— Андрей, хватит теребить скатерть. Ты либо говори, что случилось, либо дай мне спокойно доесть и лечь спать. Я сегодня двенадцать часов пялилась в монитор, у меня глаза вытекают, а ты сидишь и сопишь, как чайник перед закипанием.
Татьяна с грохотом опустила вилку на тарелку, так и не донеся до рта кусок жестковатой свинины. Аппетит пропал еще пять минут назад, когда муж начал этот странный, витиеватый танец вокруг да около. Он то подливал ей чаю, хотя кружка была полной, то спрашивал про отчеты, в которых ничего не понимал, то вдруг начинал рассуждать о погоде. Для человека, который обычно за ужином молча утыкался в ленту новостей, это поведение выглядело как сигнал тревоги. Красный, мигающий сигнал.
— Тань, ну чего ты сразу начинаешь? — Андрей криво улыбнулся, но взгляд его бегал по кухне, избегая встречаться с тяжелым, уставшим взглядом жены. — Просто хотел узнать, как день прошел. Мы же семья, должны общаться.
— Мы общаемся, когда есть о чем. А когда ты ведешь себя так, будто разбил мою любимую кружку и спрятал осколки под ковер, это не общение. Это прелюдия к какой-то гадости. Давай, выкладывай. Машину поцарапал? На работе сократили?
Андрей нервно хихикнул, почесав переносицу.
— Типун тебе на язык. С работой все нормально. Тут другое… Дело, в общем, семейное. Деликатное.
Татьяна откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Кухонная лампа немилосердно высвечивала круги под её глазами и ранние морщинки на лбу — следы бесконечных переработок и ночных смен за компьютером. Она знала это «деликатное». В словаре Андрея это слово всегда означало только одно: проблемы у его родственников, которые почему-то должны стать её проблемами.
— Ира звонила, — наконец выдавил он, глядя в свою тарелку с нетронутым гарниром.
— И что на этот раз? — голос Татьяны стал сухим и ломким. — Опять кота лечить надо? Или ей срочно требуется новый айфон, потому что старый «не тянет её творческий потенциал»? Андрей, у меня нет лишних пяти тысяч на её хотелки. До зарплаты еще неделя.
— Нет, там… там все серьезнее, Тань. — Андрей поднял на неё глаза, и в них плескалась та самая щенячья преданность сестре, которая всегда бесила Татьяну. — Она попала. По-крупному.
— Беременна? — без интереса спросила Татьяна.
— Хуже. Коллекторы.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник, который они давно планировали поменять, но все откладывали, потому что каждая копейка уходила на накопительный счет. Татьяна медленно выдохнула, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение. Не страх, не сочувствие, а именно холодное, злое раздражение.
— И сколько? — спросила она.
— Много, Тань. Там… ну, она брала по мелочи. На жизнь, на косметику, курсы какие-то покупала по блогерству. Думала, раскрутится, отдаст. А там проценты капали. Один займ, чтобы закрыть другой, потом третий… В общем, сейчас ей звонят какие-то отморозки. Угрожают приехать на работу, родителям звонят. Мать уже с давлением лежит.
— Цифру назови, Андрей.
— Около трехсот пятидесяти. Вместе со штрафами.
Татьяна присвистнула. Звук получился злым и коротким.
— Молодец Ирочка. Талант. Прогулять триста пятьдесят тысяч на помады и курсы «как стать богиней» — это надо уметь. Ну что ж, пусть продает свои гаджеты, шубу ту, которую она в кредит брала, и гасит. В чем проблема? Зачем ты мне это рассказываешь?
Андрей заерзал на стуле, словно сиденье вдруг раскалилось. Он потянулся к графину с водой, налил себе стакан, расплескав немного на стол, и жадно выпил.
— Тань, ну что она там продаст? Телефон бэушный за двадцатку? Это капля в море. А проценты растут каждый день. Там счетчик тикает, как бомба. Ей реально страшно. Она плачет, говорит, жить не хочет.
— Пусть идет работать. На вторую работу, на третью. Листовки раздавать, полы мыть. Я в её годы, когда нам на ипотеку не хватало, полы в подъезде мыла, и ничего, корона не упала.
— Ты не понимаешь! — Андрей повысил голос, в его тоне прорезались истеричные нотки. — У неё тонкая душевная организация! Она не сможет полы мыть, она сломается! Ей помощь нужна, поддержка, а не твоя казарменная логика!
