Когда Оксана открыла дверь, первое, что она увидела — мужские сапоги с налипшей грязью и лужу под ними, уже успевшую остыть на плитке.
Она стояла с чемоданом в руке и смотрела на эти сапоги долгую секунду. Потом — на два клетчатых баула у стены. На чужую куртку, которая висела поверх её пальто. Из кухни доносился запах жареного лука и мужской голос, уверенный, как у хозяина дачи.
— Соль-то у них где? Всё по баночкам, нормальный человек не найдёт.
В коридор вышел Андрей. По его виду всё стало понятно без слов.
— Ты рано, — сказал он.
— Поезд перенесли. Кто у нас?
За его спиной выплыла женщина в цветастой кофте — улыбка наготове, глаза цепкие.
— Ой, хозяйка! А мы думали, завтра. Я тётя Люба, мамина троюродная сестра Андрюши. Мы буквально на пару дней, доченька.
На слове «доченька» Оксана почувствовала что-то холодное в груди. Не злость ещё — только предчувствие.
За столом сидел плотный мужчина лет шестидесяти пяти. В Андреевой майке — не похожей, именно в его, серой, с растянутым воротом. Перед ним стояла Оксанина любимая сковорода прямо на деревянной подставке. Он жевал, не поднялся, кивнул:
— Проходи, не стой. Устала, небось. Люба, налей ей чаю.
— Здравствуйте, — сказала Оксана.
— Здравствуй, раз приехала.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. Рядом Андрей дышал ровно — или притворялся. Из большой комнаты через стену слышался храп Константина Ильича, периодический скрип дивана и тихое бормотание тёти Любы по телефону.
В два часа ночи Оксана встала, прошла на кухню и обнаружила на столе список продуктов, написанный круглым чужим почерком: хлеб, молоко, чай, курица, сыр, яблоки, печенье.
Она долго смотрела на этот листок. Потом перевернула его и написала с обратной стороны одно слово: нет.
Положила обратно. Легла спать.
Утром тётя Люба нашла листок первой.
— Оксана, это ты написала?
— Да.
— Что значит «нет»?
— Список. Продуктов. За наш счёт. Нет.
Тётя Люба всплеснула руками и посмотрела на Андрея. Андрей смотрел в кофе. В дверях появился Константин Ильич в той же майке.
— Ты что, всерьёз? — спросил он Оксану. — Мы к Андрею приехали. Родня.
— Вы в моей квартире, — сказала Оксана. — Андрей здесь не собственник.
Это ударило не по Константину Ильичу — по Андрею. Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Андрюха, — Константин Ильич повернулся к нему, — ты это проглотишь?
Андрей открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Оксану так, будто просил разрешения или прощения — она не поняла, чего именно.
— Может, до среды? — сказал он наконец. — Им же билеты менять…
Оксана отставила чашку. Тихо, без стука.
Встала и ушла в спальню.
Она не хлопнула дверью. Не накричала. Просто собрала документы — паспорт, свидетельство на квартиру, выписку из реестра — и убрала в сумку. На автомате, как убирают что-то ценное перед грозой.
Потом достала телефон и написала мужу: Или ты говоришь им сегодня. Или я говорю им сегодня. Выбери.
Три минуты тишины. Потом: Я скажу.
Он не сказал.
В обед она услышала из большой комнаты смех — Константин Ильич смотрел телевизор, — а потом звук её любимой кружки, голубой, которая обычно стояла в дальнем шкафчике. Оксана вышла. Кружка стояла на подоконнике, в ней дымился чай тёти Любы.
— Там ещё есть такие? — спросила тётя Люба. — Красивые.
— Это единственная, — сказала Оксана.
— Ну, одну-то не жалко.
Оксана взяла кружку с подоконника, аккуратно вылила чай в раковину, вымыла и поставила на место.
— Жалко, — сказала она.
Тётя Люба покраснела. Константин Ильич фыркнул.
— Ну всё, Люба. Тут своих людей нет. Экономит посуду.
Оксана вернулась в спальню, закрыла дверь и с удивлением поняла, что у неё трясутся руки. Не от страха. От усилия не сказать лишнего. Она переждала, пока пройдёт, и вышла снова.
Вечером Андрей сидел на кухне с виноватым видом человека, который всё понимает и именно поэтому ничего не делает.
— Ксюш, — начал он.
— Не надо, — сказала она.
