Поставила в прихожей сумку с продуктами — творог, кефир, гречка и лаванда в горшке, которую она купила по дороге, потому что Антонина Семёновна однажды упомянула, что в детстве у них в палисаднике росла лаванда, и Галина запомнила. Сняла куртку, надела домашние тапочки — их она держала здесь отдельно. Прошла в комнату.
Антонина Семёновна сидела в своём кресле у окна. Это было её место — большое кресло с высокой спинкой, обитое зелёным бархатом, которое помнило ещё советские времена. Старая женщина сидела прямо, как всегда, и смотрела в окно.
Рядом с ней, на диване, сидела Элла.
Галина остановилась в дверях.
Элла была в строгом деловом костюме — серый, хорошо сшитый, явно не для домашних посещений. Она смотрела на Галину с таким видом, с каким смотрят на человека, которому сейчас скажут что-то неприятное и уже решили, что скажут.
— Доброе утро, — сказала Галина.
— Доброе, — ответила Элла. — Присядьте, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Галина прошла, поставила сумку на кухне, вернулась. Присела на стул у стола. Антонина Семёновна по-прежнему смотрела в окно и молчала. Только пальцы её чуть сжали подлокотник.
— Мы приняли решение, — начала Элла, — что бабушке нужен другой формат ухода. Более профессиональный. Специализированный. Вы понимаете.
— Не очень, — сказала Галина.
— Ну, — Элла чуть поморщилась, — вы хороший человек, я не спорю. Но бабушка становится старше, её потребности меняются. Нам нужен специалист с медицинским образованием.
— У меня двадцать два года стажа медицинской сестры, — сказала Галина. — Это указано в договоре.
— Да, я читала договор, — Элла не смутилась. — Тем не менее. Мы хотим расторгнуть его. По взаимному согласию. Я подготовила документы.
Она достала из сумки несколько листов и положила их на стол.
Галина не взяла. Смотрела на Эллу.
Три года назад, когда она пришла сюда в первый раз, агентство по уходу дало ей анкету: Антонина Семёновна Краюхина, 81 год, ясный ум, ограниченная подвижность из-за артроза обоих коленей, живёт одна, единственная внучка — в Москве. Галина тогда ещё подумала: единственная внучка в Москве, а бабушка одна — это о многом говорит.
Антонина Семёновна встретила её с нескрываемым подозрением. Первые две недели расставляла ловушки — специально оставляла кошелёк на видном месте и смотрела, куда Галина пойдёт. Считала таблетки после каждого приёма. Проверяла сдачу с магазина до последней копейки. Галина всё это видела и не обижалась. Она работала медсестрой в хирургии двадцать два года и знала: недоверие — это не личная обида, это защитная реакция человека, которого слишком часто подводили.
Они притёрлись месяца через три. Точкой перелома стал день, когда у Антонины поднялась температура и она отказывалась вызывать скорую — «незачем, само пройдёт». Галина тогда никуда не ушла, хотя рабочий день закончился. Осталась, сбила температуру, переночевала в кресле, утром приготовила бульон. Антонина потом ничего не сказала — просто на следующий день, когда Галина пришла, на столе стоял чай, заваренный заранее, и рядом лежало печенье с пометкой: «вам».
Это было всё. Больше объяснений не требовалось.
За три года Галина знала, что Антонина Семёновна не любит, когда к ней прикасаются без спроса, зато любит, когда ей читают вслух — особенно Паустовского и старые советские журналы. Что она нарочно притворяется глухой, когда не хочет отвечать на вопрос, а не потому что не слышит. Что у неё болит правое колено сильнее левого, и это нужно учитывать при помощи в ходьбе. Что она никогда не жалуется на одиночество вслух, но если Галина задерживалась хоть на пять минут — встречала её в прихожей, уже одетая, хотя никуда и не собиралась.
Элла появлялась дважды в год. На день рождения в феврале и на Новый год. Приезжала на такси, привозила дорогие конфеты в красивых коробках — те, которые Антонина не ела, потому что они были слишком сладкими и у неё был диабет. Сидела час-полтора, говорила в основном про себя — про работу, про поездки, про ремонт. Целовала бабушку в щёку. Уходила.
Галина не осуждала. Люди живут по-разному.
Но два месяца назад что-то изменилось. Элла стала приезжать чаще — раз в две недели, иногда чаще. Задерживалась, ходила по квартире, рассматривала вещи. Однажды спросила у Галины — как бы между делом, — переоформляла ли бабушка на кого-нибудь документы в последнее время. Галина ответила, что не в курсе, это не её дело. Элла поджала губы и ушла.
В ту неделю Галина впервые почувствовала что-то похожее на тревогу. Не за себя — за Антонину.
— Итак, — сказала Элла, — вы посмотрите документы?
