А мне сообщаешь как факт.
– Слушай, не начинай. Что мне, у тебя разрешения спрашивать? Это же семья.
– А я кто?
Он замолчал. Не потому что нашёлся с ответом, а потому что вопрос был из тех, на которые любой ответ будет неправильным.
Светлана, сестра Виталия, жила в Рязани с мужем Олегом, двумя детьми и свекровью Зинаидой Павловной. Свекровь была женщиной крупной, с короткой химической завивкой и голосом, который заполнял любое помещение целиком, как запах жареного лука. Галина видела её дважды: на свадьбе и на похоронах бабки. Оба раза Зинаида Павловна сидела во главе стола и говорила так, будто остальные присутствовали для массовки.
Дети Светланы, Кирилл одиннадцати лет и Полина семи, были шумными, как и положено детям, которых летом негде выгуливать. Светлана сама была женщиной тихой, с узкими плечами и привычкой извиняться за всё подряд. Извинялась за шум детей, за мнение матери, за то, что позвонила не вовремя. Галина не злилась на неё. На Светлану вообще трудно злиться, она как занавеска: висит, колышется, никому не мешает.
Но Зинаида Павловна. Вот кто мог за неделю превратить чужой дом в свою территорию.
Виталий этого не понимал. Или не хотел.
– Они там максимум месяц побудут, – сказал он вечером, когда Галина молча убирала посуду. – Ну два. Что тебе, жалко?
– Мне не жалко, – ответила она, ставя тарелку в сушилку. – Мне обидно.
– За что обидно-то?
– За то, что ты решил без меня. За то, что моё мнение вообще не учитываешь. За то, что когда я крышу перекрывала, Света не приезжала помогать. И мать её не приезжала. А теперь, когда всё готово, пожалуйста, добро пожаловать на всё лето.
Виталий поставил кружку на стол. Чай подтёк через трещину, оставив коричневое пятно на клеёнке.
– Ты всё преувеличиваешь.
Галина промолчала. Вытерла руки, повесила полотенце на крючок и ушла в комнату. Дверь не хлопнула. Она вообще не хлопала дверями. Это было бы слишком просто.
Ночью она лежала и считала трещины на потолке. Их было семь, если считать ту, что пряталась за люстрой. Виталий спал рядом, повернувшись спиной, и его дыхание было ровным, как у человека, для которого день закончился нормально.
А для неё не закончился.
Она думала о том, как четыре года назад стояла в кабинете нотариуса и подписывала бумаги. Нотариус была женщина лет пятидесяти, с сухими руками и очками на цепочке. Она посмотрела на Галину и спросила: «Вы уверены? Оформляем на мужа?» Галина тогда кивнула. Потому что так было проще, потому что Виталий сказал: «Оформляй на меня, это же бабкин дом, по справедливости».
Справедливость. Какое удобное слово, когда нужно получить то, что хочешь.
Она перевернулась на бок и посмотрела на телефон. Два часа четырнадцать минут. За окном где-то гудел кондиционер соседей, монотонно, как далёкий самолёт.
Галина открыла заметки и начала писать. Не письмо, не план. Просто список того, что она вложила в эту дачу за четыре года. Деньги, время, силы, выходные, отпуска, ссоры с рабочими, поездки в жару на электричке, когда машина была в ремонте. Список получился длинным. Она перечитала его дважды и закрыла телефон.
А потом улыбнулась. Впервые за весь вечер.
Утром Галина встала раньше обычного. Сварила кофе, нарезала хлеб, достала масло из холодильника. Виталий пришёл на кухню в трусах и майке, зевая, потянулся к кружке.
– Доброе утро, – сказала она.
Он посмотрел с подозрением. Не потому что «доброе утро» было чем-то необычным, а потому что тон был слишком ровным после вчерашнего.
– Утро, – буркнул он.
– Я тут подумала.
– О чём?
