Я ставила воду на чай, когда услышала его шаги в прихожей. Рано. Он никогда не приходил в четверг раньше восьми, а на часах было шесть двадцать.
– Игорь?
Он не ответил. Прошёл мимо кухни, не заглянув, не сняв куртку. Я стояла с чайником в руках и слушала, как в коридоре скрипит стремянка. Сверху, с антресолей, что-то глухо упало.
– Ты чего там?
Он не ответил и на этот раз. Я поставила чайник, вытерла руки о полотенце и вышла в коридор. Он стоял на стремянке в своих рабочих ботинках и тянул с верхней полки тот самый чемодан. Тёмно-синий, с серой вставкой сбоку. Мы покупали его шесть лет назад перед Турцией. Потом не ездили больше никуда. Чемодан пылился.
– Игорь, ты меня слышишь?
Он спустился. Поставил чемодан на пол. Снял куртку и повесил её на крючок. И только потом посмотрел мне в лицо.
– Мне надо уехать. На какое-то время.
Я смотрела на него и не понимала, что он говорит. Слова были обычные. Я слышала их раньше, когда его отправляли в командировку, когда он ездил на похороны дяди, когда возил мать в санаторий. Но сейчас что-то было не так.
– Куда?
– Не могу объяснить сейчас.
– В смысле, не можешь?
Он прошёл мимо меня в спальню, покатил чемодан за собой. Я пошла следом. Он открыл шкаф, достал стопку футболок, положил в чемодан. Молча.
– Игорь. Что случилось?
– Марин, пожалуйста. Не спрашивай.
– Я жена твоя. Как это, не спрашивай?
Он поднял на меня глаза. Взгляд у него был такой, какого я никогда раньше не видела. Не виноватый, не злой. Уставший до самых костей, и ещё какой-то… перепуганный. Как у ребёнка, который первый раз остался один дома.
– Я позвоню. Потом.
Он собирал вещи быстро, но не торопился. Так складывают человека, который собирался не первый раз и знал, что брать. Две пары джинсов, три рубашки, бритва, зарядка от телефона. Документы из верхнего ящика тумбочки. Паспорт, права, снилс. И, я заметила, старая записная книжка в клетчатой обложке, которую он никогда не носил с собой.
– Ты уходишь от меня?
Он замер над чемоданом. Постоял так секунд десять, не поднимая головы.
– Нет.
– А что тогда?
– Марин.
Он закрыл чемодан, защёлкнул замки. Один щёлк, потом второй. Выпрямился.
– Я вернусь. Просто сейчас я не могу. Потом объясню всё. Обещаю.
– Игорь, если у тебя кто-то…
– У меня никого.
– А что у тебя?
Он подошёл ко мне. Взял за плечи. Руки у него были холодные, хотя в квартире было тепло. Он посмотрел мне в лицо долго, внимательно, как будто запоминал. Потом прижал меня к себе. Один раз. Коротко. И отпустил.
– Соне скажи… что я в командировку.
– Какую командировку, Игорь, она уже не маленькая.
– Придумай что-нибудь. Пожалуйста.
Он взял чемодан, поднял его не за ручку с колёсами, а за боковую петлю, как в армию идут. Прошёл к двери. У двери остановился.
– Не звони пока. Я сам.
Дверь закрылась. Я осталась в коридоре, где ещё пахло его одеколоном, дешёвым, зелёной коробочкой из «Магнита», который он покупал каждый месяц одинаковый. Стремянка стояла раскрытая. На антресолях, откуда он снял чемодан, осталась дыра в пыли. Всё остальное пылью покрыто было ровно.
Я закрыла стремянку. Сложила, понесла в кладовку. Руки тряслись, и я уронила её два раза. Потом села прямо на пол в коридоре и подумала: а чай я так и не поставила.
Соня пришла через час. Я сказала, папа в командировку. Она посмотрела на меня внимательно, так, как смотрит Игорь, и спросила:
– Что случилось?
– Ничего, Сонь. На завод послали, в Самару. Срочно.
– А почему у тебя лицо такое?
– Голова болит. Не обращай внимания.
Она не поверила. Ушла к себе. Я слышала, как она звонит кому-то из подруг, приглушённо, через подушку. Я стояла у неё под дверью и не могла заставить себя уйти на кухню.
