Ирина расставляла тарелки на обеденном столе, когда услышала поворот ключа. Максим вошёл первым, за ним — его мать Галина Петровна, в своём неизменном тёмно-синем пальто и с тем выражением лица, которое Ирина про себя называла «парадным». Они оба молчали, и это молчание было густым, как мартовский туман.
— Садитесь, я как раз накрыла на троих, — Ирина улыбнулась, стараясь не обращать внимания на напряжение, разлитое в воздухе. — Галина Петровна, я приготовила ваш любимый салат с гранатовыми зёрнами.
— Не стоило утруждаться, — Галина Петровна сняла пальто и повесила его на спинку стула, не присаживаясь. — Мы не ужинать пришли.
Максим стоял посреди кухни и смотрел куда-то мимо жены, в точку на стене, которая, видимо, казалась ему невероятно интересной. Ирина заметила, что он утром надел свою «важную» рубашку — белую, с тонкой голубой полоской. Обычно он её доставал для переговоров и встреч, где требовалось выглядеть убедительно.
— Ирина, сядь, пожалуйста, — Максим наконец посмотрел на неё, но взгляд его был каким-то стеклянным, заученным. — Нам нужно поговорить.
— Я и так стою у себя на кухне, — она мягко улыбнулась. — Но хорошо, давайте сядем все вместе. Чай поставить?
— Не нужно чая, — отрезала Галина Петровна и наконец села, положив руки на стол ладонями вниз, словно готовилась к карточной игре. — Максим, говори.
Он кашлянул. Потянул себя за воротник рубашки. Ирина терпеливо ждала, не теряя лёгкой полуулыбки, хотя внутри уже начинала понимать, к чему идёт этот спектакль.
— Ирина, я долго думал. Мы оба долго думали, — он сделал жест, включающий мать в это местоимение «мы». — Наш брак… он себя исчерпал.
— Исчерпал? — переспросила Ирина тихо. — Это твоё слово или подсказанное?
— Это наше общее решение, — вклинилась свекровь. — Максим заслуживает другой жизни, других перспектив. Ты, Ирочка, замечательная женщина, но вы — разные люди.
Ирина посмотрела на мужа. Семь лет совместной жизни. Семь лет она просыпалась рядом с этим человеком, готовила ему завтраки, гладила его «важные» рубашки. Семь лет она терпела визиты его матери, которая каждый раз находила пылинку на полке и скрытый смысл в каждом слове невестки.
— Максим, ты хочешь развода? — спросила она прямо, без дрожи. — Скажи мне сам, не через посредников.
— Да, — он выдохнул это слово, как будто оно жгло ему язык. — Я хочу развода, Ира. Прости.
— Наконец-то, — Галина Петровна откинулась на спинку стула с видом полководца, выигравшего сражение. — Я рада, что ты нашёл в себе смелость.
Ирина медленно поставила тарелку с салатом обратно на стол. Гранатовые зёрна на белой фарфоровой поверхности выглядели как капли крови. Она долго смотрела на них, и свекровь с Максимом, очевидно, ждали слёз, крика, истерики — всего того, что они заранее отрепетировали в своих головах.
— Хорошо, — сказала Ирина.
— Что — хорошо? — Максим нахмурился.
— Хорошо. Развод так развод, — она аккуратно сложила салфетку. — Полагаю, теперь настаёт черёд моего собственного хода.
Галина Петровна и Максим переглянулись. В глазах свекрови мелькнуло что-то похожее на беспокойство — мимолётное, едва уловимое, но Ирина его заметила. Она знала эту женщину слишком хорошо.
— Что это значит — «твой ход»? — Галина Петровна подалась вперёд. — Какой ещё ход?
— Увидите, — Ирина встала, сняла фартук и повесила его на крючок у плиты. — Спокойной ночи. Надеюсь, ужин вам не понадобится — салат я уберу в холодильник.