— А моя логика, значит, казарменная? — Татьяна прищурилась. — Хорошо. Допустим. И какая же у нас будет стратегия «тонкой душевной организации»? Ты, я так понимаю, уже все придумал? Раз ты сидишь тут, мнешься и не даешь мне поесть.
Андрей глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду.
— У нас есть деньги, Тань. На счете. Те, что на машину откладывали. Там как раз почти четыреста. Мы можем закрыть её долг сейчас, разом. Чтобы эти уроды отстали. А Ира… она отдаст. Потом. По частям. Она обещала, клялась просто. Устроится куда-нибудь, будет нам переводить каждый месяц.
Татьяна смотрела на мужа и не верила своим ушам. Ей казалось, что она ослышалась, что это какая-то глупая, несмешная шутка. Пять лет. Пять лет они откладывали эти деньги. Она брала подработки, сидела ночами над логистическими схемами, в выходные моталась по встречам, экономя на такси и обедах. Андрей вносил свою лепту, конечно, но его зарплата менеджера уходила в основном на текущие расходы и еду. Основной вклад в этот счет — это её бессонные ночи, её убитые нервы, её отказ от отпуска.
— Ты предлагаешь, — медленно, раздельно произнесла она, — взять деньги, которые мы копили на нормальную машину, чтобы ты перестал ездить на своем гнилом ведре, и отдать их твоей сестре? Просто так? Потому что она дура?
— Не просто так, а в долг! — поправил Андрей, но как-то неуверенно. — И не обзывай её. Она оступилась. С кем не бывает? Мы же семья, Тань. Сегодня мы поможем, завтра нам помогут.
— Кто нам поможет? Ира? — Татьяна рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Ира, которая у меня на дне рождения заняла пять тысяч «до вторника» год назад и так и не вернула? Ира, которая ни дня в жизни нормально не работала? Ты в своем уме, Андрей?
Она резко встала из-за стола. Стул с противным скрежетом проехал по плитке. Татьяна подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. Ей нужно было остудить голову, иначе она сейчас просто ударит его. Физически. Сковородкой.
— Я понимаю, тебе жалко денег, — заговорил Андрей спиной к ней, и его голос окреп, налился обидой. — Ты всегда была помешана на бабках. У тебя калькулятор вместо сердца. Но тут речь идет о безопасности человека! Родного человека! Неужели эти бумажки важнее? Мы накопим еще. Ну, купим машину на год позже, не развалимся. Поезжу пока на старой, ничего страшного.
Татьяна резко развернулась. Её лицо было белым от ярости, губы сжаты в тонкую линию.
— Твоя сестра набрала микрозаймов, а гасить их должна я?! С какой стати?! Я пашу на двух работах не для того, чтобы содержать твой бестолковый табор! Пусть продает всё из квартиры, но мой кошелек для вас закрыт!
— Не ори! — Андрей тоже вскочил, опрокинув пустой стакан. — Какой «табор»? Это моя сестра! Единственная!
— Да хоть десятая! — рявкнула Татьяна, подходя к нему вплотную. Она была ниже его на голову, но сейчас казалось, что она нависает над ним, как скала. — Ты хоть понимаешь, чьи там деньги? Ты помнишь, сколько ты туда положил за последний год? А я тебе напомню. Ни копейки! Твоя зарплата уходила на продукты и коммуналку. А всё, что сверху — это мои премии, мои «халтуры», мои нервы! Это я копила, Андрей! Я! А ты теперь хочешь широким жестом доброго барина швырнуть мои деньги в бездонную яму глупости твоей сестрицы?
— Это наш общий бюджет! — взвизгнул Андрей, краснея пятнами. — По закону всё общее! Ты не имеешь права делить деньги на «твои» и «мои»! Мы муж и жена!
— Ах, по закону? — Татьяна криво усмехнулась. — По закону ты обязан содержать семью, а не паразитов. Ты решил поиграть в спасителя? Отлично. Иди спасай. Но не за мой счет. У тебя есть почки? Две штуки. Продай одну — как раз хватит долг закрыть. Есть плазма в гостиной — продай. Сдай свой компьютер игровой. Телефон свой продай. Почему ты лезешь в мой карман? Почему ты, здоровый мужик, не идешь разгружать вагоны по ночам, чтобы спасти сестру, а приходишь ко мне и требуешь отдать то, что я зарабатывала потом и кровью?