Ночью я не спала. Лежала и слушала, как за окном иногда проезжают машины. У нас двор тихий, старый, с тополями. По ночам обычно ни души. Я ждала, что он вернётся. Скажет, прости, я дурак, поссорился на работе, перенервничал. Или, у матери что-то. Что-то понятное, человеческое, что можно принять.
Он не вернулся.
Я включила телефон. Посмотрела, есть ли сообщения. Не было. Написала ему: «Ты где? Скажи хотя бы город». Два часа смотрела на экран. Потом поставила телефон на зарядку и снова легла.
Утром я пошла на работу, потому что не знала, что ещё делать. У нас в «Альянс-сервисе» сдача квартального отчёта, и Лариса Петровна уже с понедельника спрашивала цифры по второму складу. Я пришла к восьми, села за свой стол, открыла 1С. Цифры поплыли. Я смотрела на столбик дебиторки и не понимала, какая из них моя.
– Марин, ты чего?
Люда из соседнего отдела поставила передо мной кружку. Чай. С лимоном. Она всегда приносила мне чай, когда видела, что у меня что-то.
– Голова.
– Иди домой.
– Нельзя. Отчёт.
– Плевать на отчёт. Ты себя видела?
Я не видела себя с вечера. Дошла до туалета, посмотрела в зеркало. Волосы собраны кое-как, под глазами синева, губы серые. Как будто за ночь состарилась на десять лет. Я умылась холодной водой и вернулась за стол.
Пятница прошла как в тумане. Я отправила ему ещё три сообщения. Ни одного ответа. Телефон его был включён, сообщения доходили, и галочки «прочитано» появлялись. Видимо отвечать не хочет.
Домой я шла пешком. От работы до нас сорок минут, и я решила: пусть сорок. Мне надо было подумать. Но когда я пыталась думать, в голове получалась каша. Сначала я перебрала его родню. Мать живёт в деревне под Рязанью, старая, в прошлом году еле выходили после пневмонии. Сестра в Калуге, двое детей, муж-дальнобойщик. Брат в Мурманске, уже два года не звонил никому.
Я дошла до магазина, остановилась у входа. Вынула телефон. Позвонила свекрови.
– Нин Иванна, здравствуйте. Как вы?
– Здравствуй, Марин, да нормально. Чего ты среди дня?
– Да так, хотела спросить. Игорь не у вас?
В трубке стало тихо.
– А что случилось?
– Ничего, ничего. Он сказал, командировка. Я не знаю, куда именно. Телефон недоступен.
– Ко мне не ехал. Я бы сказала.
– Ясно. Не болейте.
Я нажала отбой. Ясно ей не было, я слышала это по тому, как у неё голос сорвался. Но она не из тех женщин, которые лезут в чужие отношения. Даже в отношения единственного сына со снохой.
Позвонила Тане, его сестре. Сказала почти то же самое.
– Игорь? У меня? Нет, Марин. А что?
– Да ничего, просто уехал, не сказал куда.
– В смысле, не сказал?
Мне пришлось соврать. Сказала, что знаю куда, но забыла город. Что переживаю за здоровье. Таня поверила неохотно, но больше не расспрашивала. Обещала, если позвонит, скажет мне. Я поблагодарила. Положила трубку.
Никого у него не было. Он не ушёл к родным.
Я шла по улице и перебирала версии. По порядку, как в бухгалтерии, от самой вероятной к самой невозможной.
Первая: другая женщина. На заводе у них есть молодые. Технологичка Света, которая смеётся в коридоре громче всех. Кадровичка Ирина, которая каждые полгода меняет цвет волос. Я видела их один раз на корпоративе. Ни с одной он не говорил дольше минуты. Но что я знаю. Люди говорят на корпоративе так, как не говорят больше нигде.
Вторая: долги. У него на заводе в прошлом году сократили премию. Он говорил, неважно. Может быть, залез в микрокредиты, не сказал. Мужчины часто так. Молчат, пока не прижмёт.
Третья: болезнь. Он последний месяц плохо спал. Я помню, вставал ночами, ходил на кухню, пил воду. Я спрашивала. Говорил, изжога. Я верила.
Четвёртая, самая страшная: что-то, что он сделал. На работе, или в городе. Что-то, от чего пришлось скрыться.