– Насчёт дачи. Ты прав. Родня есть родня. Пусть приезжают.
Виталий чуть не пролил кофе. Он ожидал продолжения войны, холодного молчания на три дня, звонков подруге Наташе, после которых Галина обычно становилась ещё более непреклонной. А тут согласие. Простое, чистое, подозрительное.
– Серьёзно?
– Серьёзно. Но у меня одно условие.
Вот оно. Он напрягся.
– Какое?
– Я сама туда сначала съезжу. Подготовлю дом к их приезду. Одна. На выходных.
– Ну ладно, – он расслабился. – Логично.
Галина допила кофе, поставила чашку в раковину и пошла собираться на работу. В прихожей, натягивая кроссовки, она достала телефон и набрала номер.
– Наташ, привет. Мне нужна твоя помощь. Нет, не моральная. Практическая.
Наталья Сергеевна, подруга Галины с институтских времён, работала юристом в агентстве недвижимости. Женщина с короткой стрижкой, ростом метр пятьдесят восемь, с привычкой щёлкать ручкой во время разговора. Она выслушала Галину за обедом в столовой на углу Мичуринского, где котлеты пахли как в школе, а компот был слишком сладкий.
– Подожди, – Наталья щёлкнула ручкой. – Дача оформлена на него?
– На него.
– А деньги вкладывала ты?
Галина кивнула и положила на стол папку. Чеки, переводы, квитанции, фотографии. Она собирала это с утра, доставая из ящика в шкафу, где хранила всё подряд, от гарантийных талонов до рецептов бабушкиного варенья.
Наталья листала бумаги, и щелчки ручки становились всё реже.
– Слушай, тут на приличную сумму набирается.
– Я знаю.
– И он просто раздаёт это чужим людям?
– Не чужим. Родне.
– Которая палец о палец не ударила.
Галина промолчала. Компот в стакане отсвечивал красным, и она водила пальцем по краю, как по ободку бокала.
– Я не хочу разводиться, – сказала она. – Я хочу, чтобы он понял.
– Понял что?
– Что нельзя так. Что не его только. Что я тоже существую в этой истории.
Наталья посмотрела на неё, как смотрят юристы, когда им рассказывают про справедливость.
– У меня есть идея, – сказала она. – Но тебе придётся быть очень спокойной.
– Я спокойна.
– Спокойнее.
В субботу Галина уехала на дачу. Одна, как и обещала. Виталий помог загрузить в машину пакеты с постельным бельём и полотенцами, чмокнул в щёку и ушёл смотреть футбол. Он был доволен. Проблема решилась сама собой, жена не злится, сестра счастлива. Все довольны.
До дачи было сто двадцать километров. Галина ехала не торопясь, с открытым окном, и ветер пах скошенной травой и бензином от заправки на выезде из города. Радио играло что-то старое, из девяностых, и она подпевала, не попадая в ноты, потому что никто не слышал.
Дача встретила её тишиной. Скрипнула калитка, под ногами захрустел гравий, который она сама засыпала прошлой осенью. Шиповник у забора цвёл, бледно-розовый, с запахом, от которого хотелось сесть на крыльцо и ничего не делать.
Она вошла в дом. Пахло деревом и чуть-чуть сыростью после зимы. На кухне стоял стол, накрытый клеёнкой в подсолнухи, которую она купила на рынке в Серпухове. На подоконнике засохшая герань. Галина потрогала листья: ломкие, рыжие по краям.
Она не стала готовить дом к приезду Светланы.
Вместо этого она открыла ноутбук и начала фотографировать. Каждую комнату, каждый предмет, каждый ремонт. Новые окна, которые ставили рабочие по её договорённости. Забор, за который она заплатила со своей карты. Летний душ, собранный по видео из интернета в три выходных подряд. Грядки, плодовые кусты, навес.
Потом она села на крыльцо с телефоном и позвонила Наталье.
– Всё сфотографировала.
– Теперь делай то, что мы обсудили.