Андрей смотрел на неё с ненавистью. Впервые за годы брака он смотрел на неё не как на жену, а как на врага, который стоит между ним и его целью.
— Ты меркантильная стерва, — выплюнул он. — Я думал, ты человек. Думал, ты поймешь. А ты… Тебе лишь бы на счете циферки красивые были. А то, что Иру могут покалечить, тебе плевать.
— Мне плевать, — спокойно, пугающе спокойно подтвердила Татьяна. — Мне абсолютно плевать на проблемы взрослой бабы, которая хотела жить красиво, не работая. Это её выбор. И её ответственность. А моя ответственность — это моя жизнь и мое будущее. И я не собираюсь спускать его в унитаз ради того, чтобы Ирочка могла и дальше постить фоточки с латте в соцсетях.
— Значит, денег не дашь? — тихо спросил Андрей, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
— Нет. Ни копейки. И даже не думай просить. Карты у меня, доступ к счету только у меня. Пароль ты не знаешь.
Андрей шагнул к ней, и в его позе появилось что-то угрожающее, чего Татьяна раньше никогда не замечала.
— Это мы еще посмотрим, — прошипел он. — Я найду способ. И ты пожалеешь, что отказала. Нельзя быть такой жадной, Тань. Бог накажет.
— Меня Бог уже наказал, — отрезала Татьяна, возвращаясь к столу и демонстративно забирая свою тарелку, чтобы вывалить остывший ужин в мусорное ведро. — Он послал мне мужа, который готов пустить нас по миру ради капризов своей родни. Разговор окончен.
Она швырнула кусок свинины в ведро с таким звуком, будто это была оторванная голова врага, и, не глядя на мужа, вышла из кухни. Но она знала, что это только начало. Андрей был слаб, а слабые люди в отчаянии способны на самые подлые поступки.
— Ты просто монстр, Тань. Я живу с монстром. — Андрей стоял в дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку, и сверлил спину жены тяжелым, полным презрения взглядом. — У тебя вместо души — кассовый аппарат. «Дзынь-дзынь» — и чек вылез. Родная кровь в беде, а ты считаешь, кто сколько заработал.
Татьяна не обернулась. Она ожесточенно терла губкой и без того чистую тарелку под струей горячей воды. Пар поднимался от раковины, оседая на её лице, но ей казалось, что это не пар, а яд, которым пропитан воздух в этой квартире.
— Кровь — это жидкость, Андрей, — бросила она через плечо, не перекрывая кран. — А микрозаймы твоей сестры — это цифры. И цифры эти взялись не из воздуха, а из чьей-то глупости. Почему за эту глупость должна платить я?
— Да потому что деньги — это бумага! Навоз! Сегодня есть, завтра нет! — Андрей отлип от косяка и сделал шаг в кухню, размахивая руками. — А отношения? А семья? Ты понимаешь, что если мы ей сейчас не поможем, она может руки на себя наложить? Или её покалечат! И ты будешь жить с этим грузом? Будешь спать спокойно на своих мешках с деньгами, зная, что могла спасти человека, но пожалела бумажки?
Татьяна резко закрыла кран. Шум воды стих, и в наступившей тишине дыхание Андрея показалось особенно громким и сиплым. Она медленно вытерла руки полотенцем, повернулась и посмотрела на мужа. В её глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная, брезгливая усталость, с которой смотрят на нагадившего в тапки кота.
— Садись, — приказала она.
— Что? — опешил Андрей.
— Садись за стол, говорю. Будем заниматься арифметикой. Раз ты у нас такой гуманитарий и философ, я переведу ситуацию на понятный тебе язык.
Она подошла к ящику стола, достала оттуда блокнот, в который записывала расходы, и ручку. Андрей неохотно опустился на стул, скрестив руки на груди в защитной позе.
— Не надо мне тут лекции читать, — буркнул он. — Я не маленький.
— Ошибаешься, Андрюша. Ты именно маленький. Инфантильный мальчик, который думает, что деньги растут в тумбочке, — Татьяна открыла блокнот на последней странице и быстро начертила жирную вертикальную черту, разделив лист на две колонки. — Смотри сюда. Слева — твои доходы. Справа — мои. А посередине — наши расходы.