Она вышла из кухни, оставив их обоих в состоянии, которого они явно не предвидели. За стеной послышался звук закрывающейся двери спальни — тихий, аккуратный, без хлопка.
На следующее утро Максим собрал вещи. Два чемодана, спортивная сумка и рюкзак с ноутбуком — вот и весь багаж мужчины, который семь лет прожил в этой квартире. Ирина наблюдала за его сборами, сидя в кресле с книгой на коленях.
— Я у мамы поживу пока, — сказал он, не поднимая глаз. — Пока всё не… уладится.
— Конечно, — ответила Ирина ровным голосом. — Ключи оставь на полке в прихожей.
Он замешкался у двери. Она видела, как ему хочется сказать что-то ещё, что-то примирительное, оправдывающее. Но он только дёрнул плечом и вышел.
Через час позвонила Наталья — сестра, которая всегда чувствовала неладное на расстоянии.
— Ира, ты в порядке? У меня с утра левый глаз дёргается — верный знак, что с тобой что-то случилось.
— Максим ушёл, — Ирина произнесла это так, будто сообщала о перемене погоды. — Они с Галиной Петровной вчера устроили торжественное объявление о разводе.
— Ты шутишь? — голос Натальи подскочил на октаву. — Он что, совсем рехнулся? Семь лет — и вот так?
— Именно так. С мамочкой за спиной, в моей кухне, над моим салатом.
— Я сейчас приеду, — отрезала Наталья.
— Приезжай. И позвони Светлане, пусть тоже подъедет. Мне нужно с вами обеими поговорить.
Через два часа три женщины сидели за тем самым обеденным столом. Светлана — подруга со студенческих лет, знавшая Ирину, пожалуй, лучше, чем кто-либо, — молча слушала, пока Ирина излагала события вчерашнего вечера.
— И ты просто сказала «хорошо»? — Светлана подняла бровь. — Без единого слова возражения?
— А зачем возражать? — Ирина пожала плечами. — Они ждали слёз. Они ждали, что я буду цепляться, умолять, унижаться. Галина Петровна двадцать минут репетировала речь про «ты замечательная, но не для моего сына». Я не собиралась играть по их сценарию.
Наталья покачала головой.
— Ира, я всегда говорила, что эта женщина — яд. Помнишь, как на вашей свадьбе она произнесла тост? «Надеюсь, ты будешь достойна моего мальчика». Мальчика! Ему тогда тридцать один год был.
— Помню, — Ирина кивнула. — Но сейчас не об этом. Светлана, ты можешь дать мне контакт своего знакомого — того, который занимается имущественными вопросами?
— Юрий Борисович? — Светлана потянулась к телефону. — Конечно. Он жёсткий, но справедливый. Я сейчас напишу ему.
— Спасибо, — Ирина сцепила пальцы. — У меня есть план. Но мне нужна ваша поддержка.
— Какой план? — насторожилась Наталья.
— Максим обожает лесть. Он всю жизнь купался в восхищении матери, которая внушала ему, что он — гений, титан, будущий миллиардер. Если я правильно подберу слова, он сам отдаст мне всё, что мне причитается. Добровольно.
Светлана присвистнула.
— Ирина, ты меня иногда пугаешь.
— Я семь лет жила с человеком, который ни разу не спросил, счастлива ли я. Семь лет его мать внушала ему, что я — случайная пассажирка в его великой судьбе. Я не собираюсь уходить с пустыми руками, — Ирина подняла взгляд. — Эта квартира куплена на общие деньги. Машина — подарок на годовщину, но оформлена на него. Я хочу получить и то, и другое.
Тем временем в квартире Галины Петровны разворачивался совсем другой разговор. Максим сидел на диване, нервно листая телефон, а его мать ходила из угла в угол, как маятник старинных часов.
— Ты видел её лицо? — Галина Петровна остановилась. — Она даже не вздрогнула. Это ненормально, Максим. Нормальная женщина плачет, кричит, бьётся в истерике. А эта — «хорошо» и ушла.