Я дошла до дома, поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь. В квартире пахло пустотой. Именно так, даже не отсутствием, а пустотой, как у нас в деревне у бабушки пахло в доме, когда она уже год как умерла, а мы только приехали разобрать вещи.
Соня сидела на кухне с тетрадкой. Подняла голову.
– Мам, а он звонил?
– Нет ещё.
– Странно.
– Сонь, у них на заводе связи может не быть. Подожди.
Она посмотрела на меня долго. Как будто решала, верить или нет. Не поверила. Опустила голову в тетрадку.
– Я в субботу к Машке поеду. Ничего?
– Конечно.
Мне было легче, когда её не будет рядом. Когда она будет рядом, мне придётся держать лицо. А я не знала, сколько ещё смогу.
В субботу Соня уехала к подруге. Я осталась одна в квартире и впервые в жизни почувствовала, какая она большая. Три комнаты. Шкафы, полки, углы. Везде его вещи. Его тапочки у кровати. Его кружка на сушилке. Его зарядка, забытая на столике у дивана (он взял с собой другую, старую, которая всегда лежала в чемодане).
Я начала с кружки. Помыла, поставила в шкаф. Потом тапочки — убрала в тумбочку. Потом куртка на вешалке, та, что он не взял, летняя. Я сняла её и понюхала воротник. Пахло им. Я повесила обратно.
Так нельзя. Я села на кухне и сказала себе вслух: «Марина, ты не вдова. Ты жена. Сиди и жди».
В воскресенье я пошла в его комнату. У нас это маленькая проходная, где он хранил инструменты и всякие свои бумаги. Документы на машину, техпаспорта, чеки. Я не знала, что ищу. Просто открывала ящики один за другим.
В нижнем ящике письменного стола, под пачкой квитанций за свет за пять лет, лежал конверт. Белый, плотный, с синей полоской по краю. Адреса на конверте не было, только имя: «Игорю Н.». Я повертела его в руках. Конверт был распечатан аккуратно, сбоку. Внутри, сложенный вчетверо лист бумаги.
Я села на его стул. Развернула.
Почерк был мелкий, круглый, женский. Ручка синяя, чернила местами расплывались, как будто бумага намокала.
– Игорь, здравствуй. Пишу и не знаю, отправлю ли. Двадцать лет — большой срок. Ты наверняка меня уже и не помнишь, и правильно. Но у меня есть новость, которую я должна тебе сказать. Не прошу ничего. Просто сказать. У тебя есть дочь. Ей скоро двадцать. Её зовут…
Имя я разглядела не сразу, почерк в этом месте был особенно мелкий и чуть смазанный. «Вероника». Потом ещё несколько строчек, уже совсем смазанных. И подпись: «Лариса».
Я сидела и смотрела на листок, и у меня в голове было пусто. Совсем. Ни одной мысли. Как будто кто-то вынул из неё всё, что там было, и унёс с собой.
Лариса. Я знала это имя. Он называл его один раз, давно, когда мы только начали жить вместе. Сказал: была у меня до тебя одна, три года с ней встречались, и разошлись плохо. Я не стала расспрашивать. Мне было двадцать пять, а ему двадцать четыре, и я не хотела знать подробности.
А теперь подробность лежала у меня на коленях в белом конверте.
Я посмотрела на штемпель. Письмо было отправлено из Костромы. Почтовая отметка: семнадцатого сентября. Три недели назад.
Три недели он хранил это и ничего мне не сказал.
Я сложила листок, убрала в конверт. Положила на то же место, куда он его и клал. Закрыла ящик. Вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. И только на кухне у меня задрожали руки. Так, что я не могла налить воды из чайника, вода плескалась мимо кружки.
В понедельник на работе я ничего не сделала. Смотрела на экран, а видела почерк. «У тебя есть дочь». Простое предложение, четыре слова. И вся моя жизнь за этими четырьмя словами сдвинулась на сантиметр. Только на сантиметр. А дышать стало трудно, как будто шкаф опрокинулся и лёг мне на грудь.
Я думала, позвонить ему. И что сказать? «Я нашла письмо»? Он обидится, что я рылась. И потом, он же поехал туда. В Кострому, не бросил меня ради какой-то молодой. Видимо, поехал к дочери, о которой двадцать лет не знал. Или знал? Может быть, знал?
Вечером дома Соня спросила:
– Папа звонил?
– Сонь, ну сколько можно спрашивать.