Она начала писать цифры. Быстро, размашисто, чуть ли не рвя бумагу стержнем.
— Твоя зарплата — пятьдесят пять тысяч. Моя зарплата — девяносто. Плюс мои подработки по выходным и вечерам — еще сорок-пятьдесят в месяц. Итого: я приношу в дом сто сорок, ты — пятьдесят пять. Чувствуешь разницу? Почти в три раза.
Андрей покраснел, надулся, как индюк.
— Ты меня сейчас попрекать будешь? Да, у тебя должность выше! Тебе повезло устроиться! А я кручусь как могу!
— Повезло? — Татьяна рассмеялась, глядя ему прямо в глаза. — Я пять лет училась, два языка выучила и пахала как лошадь, пока ты с друзьями пиво пил и в «танчики» играл. Но ладно, проехали. Смотрим расходы. Ипотека — тридцать. Коммуналка — семь. Еда, бытовая химия, проезд, бензин для твоей развалюхи — еще сорок. Итого обязательных платежей — почти восемьдесят тысяч.
Она обвела цифру «80» жирным кругом.
— А теперь давай вычтем твои пятьдесят пять из этих восьмидесяти. Получается минус двадцать пять. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, Андрей, что твоей зарплаты не хватает даже на то, чтобы просто покрыть нашу базовую жизнь. Ты даже себя не содержишь полностью, не говоря уже обо мне или о квартире. Ты живешь в минус. Каждый месяц я докладываю свои деньги, чтобы мы могли поесть и заплатить за свет.
Андрей молчал. Его лицо пошло красными пятнами, но возразить по фактам ему было нечего.
— А теперь самое интересное, — продолжила Татьяна, не сбавляя темпа. — Все, что остается, все мои премии, все деньги с подработок — я кладу на накопительный счет. Тот самый, на который ты сейчас разеваешь рот. Там нет ни одной твоей копейки, Андрей. Вообще. Это мой труд. Мои бессонные ночи. Мои не купленные платья. Мой не сделанный маникюр. Это, черт возьми, моя жизнь, конвертированная в валюту!
— Мы семья! — снова взвизгнул он, ударив ладонью по столу. — У нас общий бюджет! По закону все пополам!
— По закону? — Татьяна прищурилась. — Хорошо. Давай по закону. Но тогда давай вспомним прошлый месяц. Почему мы вдруг перестали покупать нормальный сыр? Почему перешли на дешевые макароны по акции? Почему ты сказал, что у тебя урезали премию, и принес домой на десять тысяч меньше?
Андрей отвел взгляд, начав нервно ковырять клеенку ногтем.
— Ну… Были трудности на фирме… Штрафы…
— Не ври мне! — рявкнула Татьяна так, что он вздрогнул. — Я видела уведомление на твоем телефоне, когда ты в душе был. Перевод. Ирине. Десять тысяч рублей. Ты уже начал её спонсировать, да? Ты украл эти деньги у нас, у семьи, чтобы заткнуть дыры в её бюджете?
— Я не украл! Это мои деньги! Я их заработал! — заорал Андрей, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал. — Да, я перевел ей! Ей нужно было проценты перекрыть! Она моя сестра! Я не мог её бросить! А ты… ты бы все равно не дала!
Татьяна медленно поднялась. Теперь она смотрела на него не с брезгливостью, а с каким-то страшным, ледяным прозрением.
— Значит, вот как… — тихо произнесла она. — Ты крысятничал. Мы жрали пустую картошку, я отказывала себе в лишней чашке кофе, чтобы быстрее закрыть цель по машине, а ты втихую сливал деньги в эту черную дыру? Ты кормил паразита за счет моего желудка?
— Да что тебе эти деньги дались?! — Андрей был уже в истерике. Он бегал глазами по кухне, словно ища поддержки у шкафов и кастрюль. — Ты жадная! Ты мелочная! У тебя зимой снега не выпросишь! Я мужчина, я принял решение помочь!
— Мужчина? — Татьяна горько усмехнулась. — Мужчина — это тот, кто решает проблемы, а не создает их. Тот, кто зарабатывает, а не ворует у жены. Ты не мужчина, Андрей. Ты — придаток к своей сестре. Пуповина, которая тянет соки из меня и перекачивает в неё. Ты думаешь, это благородство? Нет, это предательство. Ты предал меня. Предал наши планы. Предал наше будущее ради того, чтобы Ирочка могла еще месяц не работать и ни о чем не думать.
