В тот вечер пахло жареным луком. Этот запах всегда означал одно: дом, тепло, скорый ужин. Андрей бросил ключи в пластиковую миску на тумбочке, стянул ботинки и, не зажигая света в прихожей, прошел на кухню. Елена стояла у плиты. Он видел только ее спину и аккуратный пучок на затылке, из которого выбилась пара светлых прядей.
– Ну, наконец-то, – сказал он, садясь за стол. – С голоду помираю.
Она обернулась, быстро, почти виновато, улыбнулась и поставила перед ним тарелку. Наваристый куриный суп, пар поднимается к потолку, котлеты с пюре, соленые огурцы в розетке. Андрей с хрустом отломил кусок хлеба, макнул в суп и заработал ложкой.
Елена села напротив. Перед ней стояла только кружка с чаем. Свою тарелку она не накладывала.
– А ты чего? – спросил он, не поднимая глаз.
– Я перекусила на работе. Сыта.
Андрей хмыкнул. Доставал он котлету, разрезал пополам. Внутри она оказалась розоватой, сочной. Он отправил половину в рот, прожевал и вдруг отодвинул тарелку.
– Пересолила, – сказал он буднично. – И котлеты сухие. Слушай, а чего так долго сегодня? Я уже замерз, ждал.
Елена отвела взгляд в окно, за которым уже давно стояла черная октябрьская ночь.
– Задержалась. Отчет сдавала, квартальный.
Андрей откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Свет верхней люстры упал на его лицо, сделал резче складку у губ.
– Ох уж эта твоя работа, – протянул он. – Копейки, а нервов – вагон. Сидела бы дома, как все нормальные жены. Вон, у Игорехи жена пироги печет, а не по офисам таскается.
Елена молчала. Она смотрела на его тарелку с надкусанной котлетой. Потом встала, взяла тарелку, ложку, хлеб, сгребла всё в раковину. Андрей дернулся было, хотел что-то сказать, но она уже включила воду. Горячая вода с шипением ударила в жирную тарелку. Он постоял еще секунду, пожал плечами и ушел в комнату к телевизору.
Утром он уходил на работу. Обычно Елена выходила в прихожую, поправляла ему шарф, махала рукой с балкона. Сегодня в прихожей было пусто. Из спальни доносилось только тиканье будильника. Андрей крикнул: «Я пошел!» Тишина. Он дернул ручку входной двери сильнее, чем нужно, и вышел на лестничную клетку.
Вечером он шел домой и уже на подходе к подъезду почувствовал, как сосет под ложечкой. Предвкушал запах жареного лука. Открыл дверь. Запах был. Но не тот. Пахло пылью и чужими духами, которые Елена иногда покупала в ларьке у метро.
На кухне горел только маленький светильник над столом. Елена сидела в кресле у окна и читала книгу. На плите – ни кастрюли, ни сковородки.
Андрей прошел к холодильнику, открыл. Йогурт, вчерашний суп в кастрюльке, кусок сыра в бумаге.
– А поесть? – спросил он, кивнув на холодильник.
Елена перевернула страницу.
– В холодильнике.
– Чего? – он не поверил.
– Еда. В холодильнике, – повторила она ровно.
Он хлопнул дверцей так, что задребезжали банки с соленьями на полке. Достал кастрюлю, суп оказался холодным. Плеснул в тарелку, засунул в микроволновку. Пока грелось, стоял, прислонившись плечом к косяку, и сверлил взглядом ее затылок. Она не оборачивалась.
Запиликала печка. Он вытащил тарелку, сел за стол. Ел быстро, громко, зло. Суп был тот же, вчерашний, но теперь он казался пресным. Елена не подняла головы ни разу.
В это время зазвонил телефон. Андрей глянул на экран – мать. Взял трубку, нехотя.
– Ну как вы там? – голос матери был масляным, участливым до приторности. – Не поссорились? Я слышала, Ленка-то твоя домой поздно приходит.
Андрей покосился на Елену, она будто бы и не слышала звонка.
– Все нормаль…
– Ты бы пожалел бабу, – перебила мать. – Не гонял ее на кухню, чай, не каменный век. Пусть отдыхает, раз устает. А покушать и сам можешь разогреть. Я тебя учила.