— Мам, может, она просто приняла это достойно?
— Достойно?! — Галина Петровна повысила голос. — Она сказала — «мой ход». Ты слышал? Мой ход! Как будто мы в шахматы играем!
— Ну и что она может сделать? — Максим раздражённо отложил телефон. — Она преподаёт литературу. Что она мне сделает — Достоевского на голову уронит?
— Не смейся. Тихие — самые опасные, — Галина Петровна подошла к сыну вплотную. — Она может отравить тебя. Может взломать твою рабочую почту. Может устроить скандал в интернете — выложить какие-нибудь фотографии, переписки.
— Какие фотографии? — Максим побледнел.
— А ты знаешь, какие. Ты ведь не образцовый муж, Максим. Марина — это не первый год.
— Тише, мам, — он оглянулся, хотя в квартире, кроме них, никого не было. — Ирина не знает про Марину.
— А ты уверен? — Галина Петровна наклонилась к нему. — Уверен на все сто?
Максим не ответил. Он вспомнил, как месяц назад Ирина странно посмотрела на него, когда он вернулся домой позже обычного. Она ничего не сказала. Просто посмотрела — и отвернулась.
— Живи пока здесь, — решила Галина Петровна. — Никуда не ходи, ни с кем не встречайся. Подождём, пока она проявит себя.
📖 Рекомендую к чтению: 💖— Я дам тебе немного денег, и ты откажешься от наследства, квартира будет моей, — тётка думала, что всё продумала, но у Марины был свой пл
Через три дня Ирина позвонила Максиму и попросила о встрече. Он согласился — неожиданно легко, словно ждал этого звонка. Они встретились в кафе на Тверской, за столиком у стены.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала Ирина, и это было правдой. Страх шёл Максиму — он похудел, черты лица заострились, и в нём появилось что-то мальчишеское, уязвимое.
— Спасибо, — он неловко повертел меню в руках. — Ты тоже. Ира, я хотел сказать…
— Подожди, — она подняла ладонь. — Дай мне первой. Я долго думала после того вечера. И знаешь, к чему пришла?
— К чему?
— Ты прав. Ты абсолютно прав, — Ирина смотрела ему прямо в глаза, и голос её был тёплым, почти нежным. — Я тебя сдерживала. Ты — человек огромного масштаба, Максим. Твоя компания растёт, ты заключаешь сделки, о которых год назад и мечтать не мог. А я? Я — преподавательница литературы. Я рассказываю студентам про Чехова, пока ты строишь будущее.
— Ира… — он растерялся.
— Нет, послушай, — она мягко коснулась его руки. — Я не держу зла. Правда. Мне обидно — да, но я понимаю. Вы с Галиной Петровной видите картину шире, чем я. И я хочу уйти красиво. Без грязи, без войны.
Максим моргнул. Он явно не ожидал такого поворота. Внутри него боролись два чувства: облегчение и подозрение. Облегчение победило.
— Я тоже хочу, чтобы всё было по-человечески, — сказал он, и в голосе зазвучала та самая нотка великодушия, которую Ирина так хорошо знала. Нотка победителя, который может позволить себе щедрость.
— Тогда у меня одна просьба, — Ирина убрала руку. — Квартира. Ты ведь знаешь, что мне некуда идти. Мама живёт в однокомнатной, Наталья — с мужем и двумя детьми. Мне нужна крыша над головой.
— Квартира… — он нахмурился.
— Максим, через месяц ты подпишешь контракт с крупным заказчиком. Ты сам мне рассказывал — это сделка на десятки миллионов. Ты купишь себе пентхаус в «Москва-Сити», если захочешь. А мне — мне хватит нашей двушки на Якиманке.
— Ну, в целом… — он почесал затылок. — Да, контракт практически в кармане.
— Вот видишь, — она улыбнулась. — И машина. Мне нужна машина, чтобы ездить на работу. Ты же всё равно собирался менять — ты говорил, что хочешь «Мерседес».