— Не смей так говорить про Иру! — он шагнул к ней, сжав кулаки. — Она жертва обстоятельств!
— Она жертва своей тупости! А ты — соучастник! — Татьяна ткнула пальцем в лежащий блокнот. — Видишь эти цифры? Это приговор, Андрей. Ты экономически несостоятелен. Ты ноль. И при этом ты смеешь требовать, чтобы я отдала четыреста тысяч? Мои четыреста тысяч? Чтобы спасти «жертву»? Да никогда. Слышишь? Никогда. Пусть хоть на паперть идет.
Андрей замер, тяжело дыша. Его грудь ходуном ходила под дешевой футболкой. Он понимал, что проигрывает. Логика Татьяны была железной, непробиваемой. И от этого его злость только усиливалась, превращаясь в бессильную ярость загнанного в угол зверька.
— Ах так… — прошипел он, и лицо его исказилось гримасой злорадства. — Значит, «твои» деньги? «Твой» труд? А ты не забыла, кто тебе помогал, когда ты болела? Кто тебе чай носил? Кто в аптеку бегал? Это ничего не стоит, да? Это в твоем блокнотике не записано?
— Это называется забота, Андрей. И я делала для тебя то же самое. И даже больше. Я терпела твою маму, которая учила меня щи варить. Я терпела твои разбросанные носки. Я терпела твое нытье про начальника-самодура. Это взаимозачет. А вот четыреста тысяч — это не чай с лимоном. Это полгода моей жизни. Полгода каторги. И я не собираюсь дарить их твоей сестре только потому, что ты «чай мне носил».
Татьяна захлопнула блокнот с таким звуком, будто выстрелила.
— Все, Андрей. Ликбез окончен. Денег нет. И не будет. Тема закрыта. Иди звони Ире и скажи, чтобы искала дураков в другом месте. Лавочка закрылась.
Она повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор окончен, и потянулась к полке за чаем. Но краем глаза заметила движение. Андрей не ушел. Он стоял на месте, и его взгляд был прикован к её сумке, которая висела на спинке стула. В той сумке лежал телефон. И кошелек с картами.
— Ты не понимаешь, Тань, — голос Андрея стал странным, вибрирующим, низким. — Ты просто не оставляешь мне выбора. Я обещал ей. Я уже сказал, что деньги будут сегодня вечером.
— И что? — Татьяна обернулась, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Пообещал — иди выполняй. Своими силами.
— Нет у меня своих сил! — заорал он, срываясь. — Нету! Ты меня кастрировала своей бухгалтерией! Ты меня унизила! Но я достану эти деньги. Любым способом. Слышишь? Любым!
Он сделал шаг к стулу с сумкой. Татьяна мгновенно напряглась, поняв, к чему все идет. В воздухе запахло грозой, той самой, которая сносит крыши и вырывает с корнем деревья. Маски были сброшены. Перед ней стоял не муж, а отчаявшийся должник, готовый на все ради своей шкуры.
— Отдай! — Андрей рванулся к стулу, как вратарь за мячом, но Татьяна оказалась быстрее. Годы тренировок реакции на распродажах и стрессоустойчивость логиста сделали свое дело. Она выхватила сумку из-под его носа, резко отступив назад, к выходу в коридор.
Ремень сумки натянулся, Андрей успел зацепить его пальцами, но хватка сорвалась. Ноготь царапнул по коже, оставив белесый след.
— Ты совсем с катушек слетел? — Татьяна прижала сумку к животу, чувствуя, как внутри бешено колотится сердце. Не от страха — от омерзения. Перед ней стоял не муж, а наркоман во время ломки, которому нужна доза, и неважно, какой ценой. Только вместо героина ему нужны были её деньги, чтобы купить себе спокойствие и статус «хорошего брата».
— Это ради семьи! — взревел Андрей, наступая на неё. Его лицо пошло багровыми пятнами, на лбу выступила испарина. — Дай сюда телефон! Я переведу сколько надо, а остальное не трону! Я же сказал — верну! С зарплаты верну!