Андрей стиснул трубку. Слова матери, сказанные сладким голосом, хлестали хуже пощечины. Ему казалось, что Елена специально всё подстроила, чтобы выставить его тираном. Он бросил телефон на стол, не попрощавшись.
Прошел день, второй, третий. В холодильнике закончился сахар. Андрей пил чай вприкуску с остатками печенья. Елена покупала продукты, но только для себя. Она ставила на плиту маленькую сковородку, жарила яйцо или разогревала гречку, ела и мыла посуду сразу. Его тарелка так и стояла нетронутая в сушке.
Он пытался заигрывать. Однажды подошел сзади, обнял за плечи, хотел поцеловать в шею. Елена замерла, но не отстранилась, просто стояла как каменная. Он убрал руки. В другой раз принес букет хризантем из ларька, поставил в вазу. Она кивнула: «Спасибо», – и ушла в ванну.
На четвертый день заглянула тетя Зина, соседка снизу. Принесла якобы соль, но соль у них была своя, полная пачка. Тетя Зина прошла на кухню, всплеснула руками, увидев пустую плиту.
– Ой, Ленок, а что ж мужик твой голодный ходит? – запричитала она, стреляя глазами по углам. – Вон, осунулся весь. Ох, мужик ты мой бедный. А Ленка-то наша, поди, фигуру бережет?
Елена спокойно налила ей чаю, поставила блюдце с вареньем.
– Фигуру, теть Зин. Берегу.
Тетя Зина ушла обиженная, не допив чай. Андрей чувствовал себя униженным. Он ворвался на кухню, схватил со стола чашку и швырнул ее об пол. Черепки разлетелись по линолеуму. Елена даже бровью не повела. Она достала веник, совок, аккуратно смела осколки, вытерла тряпкой мокрое пятно и выбросила всё в мусорное ведро.
В субботу Андрей полез на антресоли за зимней курткой. Ворочая коробки, он задел одну, она упала, и из нее высыпались старые фотографии, пожелтевшие конверты. Он присел на корточки, стал собирать. И замер.
С верхней фотографии на него смотрела молодая Елена. Совсем девчонка, с длинными волосами, в смешном берете. Она стояла у какого-то здания с колоннами, в руках у нее была папка с чертежами. На обороте он прочитал выцветшую надпись: «Выпускной. Архитектурный. Мечты сбываются».
Андрей нахмурился. Он никогда не видел этих снимков. Елена никогда не рассказывала, что училась на архитектора. Он сунул руку в коробку глубже и нащупал стопку писем, перевязанных бечевкой. Развязал. Почерк матери он узнал сразу.
«Дочка, – читал он строчки, написанные лет двадцать назад. – Ты должна стоять за мужем, как стена. Забудь о своих хотелках. У него карьера, он мужик. А твое дело – дом и дети. Не вздумай ныть, что хочешь учиться. Надо работать, помогать семье, ипотеку платить. Я на тебя надеюсь. Ты умница, ты справишься».
Письма были разные, но смысл один. Его мать учила ее, как жить. Как быть хорошей женой. Как молчать.
Андрей сидел на полу среди коробок и чувствовал, как в груди разрастается тяжесть. Он хотел уже спуститься вниз, сказать ей что-то… извиниться? Нет, не извиниться. Сказать, что он понимает? Он еще не решил, как вдруг услышал ее голос. Она говорила по телефону, тихо, но в прихожей было слышно.
– Да, Коль, – говорила она. – Я подумала. Наверное, я соглашусь. Это же шанс. Да, вечером позвоню.
В голове у Андрея что-то лопнуло. Коль? Какой еще Коль? Шанс? Вечером позвонит?
Он кубарем скатился с лестницы-стремянки, влетел на кухню.
– Это кто? – крикнул он, тыча пальцем в телефон, который она держала в руке. – Кто такой Коля?
Елена удивленно подняла брови.
– Ты что, подслушивал?
– Я спрашиваю, кто это?!
Она вздохнула, положила телефон на стол.
– Это Коля. Мой одногруппник. Он предложил мне работу. Настоящую работу. Чертежником, а потом, может, и архитектором. Я заочно доучусь, осталось немного.