– Мне страшно.
– Галь, тебе четыре года не было страшно таскать доски и торговаться с мужиками за трубы. А сейчас страшно?
Галина засмеялась. Потом выдохнула и набрала другой номер.
Она позвонила Светлане.
Голос у Светланы был радостный, тёплый, благодарный. Голос человека, который получил подарок и не до конца верит, что это правда.
– Галь, спасибо тебе огромное! Виталий сказал, ты не против. Мы так рады! Мама уже чемодан собирает.
– Свет, подожди. Мне нужно тебе кое-что объяснить.
– в чем дело?
– Дача оформлена на Виталия, это правда. Но всё, что там есть, от крыши до забора, это мои вложения. У меня документы на каждый рубль.
Тишина. В трубке было слышно, как где-то далеко Кирилл кричит на сестру, а Зинаида Павловна стучит чем-то тяжёлым.
– Я не понимаю, – сказала Светлана. – Виталий сказал, что вы вместе решили.
– Виталий сказал тебе то, что ему было удобно. Он мне ничего не говорил. Я узнала случайно.
Светлана молчала. Галина слышала, как та дышит, тихо и часто, как дышат люди, когда понимают, что радость была преждевременной.
– Свет, я не злая. И я не говорю, что вы не можете приехать. Но я хочу, чтобы всё было честно.
– А что обозначает честно?
– Это обозначает, что Виталий не имеет права раздавать наше общее имущество единолично. И я собираюсь ему это объяснить. Но сначала хотела поговорить с тобой, чтобы ты не думала, что это против тебя.
Светлана выдохнула.
– Галь, я не знала. Правда. Он сказал, что вы оба за.
– Я понимаю.
– Мне маме сказать?
– Скажи как есть. Что пока ничего не решено.
Она положила трубку и посмотрела на шиповник за забором. Лепестки подрагивали от ветра, и один уже оторвался, полетел к грядке, закружился над клубникой.
Виталий позвонил через два часа.
– Галя, ты что наделала?
Голос был не злой. Растерянный. Как у мальчишки, которого поймали с чужим яблоком.
– Что именно?
– Света звонит, плачет. Говорит, ты ей какие-то ультиматумы ставишь. Мать её вообще в бешенстве.
– Я не ставила ультиматумов. Я сказала правду.
– Какую правду?
– Что ты пообещал нашу дачу без моего ведома. Что все вложения мои. Что я имею право голоса.
– Господи, Галь, ну зачем ты полезла к ним? Можно же было дома разобраться!
– Дома? Ты вчера сказал мне «не начинай». Повернулся и заснул. Какое «дома», Виталий?
Он молчал. Она слышала, как он ходит по квартире, шлёпая тапками по линолеому, и где-то бубнит телевизор с футбольным комментатором.
– Я еду к тебе, – сказал он.
– Приезжай.
Он приехал к вечеру. Солнце уже садилось, и тени от яблонь лежали длинные, как вытянутые руки. Пахло нагретой землёй и чем-то цветочным: это жасмин у соседского забора раскрылся.
Виталий вылез из машины, хлопнул дверью и пошёл к крыльцу. Походка была тяжёлая, как у человека, который готовится к неприятному разговору и заранее решил обидеться.
Галина сидела на крыльце с чашкой чая. Чашка была белая, без трещин.
– Сядь, – сказала она.
– Я постою.
– Сядь, Виталий.
Он сел. Доски крыльца скрипнули под его весом. Он был крупный мужчина, метр восемьдесят два, с широкими плечами и руками, которые могли бы много чего починить, если бы он хотел.
– Смотри сюда.
Она протянула ему папку. Ту самую, которую показывала Наталье. Чеки, квитанции, фотографии, банковские выписки.
– Что это?
– Это четыре года, Виталий. Мои четыре года. Крыша: сто сорок тысяч, моя карта. Забор: семьдесят две тысячи, мой перевод. Окна: девяносто восемь тысяч. Доставка, рабочие, материалы. Всё здесь.