— Говорил, — Максим приосанился. Слово «Мерседес» подействовало на него как электрический разряд. Он уже видел себя за рулём — чёрный, матовый, с кожаным салоном.
— Тогда оформи дарственные. Квартира — мне, машина — мне. И мы разойдёмся, как два взрослых человека.
— Дарственные? — он осёкся. — Это серьёзно, Ира. Это не записку написать.
— Именно поэтому я предлагаю сделать это сегодня. Сходим к нотариусу, подпишем — и всё. Чистый разрыв, без судов, без скандалов.
— Сегодня? Прямо сейчас?
— А зачем тянуть? — Ирина пожала плечами с видом человека, которому всё равно. — Ты же деловой человек, Максим. Ты знаешь: быстрое решение — лучшее решение.
Он молчал минуту. Потом достал телефон, посмотрел на экран — видимо, хотел позвонить матери. Но что-то его остановило. Может быть, это было самолюбие. Может быть — желание доказать, что он способен принимать решения сам. А может — та самая нотка великодушия победителя.
— Ладно, — сказал он. — Едем.
К нотариусу они приехали через сорок минут. Ирина заранее подготовила все необходимые документы — Юрий Борисович поработал накануне — и Максим даже не заметил, как быстро и гладко прошла процедура. Он подписывал бумаги с видом щедрого мецената, дарующего милостыню.
На выходе он остановился и повернулся к ней.
— Ира, ты правда не держишь зла?
— Правда, — ответила она. И это было почти правдой. Зла она не держала — злость она давно конвертировала в нечто более полезное.
Вечером позвонила мать — Тамара Васильевна.
— Доченька, Наталья мне всё рассказала. Как ты?
— Я в порядке, мам. Лучше, чем в порядке.
— Ирочка, только не наделай глупостей. Ты всегда была слишком гордая. Гордость — хорошо, но не до крайности.
— Мам, я не горжусь. Я действую, — Ирина помолчала. — Он подписал дарственные. Квартира и машина — мои.
— Господи, — Тамара Васильевна охнула. — Как тебе удалось?
— Я семь лет изучала этого человека, мам. Я знаю каждую его слабость. Лесть — главная из них. Он вырос с матерью, которая внушала ему, что он — центр вселенной. Мне оставалось только подтвердить эту иллюзию.
— А что дальше?
— А дальше — самое интересное.
На следующее утро раздался звонок от Алисы — младшей сестры Максима. Ирина не ожидала этого звонка и ответила с осторожностью.
— Ирина, привет. Это Алиса.
— Привет, Алиса. Давно не виделись.
— Слушай, я знаю, что вы с Максимом… ну, разводитесь. Мне мама рассказала.
— И?
— Я хочу, чтобы ты знала: я не на их стороне, — голос Алисы звучал тихо, почти заговорщицки. — Мама всегда тебя недолюбливала, но я считала это несправедливым. Ты — лучшее, что случилось с моим братом.
— Спасибо, Алиса. Это много значит.
— И ещё, — пауза. — Я не знаю, насколько это важно, но… мама ведёт двойную бухгалтерию в компании Максима. Она занимает должность финансового директора, и я случайно видела документы. Она годами занижала налоговые отчисления и выводила деньги на подставные счета.
Ирина замерла. Книга, которую она листала, выпала из рук и упала на пол, раскрывшись на случайной странице.
— Алиса, ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю. Мне надоело молчать. Мама испортила тебе жизнь, а теперь портит жизнь компании. Максим ничего не видит — он слепо ей доверяет. Но когда всё вскроется — а это рано или поздно вскроется, — под удар попадёт именно он.
— Почему ты рассказываешь это мне?
— Потому что ты — единственный порядочный человек в этой истории, — Алиса вздохнула. — Сделай с этой информацией что хочешь. Я умываю руки.