— Мама позвонила. Просит не выгонять их с вещами.
— Мама знает, что её брат и его жена взяли ключи от чужой квартиры?
— Она говорит, что ты могла бы войти в положение.
Оксана посмотрела на мужа. Долго. Потом спросила тихо:
— Андрей. Ты на чьей стороне?
Он не ответил. Именно не ответил — не сказал «на твоей», не объяснил. Просто смотрел в стол.
Вот тут что-то во внутри у Оксаны сдвинулось — не сломалось, но переставилось. Она взяла пальто, ключи и вышла.
Когда она вернулась через два часа, дверь не открылась.
Ключ вошёл в замок, повернулся — и упёрся. Изнутри был закрыт второй.
Оксана постояла секунду. Постучала.
— Кто там? — голос Константина Ильича. Как будто он не знал.
— Откройте.
— Хозяйка пришла, — сказал он кому-то внутри. — Подожди. Пусть остынет.
На лестничной клетке было тихо и холодно. Оксана опустилась на ступеньку. В кармане лежал телефон, в телефоне — номер Андрея. Она почти набрала. Убрала телефон.
Достала снова.
Набрала.
— Меня не пускают домой, — сказала она, когда он взял трубку.
В трубке были фоновые звуки склада и его дыхание.
— Еду, — сказал он.
— Андрей. Не ехать, чтобы уговаривать. Ехать, чтобы открыть дверь и забрать ключи. Ты понял разницу?
Пауза.
— Понял.
Он приехал через двадцать минут — в рабочей куртке, с красными руками, запыхавшийся. Увидел её на ступеньке, закрытую дверь, и что-то в его лице стало другим. Не злым — собранным.
Постучал.
— Открывайте.
— Андрюха, поговорим без неё? Она тебя совсем под каблук…
— Это квартира моей жены. Открывайте дверь, отдаёте ключи, собираете вещи. Если не открываете — вскрываем замок и оформляем официально. Больше просить не буду.
Тишина. Потом голос тёти Любы:
— Костя. Люди смотрят.
Цепочка звякнула.
Они уходили долго. Тётя Люба причитала, Константин Ильич демонстративно задевал плечом косяки. Андрей стоял у стены и молча ждал.
Уже в дверях тётя Люба запнулась о порог и выронила сумку. Из неё выкатилась синяя сахарница — Оксанина, с кухонной полки. Крышка звякнула о плитку.
Никто не сделал вид, что не заметил.
— Я думала, у меня такая же, — сказала тётя Люба.
— Знаю, — сказала Оксана.
Взяла сахарницу. Поставила на полку.
Дверь закрылась.
Они молчали минуты три. Стояли в прихожей, где ещё пахло чужим, и Андрей смотрел на след от грязного баула на стене. Потом взял тряпку и вытер.
— Андрей, — сказала Оксана.
— Я знаю.
— Ты сегодня мог сказать им раньше.
— Знаю.
— И вчера.
— Знаю.
Он стоял с тряпкой в руке и не оправдывался. Это было новое. Не то чтобы достаточное — но новое.
— Я злюсь, — сказала она. — И не только на них.
— Я понимаю.
Потом он позвонил матери. Оксана сидела на кухне и слышала каждое слово.
Сначала он говорил тихо. Потом замолчал на долгую паузу — мать, видимо, давила. И тогда он сказал, неловко, но твёрдо:
— Мам, это её квартира, и она им ничего не должна. Виноват я. Не она. И в следующий раз — спрашивают нас обоих, не меня в обход. Всё. Люблю тебя. Разговор окончен.
Положил телефон. Сел напротив Оксаны.
— Я должен был раньше.
— Да.
Он поставил чайник. Достал синюю сахарницу, поставил между ними. Крышка чуть звякнула — как будто вещь тоже выдохнула.
Оксана смотрела на него и думала, что любовь — это не когда человек никогда не ошибается. Это когда он наконец перестаёт ошибаться одинаково.
— Запомни то, что ты сказал матери, — произнесла она.
— Запомню.
За окном шёл дождь. В батарее щёлкнуло тепло. Квартира возвращалась к ним — медленно, как возвращается тепло в остывшую комнату, — и Оксана впервые за двое суток почувствовала, что может просто сидеть.
Не прислушиваться. Не держать оборону.
Просто пить чай у себя дома.
Муж хотел развестись ради молодой. А спустя 3 месяца приехал просить у меня прописку