Он листал бумаги. Медленно, как человек, который читает не текст, а собственную вину.
– И это только деньги, – продолжила Галина. – Без моего времени, без моих выходных, без того, что я не поехала к маме в Тулу три лета подряд, потому что мы «делали дачу».
– Мы делали.
– Мы?
Он поднял на неё глаза. В них было что-то похожее на стыд. Или на его родственника, который выглядит так же, но быстро проходит.
– Ну ладно. Ты делала больше.
– Не больше, Виталий. Я делала всё.
Воздух пах жасмином. Где-то залаяла собака. Комар тонко звенел у правого уха, но она не шевельнулась.
Они сидели молча минут десять. Это были длинные минуты, плотные, как тесто перед тем, как его раскатают. Виталий крутил в руках квитанцию за забор. Семьдесят две тысячи. Он вспомнил, как она ездила выбирать профнастил, а он сказал: «Бери какой хочешь, мне без разницы».
Мне без разницы. Эти слова были как та трещина на кружке. Незаметная, но через неё подтекало всё.
– Галь, – начал он.
– Подожди. Я ещё не закончила.
Она достала телефон и открыла документ. Наталья помогла его составить: не юридический иск, не угрозу, а письменное соглашение между супругами о порядке пользования совместным имуществом. По простому говоря: кто и когда может приглашать гостей на дачу, как распределяются траты, что считается совместным решением.
– Что это?
– Это правила. Для нас обоих.
– Правила? Для дачи? Ты серьёзно?
– Конечно.
– Галь, мы же не в офисе.
– А жаль. В офисе хотя бы спрашивают, прежде чем раздать чужое.
Он открыл рот и закрыл. Потом открыл снова.
– Я не раздавал чужое. Это и моя дача тоже.
– Формально. А по факту, Виталий, что ты сюда вложил? Назови мне хоть одну вещь.
Он смотрел на яблони. Они молчали. Яблони, в смысле. И он тоже.
Вечер загустел. Комары обнаглели, и Галина принесла из дома спираль от комаров, зелёную, в жестяной подставке. Спираль тлела, пуская тонкий дым, и запах был горьковатый, лекарственный, из детства.
Виталий сидел на ступеньке ниже, чем она. Не специально. Просто так вышло. Но выглядело правильно.
– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он, не оборачиваясь.
– Знаю.
– Я правда думал, что ты не будешь против.
– Почему?
– Потому что ты всегда не против. Ты всегда соглашаешься.
Это было больно. Не потому что неправда, а потому что правда. Она действительно всегда соглашалась. С ремонтом, с оформлением на его имя, с тем, что он решает, а она делает. С тем, что «семья» для него означало его родню, а её мнение учитывалось как примечание мелким шрифтом.
– Я больше не буду всегда не против, – сказала Галина.
Он повернулся. Спираль мигнула красной точкой, как маленький светофор.
– Что, совсем?
– Совсем.
– И что мне делать?
– Сначала позвони Свете и скажи, что вы погорячились. Что дача не пустует, что мы сами планировали ей пользоваться. И что если они хотят приехать, то на две недели, в августе, по согласованию с нами обоими.
Он потёр шею. Привычка: когда нервничал, он всегда тёр шею, прямо под затылком, большим пальцем.
– А мать её? Зинаида Павловна в бешенстве.
– Зинаида Павловна не имеет к нашей даче никакого отношения.
– Она всем уже рассказала, что мы жадные.
– Пусть рассказывает.
– Галь.
– Виталий. Я четыре года строила этот дом. Сам, своими деньгами, своим временем. Я не отдам его на три месяца чужой свекрови, которая приедет и будет командовать на моей кухне.
– Она не чужая.
– Мне, Виталий, она чужая. Это факт, а не обида.