Ирина долго сидела после этого разговора, глядя на упавшую книгу. Это был томик Булгакова — «Мастер и Маргарита». Открытая страница гласила: «Никогда и ничего не просите. Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». Она подняла книгу и медленно улыбнулась.
📖 Рекомендую к чтению: 🔆— Твой отец выгнал меня, у него новая баба, я, наверное, поживу в твоей квартире, — заявила мать, но Кирилл не поверил, и тому была причин
Через неделю Ирина встретилась с Юрием Борисовичем. Он был немногословен, точен и совершенно лишён сентиментальности — именно то, что ей требовалось.
— Ирина, у вас на руках дарственные на квартиру и автомобиль. Юридически они безупречны — простите, я имею в виду, что к ним невозможно придраться. Но вы говорили, что есть ещё кое-что?
— Да, — она протянула ему флешку. — Здесь копии документов, которые мне передали. Финансовые махинации в компании моего мужа. Точнее — бывшего мужа.
— Откуда у вас эти сведения?
— Из источника внутри компании. Более точно я говорить не хочу.
— Понимаю, — Юрий Борисович вставил флешку в ноутбук и несколько минут молча просматривал файлы. Его лицо не изменилось, но он дважды снял очки и протёр их — верный признак, что содержимое произвело впечатление. — Ирина, это серьёзно. Очень серьёзно. Здесь хватит материала на несколько лет разбирательств.
— Мне не нужны разбирательства. Мне нужно, чтобы эта информация попала к тому, кому следует.
— Я могу направить её Антону Павловичу — он занимается экономическими преступлениями. Человек принципиальный и неподкупный.
— Направляйте.
Три дня прошли в тишине. Ирина вернулась к своим студентам, к лекциям о Серебряном веке и семинарам по анализу текста. Она вела себя так, будто ничего не произошло — и в этом была своеобразная красота: жизнь продолжалась, только теперь она принадлежала ей одной.
Потом позвонила Светлана.
— Ты слышала? У Максима в офисе обыск.
— Нет, не слышала, — Ирина ответила спокойно, хотя сердце ускорило ритм. — Что произошло?
— Говорят, пришёл какой-то следователь, запросил документы, опечатал кабинет Галины Петровны. Половина сотрудников написали заявления об уходе. Инвестор, с которым Максим договаривался о крупном контракте, отказался от сделки.
— Контракт сорвался? — переспросила Ирина.
— Полностью. Инвестор не захотел связываться с компанией, у которой проблемы. А счета, кажется, заморожены.
Ирина закрыла глаза. На секунду — только на секунду — ей стало жаль Максима. Он был слабым человеком, но не злым. Его слабость заключалась в том, что он всю жизнь позволял матери думать за него, решать за него, жить за него. И вот результат.
Но жалость прошла быстро. Она вспомнила, как Галина Петровна смотрела на неё в тот вечер на кухне — со снисходительным превосходством королевы, взирающей на служанку. Как Максим не защитил жену ни разу за семь лет. Как на каждом семейном обеде свекровь отпускала колкости: «Ирочка, ты бы хоть научилась готовить», «Ирочка, с твоей зарплатой ты должна быть благодарна моему сыну каждый день», «Ирочка, книжки — это хорошо, но мужчина хочет другого».
Телефон зазвонил снова. На экране высветилось имя: «Артём». Она смотрела на экран три гудка, потом сбросила. Не сейчас. Позже.
Вечером позвонил Максим. Его голос был неузнаваем — сиплый, надтреснутый, будто он кричал несколько часов подряд.
— Ирина, это ты?
— Что — я? — спросила она ровно.
— Это ты подала информацию? Про маму, про компанию?
— О чём ты, Максим?
— Не притворяйся! — он сорвался. — В мою компанию пришёл следователь! Антон Павлович какой-то! Маму допрашивают! Счета заморожены! Контракт, на который я рассчитывал, — в мусорном ведре!
— Максим, я преподаю литературу, — Ирина произнесла это с ледяной чёткостью. — Я не разбираюсь в финансовых схемах. Если у твоей матери были скелеты в шкафу — это не мои скелеты.