– Видимо, нет.
– Нет.
Она посмотрела на меня. У неё в эту секунду было лицо взрослой женщины. Не шестнадцатилетней.
– Мам, если он нас бросил, ты мне скажи. Я выдержу.
– Он не бросил.
– Ты откуда знаешь?
Я не знала. Но я сказала:
– Знаю.
Она кивнула. Ушла к себе. А я села на диван и впервые за эти дни разрешила себе заплакать. Тихо, без голоса, только слёзы, и я их не вытирала.
Во вторник после работы я поехала не домой. Я поехала в центр, на рынок. Мне нужно было купить яблок. Соня обещала испечь шарлотку, а в нашем магазине яблоки были гнилые. Я купила два кило гренни-смит, положила в сумку. Пошла обратно к метро.
И вот тут я его увидела.
Он стоял у входа в сетевое кафе «Шоколадница», на противоположной стороне улицы. В своей тёмно-синей куртке, в которой ушёл. Рядом с ним стояла женщина. Молодая. Лет двадцати, может, двадцати двух. Светлые волосы, собранные в хвост. Длинное пальто, серое, не по погоде лёгкое. Она держала его за рукав.
У меня внутри всё опустилось вниз. Вся кровь, вся жизнь.
Я стояла на тротуаре с пакетом яблок и смотрела. Он наклонился к ней, что-то сказал. Она покачала головой, отвернулась. Он положил ей руку на плечо. Она сбросила руку.
Я перешла улицу. Не знаю, как. Не помню светофора. Помню только, что у меня в руках был пакет с яблоками, а в груди — пустой дом.
– Игорь.
Он обернулся. Лицо его стало белым. Совсем белым, как бумага, на которой письмо.
– Марин…
– Это кто?
Девушка посмотрела на меня. У неё были его глаза. Не просто похожие, те же самые, серо-зелёные, с чуть приспущенным веком справа. Я это увидела и поняла. Раньше, чем она открыла рот.
– Марин, пожалуйста, не сейчас.
– А когда сейчас?
– Я всё расскажу. Дай мне два дня.
– Два дня? У меня дома Соня спрашивает, не бросил ли её отец. А ты мне — два дня?
Девушка сказала:
– Я пойду.
Она повернулась и быстро пошла по улице. В серое пальто, длинное, развевающееся. На шее у неё я заметила тонкую цепочку с кулоном. Маленький, серебряный, в форме буквы. Буква была «Л».
Игорь шагнул было за ней, потом остановился, посмотрел на меня.
– Догони, – сказала я. – Давай, иди. Я домой поеду.
– Марин.
– Иди.
Он не пошёл. Он стоял и смотрел на меня, и я никогда не видела у него такого лица. Оно всё съехало вниз: глаза, уголки губ, скулы. Как будто внутри у него что-то обвалилось.
– Это не то, что ты думаешь.
– А ты знаешь, что я думаю?
– Знаю.
Он шагнул ко мне. Я отступила.
– Марин. Я тебе клянусь. Я клянусь тебе.
– Не надо клясться. Просто скажи.
И тогда он сказал. Прямо на улице, у «Шоколадницы», где за стеклом люди пили кофе и ели блины с творогом.
– Это моя дочь. Я узнал две недели назад.
Я смотрела на него и молчала. Я уже знала это. Но я хотела услышать от него. Чтобы он сказал сам. И теперь он сказал. И воздух стал какой-то другой, тяжелее.
– Я нашла письмо, – сказала я.
– Какое?
– От Ларисы. В нижнем ящике.
Он выдохнул так, как выдыхают после долгого бега. Плечи у него опустились на пять сантиметров.
– Тогда ты знаешь.
– Я знаю, что ты мне не сказал. Три недели. Вот это я знаю.
– Марин.
– Поезжай к ней. Серьёзно. Я поеду домой. Поговорим, когда вернёшься.
Я не дала ему ответить. Развернулась, пошла к метро. Пакет яблок бил меня по ноге при каждом шаге. У меня было чувство, что, если я остановлюсь, я упаду прямо на асфальт и не встану.
Дома Соня уже ждала с тестом.
– Яблоки?
– Держи.
– Мам, что с тобой?
– Всё хорошо. Пеки шарлотку. Я полежу.