Он замолчал. Спираль догорала, и от неё осталась тонкая дуга пепла, похожая на незаконченную букву.
На следующее утро он позвонил Светлане. Галина слышала из кухни, где резала огурцы для салата. Нож был тупой, она давно собиралась наточить, но руки не доходили.
– Свет, в общем, мы тут поговорили с Галей. На всё лето не получится. Мы сами планировали. Но в августе, на пару недель, милости просим. Только давайте заранее договоримся по датам.
Светлана что-то ответила. Тихо, неразборчиво.
– Нет, Свет, это не Галя так решила. Это мы оба. Вместе.
Галина замерла с ножом в руке. «Мы оба. Вместе.» Он произнёс это, и впервые за долгое время слово «вместе» прозвучало так, как должно.
– Мать? Ну ты ей сама объясни. Или давай я поговорю. Да, давай я.
Виталий разговаривал ещё минут пятнадцать. Галина дорезала огурцы, сделала салат, поставила на стол. Достала две тарелки, два стакана, нарезала хлеб. Нож был тупой, хлеб крошился.
Он вошёл на кухню и сел за стол. Посмотрел на салат, на хлеб, на два стакана.
– Зинаида Павловна сказала, что мы неблагодарные.
– Это ожидаемо.
– И что она будет жаловаться моей матери.
– Пусть.
– Мать мне потом позвонит и будет плакать.
– А ты скажешь ей правду.
Он взял вилку, покрутил в пальцах.
– Галь, а это соглашение, которое ты показывала. Ты серьёзно хочешь, чтобы мы его подписали?
– А ты серьёзно хочешь, чтобы такая ситуация повторилась?
Он отложил вилку.
– Нет.
– Тогда подпишем.
– Ладно.
Это «ладно» было другим. Не тем, которое обозначает «мне без разницы». А тем, которое обозначает «я услышал». Разница между ними в пять букв и целую жизнь.
Они подписали соглашение в понедельник, прямо за этим же кухонным столом. Наталья прислала финальный вариант по почте, Галина распечатала на работе. Два экземпляра, два подписи, никакого нотариуса. Это было не про юридическую силу, а про принцип.
Виталий читал каждый пункт, медленно, шевеля губами, как в школе. Пункт третий: «Приглашение гостей на срок более трёх дней согласовывается обоими супругами». Пункт пятый: «Траты на содержание дачи делятся поровну или сопоставимо вкладу, с ежегодной фиксацией».
– Сопоставимо вкладу, – повторил он. – Это обозначает, я должен начать вкладываться?
– Это обозначает ровно то, что написано.
Он подписал. Потом посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было много всего: и злость, и уважение, и что-то новое, чему он ещё не подобрал названия.
– Ты хитрая, Галь.
– Нет. Я просто устала быть удобной.
В среду позвонила мать Виталия, Людмила Ивановна. Голос был обиженный, с вибрацией, которая обычно предшествовала фразе «я же ради вас стараюсь».
– Галя, мне Зина рассказала. Ты же понимаешь, как это выглядит? Света в слезах, дети расстроены, а вы отказываете.
– Людмила Ивановна, мы не отказываем. Мы приглашаем их в августе.
– В августе! А июнь с июлем что, воздух кусается?
– В июне и июле мы пользуемся дачей сами.
Пауза. Людмила Ивановна собирала силы для следующего аргумента, как бегун перед финишным рывком.
– Виталий тоже так считает?
– Спросите у него.
– Я спрошу!
Она спросила. Виталий сказал: «Мам, мы решили вместе. Не дави».
Потом перезвонил Галине.
– Мать обиделась.
– Переживёт.
– Сказала, что ты меня под каблуком держишь.
– А ты что ответил?
– Что у меня нет каблука. Она не поняла шутку.
Галина засмеялась. По-настоящему, от живота, как не смеялась давно. И он тоже. Смех был странный, неловкий, как у двоих людей, которые заново учатся друг друга слышать.