— Элла, — сказала Галина ровно, — прежде чем я буду смотреть какие-то документы, я хочу услышать от Антонины Семёновны, что она согласна с этим решением.
Элла вздохнула с выражением человека, которому мешают делать очевидно правильные вещи.
— Бабушка, — произнесла она чуть громче. — Скажи, пожалуйста.
Антонина Семёновна медленно повернула голову от окна. Посмотрела на Галину. Потом на внучку.
— Я слышу, — сказала она. — У меня со слухом всё в порядке.
И замолчала.
Это была не оговорка. Галина знала её достаточно хорошо, чтобы понять: Антонина намеренно не сказала ни «да», ни «нет». Она ждала чего-то. Или наблюдала.
— Хорошо, — Элла вернулась к Галине, решив не обращать внимания. — Тогда давайте по делу. У меня есть вопросы по расходам. — Она открыла телефон, нашла что-то и положила экраном вверх на стол. — Вот. За последние полгода вы списали через бабушкину карту семьдесят четыре тысячи восемьсот рублей на лекарства и медикаменты. Это много. Я хочу увидеть все чеки.
— Хорошо, — сказала Галина и встала.
Она прошла в прихожую. Сняла с верхней полки шкафа плотную папку — синюю, с кольцами. Вернулась. Положила на стол перед Эллой.
— Здесь всё за три года, — сказала она. — Каждый чек, каждая квитанция. Хронологически, по месяцам. Есть закладки. Если хотите сверить с картой — пожалуйста.
Элла смотрела на папку с выражением человека, которого чужая организованность застала врасплох. Открыла. Полистала несколько страниц.
— Вы всё это хранили? — спросила она.
— Я медработник, — сказала Галина. — Мы привыкли к документации.
Элла закрыла папку. Помолчала. Потом подняла голову:
— Это не меняет основного решения. Дело не в деньгах. Дело в том, что бабушке нужен другой формат помощи. Более профессиональный.
— Вы уже это говорили, — сказала Галина.
— И я это повторю. — В голосе Эллы появилось что-то жёсткое, что она до этого старательно прятала за деловым тоном. — Послушайте. Вы чужой человек в этой семье. Вы здесь работаете. Это ваша работа. Не надо делать из этого что-то большее. Бабушка пожилой человек, она привязывается к людям, которые рядом — это нормально. Но мы, родственники, имеем право принимать решения о её уходе. И мы приняли решение.
Галина молчала.
Антонина Семёновна по-прежнему сидела в кресле. Правая рука её лежала на телефоне, который она всегда держала на подлокотнике.
— Я понял, что ты хочешь сказать, Элла, — произнесла она вдруг тихо и очень отчётливо.
Они обе повернулись к ней.
— Бабушка, — начала Элла, — я просто…
— Подожди, — сказала Антонина Семёновна. — Я хочу кое-что показать.
Она взяла телефон. Её пальцы двигались медленно, но уверенно — она знала, что делает. Нашла что-то в списке записей. Нажала кнопку.
Из телефона сначала послышался шум — уличный, неотчётливый, как будто запись начиналась на улице или у открытого окна. Потом — голос. Чёткий, без помех. Галина узнала его сразу.
— Слушай, я уже не могу, — говорила Элла. Не той деловой интонацией, которую она использовала сегодня, а другой, домашней, раздражённой. — Эта сиделка уже три года там торчит. Бабушка к ней прикипела, ни о чём другом не думает. Я каждый раз прихожу, а она смотрит на меня как на чужую. А эта тётка — как родная. Мне это не нравится.
Второй голос на записи — мужской, неразборчивый. Что-то спросил.
— Ну и что, — ответила Элла нетерпеливо. — Документы. Квартира же её, она всё сделает как скажут. Мне надо только убрать сиделку, пока бабушка не переписала на неё что-нибудь. Как только она одна останется — я быстро всё оформлю. Там два часа дел, если бабушка не будет упираться. А она не будет. Она одна, куда она денется.
Снова неразборчивый ответ.
— Да, в ближайшие недели, — сказала Элла. — Я уже придумала как. Скажу, что нанимаем профессиональную службу. Она же не будет разбираться. Главное — выгнать эту.
Запись щёлкнула и остановилась.
В комнате не было никакого звука. Совсем никакого — даже уличного шума не слышалось, как будто всё снаружи тоже остановилось и ждало.
Галина смотрела на телефон в руках Антонины. Потом перевела взгляд на Эллу.
Элла сидела неподвижно. Цвет лица у неё изменился — не покраснела, а наоборот, что-то серое появилось под хорошим тоном кожи. Руки она держала на коленях, и Галина видела, как пальцы медленно сжались, потом разжались.
— Это… — начала Элла. Голос не слушался. — Это вырвано из контекста.