Я легла в спальне не раздеваясь. Смотрела в потолок. На потолке было пятно от прошлогодней протечки, маленькое, жёлтое, в углу. Я его никогда раньше не замечала, а теперь смотрела как в кино.
Через час Соня принесла мне кусок шарлотки на тарелке.
– Поешь.
– Не хочу.
– Поешь, мам.
Я съела. Она сидела на краю кровати и смотрела, как я жую. Потом сказала:
– Мам, он позвонит. Я точно знаю.
И я подумала, она ведь даже не представляет, что сейчас происходит. Но откуда-то знает. Может быть, дети всегда всё знают. Мы просто не замечаем.
В среду он не позвонил. В четверг утром тоже.
Я пошла на работу с ощущением, что живу в чужом городе. Улицы те же, маршрут тот же, а люди вокруг какие-то неправильные, не те, которых я знала всю жизнь. На остановке стоял мужчина в чёрной шапке и плакал. Прямо открыто, не прикрываясь. Никто не смотрел. Все смотрели в телефоны.
В обед мне позвонил Игорь.
– Марин.
– Да.
– Я приеду сегодня. К семи.
– Один?
Пауза.
– Не один.
– Понятно.
– Если ты против, я сниму ей гостиницу.
– Не надо гостиницы. Приезжай.
– Спасибо.
Я положила трубку и пошла в туалет. Умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Лицо было моё, живое, и я впервые за неделю его узнала.
Я отпросилась в три, уехала домой раньше. Заехала в магазин, купила курицу, картошку, молоко, хлеб. На кассе долго считала мелочь, потому что забыла карту. Кассирша смотрела на меня спокойно, ждала. Это было странно приятно, что кто-то не торопит.
Дома я поставила варить картошку. Курицу запекла с травами, как я всегда делаю, с прованскими, из синего пакетика. В духовке стало пахнуть горячим. Соня пришла из школы, потянула носом.
– А по какому поводу?
– Папа приедет.
Она замерла в дверях кухни.
– Сегодня?
– К семи.
– Я с ним говорить буду только после тебя.
– Не надо. Говори как хочешь.
– Нет, мам. Сначала ты.
Она сняла куртку, ушла к себе. Я стояла у плиты и помешивала картошку. Думала, как объяснить дочери, что у неё сестра. Взрослая сестра. Она так хотела сестру, когда была маленькая. А потом перестала хотеть и уже только отмахивалась: «Мама, поздно, я привыкла одна».
В семь десять позвонили в дверь. Я пошла открывать и поняла, что у меня дрожат колени. Настоящая дрожь, которую нельзя остановить.
Я открыла.
Он стоял на пороге. За его плечом та девушка, в сером пальто. Вблизи было видно, что пальто ей немного велико. И что она младше, чем мне показалось на улице. Девятнадцать, может, двадцать.
– Заходите, – сказала я.
Они зашли. Девушка остановилась в прихожей, не зная, снимать пальто или нет. Я сказала:
– Раздевайтесь, ужинать будем.
Она сняла пальто. Под ним был серый свитер, большой, не по размеру. Худенькая. На ключицах та самая цепочка с буквой «Л».
– Меня Вероника зовут, – сказала она. – Можно Вероника.
– Марина. Проходи на кухню.
Она прошла. Игорь задержался в прихожей. Взял меня за локоть, тихо:
– Я потом тебе всё.
– Давай сейчас, – сказала я. – Потом уже не надо.
Мы прошли на кухню. Соня уже там сидела, на своём месте у окна. Увидела Нику, и у неё чуть-чуть приоткрылся рот. Потом она закрыла его, нахмурилась, посмотрела на отца.
– Это Вероника, – сказал Игорь. – Это твоя сестра. По отцу.
Соня медленно положила ложку, которой гоняла по столу крошку хлеба.
– В смысле.
– В прямом, – сказал Игорь. – Я узнал две недели назад. Её мать была моей девушкой до того, как мы с мамой познакомились. Она мне не говорила.
– Почему?
– Потому что мы расстались плохо. И она решила сама.
– А сейчас почему сказала?
– Она ушла, – сказала Вероника тихо, не поднимая глаз. – Две недели назад. Она оставила письмо.
В кухне стало очень тихо. Только духовка иногда щёлкала, остывая.
Соня встала. Подошла к Нике. Постояла рядом. Потом неловко, чуть деревянно, обняла её за плечи.