В конце июня они приехали на дачу вдвоём. Виталий привёз новый нож, хороший, с деревянной ручкой, и заточку для него. Не потому что она просила. Потому что заметил, что хлеб крошился.
Он также привёз краску для наличников, которые облупились за зиму. И впервые за четыре года взял в руки кисть.
Галина стояла у грядки и пересаживала рассаду помидоров. Земля была тёплая, жирная, и черви уползали вглубь от пальцев. Солнце грело спину, и от нагретой футболки шёл запах стирального порошка.
Виталий красил наличник на ближайшем окне. Краска была белая, густая, он макал кисть и вёл аккуратно, с непривычной сосредоточенностью. Капля упала на траву.
– Галь, а тут ровно надо или нормально?
Она обернулась. Он стоял с кистью и выглядел так, как будто впервые видит собственный дом. По-настоящему видит, не как фон для шашлыков, а как место, которое кто-то создавал.
– Ровно, – сказала она.
– Понял.
Он продолжил красить. Она продолжила сажать. Рядом гудели пчёлы, и шиповник у забора уже отцветал: лепестки лежали на земле, бледно-розовые, влажные от утренней росы.
В августе приехала Светлана с детьми. Без Зинаиды Павловны, которая «из принципа» осталась в Рязани и «ноги своей туда не поставит». Светлана привезла банку домашнего варенья и застенчивую улыбку.
– Галь, извини за всё это. Я правда не знала.
– Знаю, что не знала.
Дети носились по двору, Кирилл нашёл в сарае старый велосипед и пытался накачать колесо. Полина собирала клубнику и ела каждую вторую ягоду прямо с грядки. Светлана сидела на крыльце и пила чай из белой чашки без трещин.
– Хороший дом, – сказала она.
– Спасибо.
– Ты, говорят, сама всё делала?
Галина посмотрела на неё. Светлана не подлизывалась. Она просто увидела то, что было перед глазами.
– Не одна, – ответила Галина. – С этого лета, не одна.
Виталий вышел из дома, неся тарелку с нарезанным арбузом. Нож был новый. Арбуз не крошился.
Вечером, когда дети уснули, а Светлана ушла в свою комнату, Галина сидела на крыльце. Одна. Чай остыл в чашке, но она держала её двумя руками, потому что ночной воздух был прохладный, а от керамики ещё шло тепло.
Звёзды были яркие, как бывают только за городом, далеко от фонарей. Кузнечики трещали в траве, монотонно и настойчиво, и где-то на реке крякала утка.
Виталий вышел, сел рядом. Не на ступеньку ниже. Рядом.
– Галь.
– М?
– Я наличники докрасил. Все четыре окна.
Она кивнула.
– И водосток посмотрел, который ты говорила. Надо менять. Я в субботу займусь.
– Хорошо.
Он помолчал.
– Спасибо, что не молча обиделась.
Она поставила чашку на перила и посмотрела на него. В темноте его лицо было видно только наполовину: одна щека, бровь, угол рта.
– Я молча обижалась четыре года, Виталий.
– Я знаю. Теперь знаю.
Спираль от комаров тлела на перилах, и тонкий дым поднимался вверх, в темноту, к звёздам. Лепестки шиповника на земле уже высохли. Новые распустятся в следующем году.
Чашка на перилах стояла ровно. Без трещин. Без подтёков.
Впервые за долгое время Галина не проверяла, всё ли на месте. Всё было на месте.
Ту коричневую кружку с трещиной она нашла на полке через неделю. Виталий сам убрал её в дальний шкаф. Не выбросил. Просто поставил подальше.
На её месте стояла новая. Синяя, без узоров, с толстыми стенками.
Галина повертела её в руках. Тяжёлая. Целая.
Поставила на место и пошла поливать помидоры.
– Ты что, оформила квартиру на свою мать?! – закричала свекровь. Я забрала у мужу ключи, и отправила его жить к мамочке.