– Какую работу? – заорал он. – Ты без меня никто! Кто тебя такую возьмет? Ты двадцать лет только супы варила!
– Супы варила, – тихо сказала она. – Да.
– Я имею право! – он уже не контролировал себя. – Жене моей – молчать и ужин готовить!
И тут из самой глубины памяти, из детства, из того, как мать при нем отчитывала отца, выплыла фраза. Он выпалил ее, даже не подумав:
– Ты просто курица, которая умеет только яйца нести! Даже яичницу и ту нормально пожарить не можешь!
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что заложило уши. Елена стояла неподвижно. Она смотрела на него не с обидой, не со злостью. С жалостью. От этого взгляда ему стало по-настоящему страшно.
– Ты даже не понял, – сказала она, и голос ее дрогнул в первый раз за эти дни. – Я двадцать лет молчала. Я варила твои супы, когда хотела рисовать. Я стирала твои носки, когда видела во сне чертежи. Я слушала твою мать, которая учила меня терпеть. А ты… Ты убил меня двадцать лет назад. Сегодня ты просто добил тело.
Она вышла из кухни. Он слышал, как она ходит по комнате, открывает шкаф, щелкает замками чемодана. Вышла через пятнадцать минут с небольшой дорожной сумкой. Надела сапоги, взяла с тумбочки ключи от машины? Нет, машина была его. Она взяла свои ключи от квартиры и положила их на тумбочку.
– Елен… – начал он.
Она не обернулась. Дверь закрылась мягко, почти без звука.
Неделю он жил один. В раковине громоздилась гора посуды, на плите засохли пятна от супа, который он грел и проливал. Он научился варить пельмени. Ел их прямо из кастрюли, вилкой.
А через неделю она пришла. Не одна. С ней был молодой парень в очках, с папкой, и женщина в строгом пальто. Елена выглядела иначе. Волосы распущены, на губах помада. Она не зашла, она вошла, как хозяйка, которая пришла выселять квартиранта.
– Это адвокат, – сказала она, кивнув на женщину. – А это оценщик. Квартира будет продана. Первоначальный взнос вносили мои родители. Они продали машину. Документы у меня есть.
Андрей попятился.
– Ты не посмеешь! Это мой дом!
Она посмотрела на него долгим взглядом.
– Это была моя кухня, – сказала она. – Ты ее закрыл сам. Своими словами. Живи теперь в пустоте.
Бумаги она подписала тут же, в прихожей, прислонив листы к стене. И ушла.
Прошло полгода. Андрей сидел на кухне. Своей собственной кухни у него больше не было, он снимал комнату в коммуналке. Но стол, табуретка, плита – всё это называлось кухней. Он научился готовить яичницу. Получалось неплохо, если не пережаривать. Сегодня он как раз жарил яичницу, как вдруг зазвонил телефон. Мать.
– Сынок, – запричитала она. – А Ленка-то наша, слышал? Говорят, уехала куда-то. Устроилась, говорят, по специальности. Гордая стала, нос дерет.
Андрей слушал и смотрел на пустой стул напротив. Там, где раньше сидела Елена. Мать говорила и говорила, но голос ее звучал далеко.
– Мам, – перебил он вдруг. – Я перезвоню.
И положил трубку.
В этот момент на вокзале одного большого города, за тысячи километров от него, Елена сидела в зале ожидания. Рядом сидел тот самый Коля, в очках, с добрыми глазами. Объявили посадку. Она встала, взяла свой чемодан и папку с чертежами. В поезде она села у окна, Коля пошел ставить чайник. Елена смотрела, как уплывает назад перрон, фонари, здания. Достала из сумки блокнот, карандаш. Рука сама вывела линию стола, две тарелки, два бокала, свечу. За столом никого не было. Только пустые стулья. Она дорисовала салфетку, тень от свечи, и замерла.
Поезд набирал ход. За окном мелькали чужие города, чужая жизнь. А в блокноте так и остался стоять пустой стол, накрытый на двоих. Ужин, который никто никогда не съест.
«Этот дом мы продадим, брату нужнее!» — заявила мать. Я тайно избавилась от наследства, а весной родня лишилась слов