– Блин, – сказала Соня. – Прости.
Вероника сначала не поняла, за что её обнимают. Потом поняла, и её всю как будто отпустило. Она обняла Соню в ответ, и плечи у неё затряслись. Она плакала беззвучно, уткнувшись в волосы этой девочки, которую видела первый раз в жизни.
Я стояла у плиты и смотрела на них. Игорь стоял рядом. Он не касался меня. Ждал.
– Садись, – сказала я им. – Картошка стынет.
Все сели. Я разложила еду по тарелкам. Вероника ела аккуратно, маленькими кусочками, как будто боялась кому-то помешать. Соня ей подкладывала хлеб. Игорь почти не ел.
После ужина Соня увела Нику к себе: «покажу комнату». Я слышала, как они там тихо разговаривают, и один раз Соня засмеялась. Не весело, коротко, но всё-таки.
Мы с Игорем остались на кухне вдвоём.
– Рассказывай, – сказала я.
Он рассказал. Медленно, тяжело, иногда останавливаясь.
Лариса написала ему в сентябре. Он получил письмо, когда я была на смене. Прочитал, ничего не сказал. Три недели носил в себе. Потом, восемь дней назад, позвонила Никина тётка. Сказала, что Лариса ушла,что Вероника теперь одна, и что про письмо она знает. И спросила, он приедет? Он сказал: «Да».
– И ты не мог мне сказать?
– Не мог.
– Почему?
Он долго смотрел в стол.
– Потому что я не знал, как. Я не знал, как в одно предложение уложить: «Марина, у меня есть взрослая дочь, которую я никогда не видел, и её мать умирает». Я попробовал тебе вечером в четверг. Стоял в ванной и репетировал. И не смог. Я испугался, что ты не простишь.
– Что я не прощу?
– Что я двадцать лет жил и не знал.
– Игорь, ты же не знал.
– Я знаю. Но внутри как будто знал. Как будто должен был знать.
Я смотрела на него и понимала, что впервые за двадцать лет брака он боится меня. Боится моей реакции. Моих слов. Моих глаз.
– Игорь.
– Да.
– Ты дурак.
Он посмотрел на меня.
– Настоящий дурак. Можно было просто прийти и сказать. Я бы поехала с тобой.
– Я боялся.
– Я знаю.
Мы сидели молча. На плите остывал чайник. В коридоре из Сониной комнаты доносились голоса, два женских, тихих.
– Она где сейчас живёт? – спросила я.
– У тётки. С маминой стороны. Тётка нормальная, но сама одинокая, со своими проблемами.
– Учится?
– Да. В Костроме. Педагогический, второй курс.
– Деньги на учёбу?
– Стипендия. И она репетитором подрабатывает. С детьми в школе, подтягивает.
– Много зарабатывает?
– Мало, Марин. Мало.
Я подумала. Посмотрела в окно на наш двор, на тополя, на старый гаражный кооператив за домом. Потом посмотрела на Игоря.
– Пускай переводится в наш. У нас же тоже педагогический. На бюджет, если возьмут. Будет жить у нас. Соня давно хотела сестру.
Он поднял голову.
– Марина.
– Что.
– Я тебя не заслуживаю.
– Это да.
Я встала, подошла к окну. Он подошёл сзади, обнял. Осторожно, как будто я стеклянная. Я постояла так. Потом повернулась, уткнулась ему в куртку, в которой он проходил всю эту неделю. Куртка пахла поездом и какой-то чужой квартирой.
– Не делай так больше, – сказала я ему в воротник. – Слышишь? Не молчи. Что бы ни было.
– Слышу.
Поздно вечером, когда Игорь уснул на диване в зале (я постелила ему там, не потому что злилась, а потому что надо было ночью), я сидела на кухне одна. Свет я выключила. Горела только вытяжка, маленькая лампочка под плитой. В этом полусвете я пила чай из своего стеклянного чайника, крепкий, трёхминутный, с двумя чайными ложками заварки на кружку. Я всегда так завариваю. Игорь смеётся, говорит, это не чай, это кофе.
В дверях кухни появилась Вероника. В Сониной старой пижаме — мишки на синем фоне. Пижама была ей на размер больше. Она замялась.
– Можно?
– Заходи.
Она села рядом. Посмотрела на чайник.
– У вас красивый.