— Ты врёшь! Это ты отомстила!
— А за что мне мстить? — она позволила себе лёгкую паузу. — Ты же сам сказал, что наш брак исчерпал себя. Я приняла это с пониманием. Ты проявил благородство, подписал дарственные. Я ушла. Какая тут месть?
Он замолчал. Она слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое, дыхание загнанного зверя.
— Мне нужна квартира обратно, — наконец выдавил он. — И машина. Мне нечем платить за аренду офиса, зарплаты задерживаются…
— Нет, — сказала Ирина.
— Что — нет?!
— Нет. Дарственные подписаны добровольно, заверены нотариально. Это мoё имущество.
— Ира, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю, Максим. Впервые за семь лет я всё понимаю прекрасно. Спокойной ночи.
Она нажала отбой. Потом набрала номер Натальи.
— Наташ, он звонил. Просит вернуть имущество.
— И что ты сказала?
— Я сказала «нет».
— Наконец-то, — голос Натальи потеплел. — Наконец-то ты перестала быть удобной для всех, кроме себя.
📖 Рекомендую к чтению: 🔆— Зятёк, закрой рот и слушай внимательно. Сейчас встанешь и пойдёшь собирать вещи, — заявила тёща и указала ему и дочери на дверь.
Месяц спустя Ирина открыла дверь квартиры — своей квартиры — и увидела Максима. Он стоял на пороге, и от него мало что осталось: ни самоуверенности, ни лоска, ни «важных» рубашек. Серая куртка, небритое лицо, потухший взгляд.
— Можно войти? — спросил он глухо.
— Входи.
Он вошёл и сел за обеденный стол — тот самый, за которым месяц назад объявлял о разводе. Ирина села напротив и ждала.
— Ирина, я пришёл поговорить.
— Говори.
— Компания рушится. Мама под следствием. Инвесторы разбежались. Офис я закрываю — не на что содержать. Квартиру мамы тоже, видимо, придётся продать, чтобы покрыть долги.
— Мне жаль это слышать, — сказала Ирина, и голос её был ровным, как линия горизонта.
— Жаль?! — он вскинулся. — Тебе жаль?! Ты это устроила!
— Я не устраивала ничего, Максим. Твоя мать годами воровала из твоей же компании. Я не заставляла её это делать. Я не подделывала документы. Я не занижала отчисления.
— Но кто-то же сообщил!
— Может быть. А может быть, это были недовольные сотрудники. Или аудиторская проверка. Или кто-то из конкурентов. Откуда мне знать?
Максим стукнул кулаком по столу. Тарелки звякнули.
— Верни мне квартиру, Ира. Прошу тебя.
— Нет.
— Умоляю!
— Нет, Максим, — она подалась вперёд, и в её глазах он увидел нечто новое — холодную, кристальную ясность человека, который точно знает, чего стоит. — Помнишь, как ты сидел вот здесь, за этим столом, и говорил мне, что наш брак себя исчерпал? Помнишь, как твоя мать стояла рядом и кивала, довольная собой? Помнишь, как вы оба ждали, что я разрыдаюсь, упаду на колени, буду просить прощения за то, что не соответствую вашим великим стандартам?
— Ира…
— Помнишь, как она называла меня «Ирочкой» — вот с этой вот интонацией, будто я — домашнее животное, которое не оправдало ожиданий? Как она при гостях говорила, что «Максимчик мог бы найти и получше»? Как ты молчал — каждый раз молчал, потому что мамочка всегда права?
Он смотрел на неё, и в его глазах медленно проступало понимание — тяжёлое, запоздалое, бесполезное.
— Я был идиотом, — сказал он тихо.
— Да, — согласилась она. — Был. И ты был трусом. Не потому что развёлся — развод я бы приняла. А потому что никогда не имел смелости быть собой. Ты всю жизнь был тенью своей матери.