— Из какого контекста? — спросила Антонина Семёновна тихо и очень спокойно.
Элла не ответила.
— Я записала это двенадцатого числа, — продолжила Антонина. — Ты звонила кому-то стоя в прихожей. Думала, что я сплю. Я не сплю в два часа дня, Элла. Никогда не спала.
Элла наконец подняла голову. Посмотрела на бабушку с выражением, в котором было что-то детское — растерянность, которую взрослая жёсткость не успела прикрыть.
— Бабушка, я беспокоюсь о тебе. Это моя забота…
— Я знаю, о чём ты беспокоишься, — сказала Антонина. — О квартире. Это тоже нормально. Квартира хорошая. — Она сделала паузу. — Но ты забыла об одном.
— О чём? — тихо спросила Элла.
— О том, что я ещё живая. — Антонина Семёновна произнесла это без злости, просто как факт. — И пока я живая — я сама решаю, кто живёт в моей жизни и как. Ты это понять можешь?
Элла молчала.
— Галина Михайловна приходит ко мне каждый день уже три года, — продолжила Антонина. — Она ночевала здесь, когда мне было плохо. Она помнит, что я не ем шоколадные конфеты. — Старуха чуть скосила взгляд на красивую коробку у дивана. — И она никогда ни разу не спросила меня, что я кому оставлю. Ни намёком. Это дорогого стоит, Элла. По крайней мере для меня.
Элла стояла теперь, она незаметно встала — Галина и не заметила когда — и держала в руке свою сумку. Та самая сумка, в которой лежали документы о расторжении договора.
— Ты хочешь, чтобы я ушла, — произнесла Элла. Не вопрос — констатация.
— Я хочу, чтобы ты подумала, — сказала Антонина Семёновна. — Хорошо подумала. О том, как ты живёшь и зачем ты вообще ко мне приезжаешь. Если у тебя есть ответ — приезжай. Буду рада.
Что-то прошло по лицу Эллы — быстро, почти неуловимо. Не злость, не обида. Что-то похожее на стыд, только стыд, которого человек сам от себя не ожидал.
Она повернулась к Галине. Несколько секунд смотрела на неё молча.
— Документы я забираю, — сказала наконец.
— Конечно, — сказала Галина.
Элла собрала бумаги со стола. Убрала в сумку. Прошла в прихожую, надела туфли, взяла пальто. В дверях не обернулась — просто вышла. Щёлкнул замок.
Галина и Антонина Семёновна остались вдвоём.
Несколько секунд они молчали — не потому что не знали, что сказать, а потому что после такого разговора нужно немного тишины, чтобы всё улеглось.
Потом Антонина Семёновна положила телефон обратно на подлокотник. Медленно, с усилием выпрямилась чуть сильнее в кресле.
— Поставь чайник, Галина Михайловна, — сказала она.
— Сейчас, — сказала Галина.
Она прошла на кухню. Наполнила чайник. Поставила на плиту — Антонина не любила электрический, говорила, что вода греется неправильно. Достала из сумки творог и кефир, убрала в холодильник. Потом вспомнила про лаванду и поставила горшок на подоконник — там было хорошее солнечное место.
Когда чай был готов и Галина вернулась в комнату с двумя чашками, Антонина Семёновна смотрела в окно. Приняла чашку обеими руками. Отпила.
— Ты обиделась? — спросила она.
— На вас?
— На неё.
Галина подумала.
— Нет, — сказала она честно. — Я понимаю, что она имела в виду. Она просто хочет быть уверена. По-своему.
— По-своему, — повторила Антонина. — Это ты хорошо сказала. — Она помолчала. — Я тебя кое о чём спрошу, Галина Михайловна. Ты только отвечай честно, ладно?
— Ладно.
— Ты боялась, что я переоформлю на тебя что-нибудь? Что это создаст тебе проблемы с ней?
Галина посмотрела на неё. Антонина смотрела в ответ — прямо, как умела только она.
— Честно — да, — сказала Галина. — Поэтому я никогда ни о чём таком не говорила и не думала.
— Я знаю, — сказала Антонина. — Именно поэтому я тебя и спросила.
Она отвернулась к окну. За стеклом было обычное апрельское утро — ещё немного серое, но уже с намёком на тепло, которое придёт через несколько дней.
— Лаванда, — сказала она, заметив горшок на подоконнике.
— На рынке была. Подумала — вам понравится.
— Понравится, — согласилась Антонина Семёновна.
Больше ничего не было сказано. Они сидели и пили чай — старая женщина в зелёном кресле и пожилая медсестра на стуле у окна, — и лаванда стояла на подоконнике в апрельском солнечном пятне, и всё в этой комнате было на своём месте.
Ровно так, как должно быть.
Муж при всех высмеял мою доброту к бездомным, но он не знал что один из них его отец