– Подарок на сорокалетие. Девочки с работы собирали.
Я налила ей чашку. Вероника взяла обеими руками, грея ладони.
– Марина, – сказала она. – Я очень благодарна.
– Да перестань.
– Нет, послушайте. Я понимаю, что это всё… очень странно. Я могу вернуться в Кострому. Я правда могу. Тётя Вера не плохая, мы с ней нормально.
– Вероника, – сказала я. – Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Серо-зелёные, игорьковские.
– Я вам не папа, чтобы меня бояться. Я простая тётка. Если бы я не хотела, чтобы ты осталась, я бы тебе сейчас этого не говорила. Я хочу.
– Почему?
Я задумалась. Отпила чаю. Чай обжёг язык, я всегда пью слишком горячий.
– Потому что у меня дочь одна. Потому что мой муж твой отец. Потому что твоя мама тебя растила одна и двадцать лет молчала. Не знаю, почему она так решила. Но теперь её нет, а ты есть. И я не хочу, чтобы ты одна была.
Она молчала.
– Скажи, – сказала я. – Ты на нас не злишься?
– За что?
– За то, что нас тут трое. Дом, семья. А ты одна.
– Нет, – сказала она тихо. – Я сначала злилась. Когда мама письмо написала и мне рассказала. А потом перестала. Он же не знал. Какая его вина.
– Умно рассуждаешь.
– Мама учила. Она говорила, на людей нельзя злиться за то, чего они не знали.
Я подумала, как жалко, что я эту женщину никогда не увижу. Лариса. Которая двадцать лет одна растила дочь моего мужа. Которая умерла от рака в сорок три года. Которая в последние дни жизни нашла в себе силы написать письмо и отправить его в чужой город.
– Вероника.
– Да.
– Расскажи мне про маму. Если можешь.
Она рассказывала долго. Я не буду здесь всего писать. Скажу только одно: к четырём часам утра я знала о Ларисе больше, чем о многих моих подругах. Я знала, что она работала воспитательницей в детском саду. Что у неё была собака по кличке Рыжик. Что она любила печь хворост, и Вероника научилась тоже. Что у неё было три платья, которые она носила по очереди. Что она никогда не говорила плохо об Игоре, ни разу. Просто говорила, твой отец хороший, но у него другая семья, и мы в эту семью не лезем. Живи свою жизнь.
– Мама сказала мне про письмо за неделю до ухода, – сказала Вероника. – Я спросила, зачем, мам. Она сказала: я не хочу, чтобы ты осталась совсем одна. Пусть у тебя будет хотя бы отец. Пусть он сам решает, что с этим делать.
Мы допили чай. За окном начало сереть. Я отправила её спать, в Сонину комнату, где Соня разложила ей на полу матрас. Вероника ушла. Я осталась сидеть.
В шесть утра проснулся Игорь. Пришёл на кухню в трусах и футболке, всклокоченный.
– Ты не ложилась?
– Нет.
– Марин.
– Игорь, слушай. Мне всё равно хочется тебе сказать, что я на тебя сердита. За эту неделю. За молчание. Я бы спасла тебя от этой недели. Я бы поехала с тобой на похороны, посмотрела бы в глаза этой женщине в гробу и сказала бы ей спасибо. А теперь я не смогла. И мне жалко. Мне правда жалко.
Он сел рядом. Молча. Взял меня за руку.
– Но я тебя прощаю, – сказала я. – Потому что ты дурак, но ты мой дурак. И потому что Вероника теперь наша.
– Наша, – повторил он.
– Иди спать ещё. Рано.
– Пойдём вместе.
Мы пошли в спальню. Он лёг рядом. Я лежала и смотрела в потолок, на то жёлтое пятно в углу, и думала о Ларисе, и о Нике, и о Соне, и о том, что жизнь иногда ведёт себя странно. Ты готовишься к обычному четвергу. Ставишь воду на чай. А по коридору в твой дом заходит твой муж, достаёт с антресолей тот самый чемодан. И через семь дней у тебя две дочери вместо одной, и никакой другой жизни ты уже не хочешь.
Я повернулась, положила голову Игорю на плечо. Он не спал. Я чувствовала, как он дышит: медленно, ровно. Как человек, который пришёл домой.
Квартиру я покупала не для того, чтобы твоя семья тут хозяйничала, — прошипела жена