— С какой зарплаты? — Татьяна отступала в гостиную, не сводя с него глаз. — С той, которой тебе на трусы не хватает? Или с той, которую ты уже тайком переводишь сестрице? Не подходи ко мне, Андрей.
Она быстро, не глядя, сунула руку в сумку, нащупала холодный корпус смартфона и вытащила его. Экран вспыхнул, распознав лицо хозяйки. Пальцы привычно запорхали по стеклу, открывая банковское приложение.
— Что ты делаешь? — Андрей замер посреди комнаты, тяжело дыша. Его руки тряслись, пальцы сжимались и разжимались, словно он душил невидимого врага. — Не смей… Не смей блокировать!
— Я не блокирую, — холодно бросила Татьяна, не поднимая глаз от экрана. — Я меняю пароль. И устанавливаю лимит на переводы. Ноль рублей. Теперь даже если ты меня свяжешь и будешь пытать утюгом, система не даст перевести ни копейки до подтверждения в офисе банка. Всё, Андрей. Лавочка закрыта. Бетонная стена.
Андрей издал какой-то сдавленный, звериный рык. Он схватил с дивана диванную подушку и с размаху швырнул её в стену. Мягкий снаряд глухо ударился об обои и упал на пол, не причинив никакого вреда, но этот жест бессильной ярости показал Татьяне, насколько он жалок.
— Ты тварь! — орал он, брызгая слюной. — Ты хочешь её смерти! Тебе жалко цифр в телефоне! Ты робот! Бездушная машина! Я муж! Я глава семьи! Я имею право распоряжаться нашими средствами!
— Глава семьи? — Татьяна горько рассмеялась, убирая телефон в задний карман джинсов, где он плотно прилегал к телу. — Глава семьи — это тот, кто несет ответственность. А ты — иждивенец с амбициями царя. Ты хочешь распоряжаться? Пожалуйста! Распоряжайся своим!
Она обвела рукой комнату.
— Вот твой телевизор. Плазма, пятьдесят дюймов. Ты её в кредит брал, помнишь? Мы его полгода закрывали. Продай. На Авито с руками оторвут за тридцатку. Вот твоя приставка. Пятая «Плойка». Сколько она сейчас стоит? Ты же пылинки с неё сдуваешь. Игр там на аккаунте тысяч на сорок. Продавай! Прямо сейчас выставляй!
Андрей метнул взгляд на черную консоль, стоящую у телевизора. Его любимая игрушка. Его способ убежать от реальности, от скучной работы, от жены, которая вечно что-то требует. В его глазах мелькнул испуг.
— При чем тут приставка? — пробормотал он, сбавляя тон. — Это мое. Личное. Я отдыхаю так.
— Ах, личное? — Татьяна подошла к нему вплотную. Теперь она наступала, а он пятился к окну. — То есть, мои накопления на машину — это «общее», это можно швырнуть коллекторам в пасть? А твоя игрушка — это святое? Ты не готов пожертвовать своим комфортом ради «любимой сестренки»? Ты хочешь быть благородным рыцарем за мой счет?
— Это другое! — Андрей снова сорвался на крик, схватив со столика пульт от телевизора и с силой ударив им по дивану. Пульт подпрыгнул на пружинах. — Приставка стоит копейки по сравнению с долгом! Это не спасет!
— Это начало! — жестко отрезала Татьяна. — Продай приставку — пятьдесят тысяч. Продай свой ноутбук игровой — еще сорок. Телефон свой продай, возьми кнопочный за тысячу. Вот тебе уже сотня. Иди сдай кровь. Иди на ночную смену в такси. У тебя есть машина, хоть и старая. Бомби по ночам! Но нет, ты же устаешь. У тебя же спина болит. Тебе проще залезть ко мне в карман, вывернуть его наизнанку и сказать, что так и было!
— Я не могу таксовать! У меня подвеска стучит! — Андрей искал оправдания так жалко и суетливо, что Татьяне стало физически дурно. — И ноутбук мне для работы нужен!
— Для какой работы, Андрей? Пасьянс раскладывать? Ты менеджер по продажам, тебе телефон нужен и язык, а не видеокарта за сто тысяч! Ты просто трус. Ты боишься пошевелить пальцем, боишься выйти из зоны комфорта. Тебе проще ограбить жену, чем напрячься самому.