Максим встал. Он сделал шаг к ней, и в его движении было что-то угрожающее — не физически, скорее эмоционально, как будто он хотел давить, подавлять, как привык.
— Ты не имеешь права так говорить! — он нависал над ней.
Ирина встала одним резким движением и влепила ему пощёчину. Звук разнёсся по квартире — сухой, чёткий, окончательный. Максим отшатнулся, схватившись за щёку, и уставился на неё с выражением абсолютного шока.
— Это за семь лет, — сказала она. — За каждый раз, когда ты смотрел, как твоя мать унижает меня, и молчал. За каждый вечер, который ты проводил с Мариной, думая, что я ничего не знаю. За каждое «Ирочка, ты бы хоть научилась готовить». За каждый скрытый взгляд, за каждую ухмылку, за каждый вздох, которым вы с матерью давали мне понять, что я — лишняя на вашем празднике жизни.
Он стоял, держась за щёку, и молчал. Впервые за семь лет ему нечего было сказать.
— Уходи, Максим. И решай свои проблемы сам. Ты ведь великий бизнесмен, правда? Титан, гений, будущий миллиардер. Вот и покажи это — без мамочки за спиной.
Он медленно пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Ты всё-таки меня раздела, — произнёс он с горькой усмешкой. — И в прямом, и в переносном смысле.
— Нет, Максим. Тебя раздела твоя жадность. И жадность твоей матери. Я просто подобрала то, что принадлежало мне по праву.
Дверь закрылась. Ирина стояла посреди квартиры — своей квартиры — и смотрела на стол, на котором осталась та самая тарелка с гранатовым салатом, который она приготовила для сегодняшнего обеда. Красные зёрна на белом фарфоре.
Телефон зазвонил. «Артём». Она смотрела на экран, и на этот раз — взяла трубку.
— Алло?
— Ирина, здравствуйте. Я звоню уже третий раз, — голос был тёплым, с лёгкой хрипотцой. — Вы всё время сбрасываете. Я начал думать, что мой номер в чёрном списке.
— Был, — ответила она, и в её голосе впервые за месяц прозвучала улыбка. — Теперь — нет.
— Тогда, может быть, по чашке кофе? Завтра, после ваших лекций?
— Может быть, — сказала Ирина. — Завтра.
Она положила телефон на стол и подошла к книжной полке. Достала «Мастера и Маргариту», открыла на заложенной странице и прочитала вслух, одна, в тишине собственного дома: «Никогда и ничего не просите». Потом поставила книгу обратно и пошла на кухню — варить кофе. Себе. Только себе.
А через три месяца, когда следствие было завершено и Галину Петровну лишили права занимать управленческие должности на пять лет и обязали возместить ущерб, выяснилось кое-что неожиданное. Информацию о махинациях первоначально передала не Алиса. И не Ирина. Документы в соответствующие органы направила… Марина — та самая любовница Максима, которой он пообещал жениться после развода и которой так и не сделал предложения. Марина, обиженная на его нерешительность, скопировала файлы с его рабочего ноутбука однажды ночью — и переслала их по анонимной почте.
Алиса лишь подтвердила то, что уже было запущено другим человеком.
Максим, узнав об этом, долго сидел на скамейке во дворе бывшего офиса и смотрел на вывеску, которую рабочие снимали с фасада. Его предали все — мать, жена, любовница, сестра. Но, если быть честным с собой, первым предал он сам.
Ирина об этом узнала от Светланы и только покачала головой.
— Знаешь, Света, есть такая фраза у Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Наша была несчастлива особенно изобретательно.
— И что теперь? — спросила Светлана.
— Теперь я пью кофе одна, читаю книги вслух и не готовлю гранатовый салат, — Ирина улыбнулась. — И это — лучшее, что со мной случилось за последние семь лет.
КОНЕЦ
— Ты тут никто, пошла вон в метель! — крикнула свекровь. Утром её дом окружила полиция