Андрей заметался по комнате. Он хватал журналы со столика и швырял их на пол, пинал раскиданные подушки. Это была истерика пятилетнего ребенка, которому мама не купила шоколадку в супермаркете. Только ребенок этот был весом под девяносто килограммов и с щетиной на лице.
— Ты не понимаешь! — выл он. — Они звонят ей каждые полчаса! Они сказали, что приедут! Я обещал, что сегодня переведу часть! Я слово дал! Мужское слово!
— Твое мужское слово стоит дешевле, чем эти журналы на полу, — Татьяна перешагнула через глянцевый разворот с рекламой автомобилей. — Ты дал слово за мой счет. Это мошенничество, милый. Ты пообещал расплатиться чужим кошельком. Так не бывает.
— Дай мне хотя бы сто тысяч! — взмолился он, резко меняя тактику. Агрессия сменилась унизительной мольбой. Он упал на диван, обхватив голову руками. — Тань, ну пожалуйста. Сто тысяч. Чтобы они отстали на неделю. Я найду потом. Я кредит возьму. Мне просто банки отказывают из-за прошлой просрочки, но я решу! Я через друга попробую! Ну спаси ты человека!
Татьяна смотрела на сгорбленную фигуру мужа. Раньше, года три назад, её сердце дрогнуло бы. Она бы села рядом, обняла, сказала бы: «Ладно, прорвемся». Она бы сняла эти чертовы деньги, лишь бы он не мучился. Но сейчас… Сейчас внутри была пустота. Выжженная пустыня. Каждая его фраза, каждое движение только убеждали её в том, что перед ней чужой человек. Паразит, который присосался к её шее и искренне возмущается, что поток питательных веществ перекрыли.
— Банки отказывают? — переспросила она ледяным тоном. — Какая неожиданность. А знаешь, почему? Потому что банки умеют считать риски. Они видят, что ты неплатежеспособен. А я, значит, должна быть глупее банка? Я должна выдать безвозвратный кредит банкроту?
— Я тебе муж! — глухо прорычал он в ладони. — А не клиент банка!
— Ты был мужем, пока мы строили общее будущее. А сейчас ты — подельник своей сестры. Вы два сапога пара. Она живет не по средствам, и ты хочешь жить не по средствам. Хочешь быть щедрым меценатом, имея дырку в кармане.
Татьяна подошла к шкафу, открыла дверцу и начала доставать оттуда постельное белье.
— Что ты делаешь? — Андрей поднял красное, опухшее лицо.
— Готовлюсь ко сну. Мне завтра на работу. На настоящую работу, Андрей, где платят деньги за результат, а не за нытье. А ты… ты можешь продолжать кидаться подушками. Можешь даже разбить что-нибудь, если тебе станет легче. Только учти: новую вещь я покупать не буду. Будешь жить в руинах.
Она бросила подушку и одеяло на кресло.
— Я буду спать здесь. В спальню ты не войдешь. Дверь я запру.
— Ты выгоняешь меня из спальни? В моей собственной квартире? — Андрей вскочил, снова наливаясь злостью.
— Квартира общая, — напомнила Татьяна, расправляя простыню с неестественным спокойствием. — Но кровать покупала я. Матрас ортопедический — я. Постельное белье — я. Твоего здесь — только продавленный диван в этой комнате и вот этот ковер, который твоя мама подарила нам на свадьбу и который пылесборник страшный. Вот на нем и спи. Или на диване. Мне все равно.
— Ты перегибаешь палку, Таня! — закричал он, тыча в неё пальцем. — Это уже война! Ты объявляешь мне войну из-за денег!
— Нет, Андрей. Войну объявил ты, когда попытался отобрать у меня сумку. Когда решил, что потребности твоей сестры важнее моего мнения. А это… это не война. Это эвакуация. Я спасаю то, что осталось от моей нервной системы и моего бюджета.
Андрей стоял посреди разгромленной гостиной, тяжело дыша. Он понимал, что силовым методом ничего не добьется. Татьяна была непреклонна, как скала. Угрозы не работали, мольбы не действовали. Он чувствовал себя униженным, растоптанным, но самое страшное — он чувствовал панику. Время шло. Телефон в кармане вибрировал — наверняка это была Ира, ждущая спасительного перевода.
Его взгляд упал на комод, где лежали ключи от машины. От их «общей» машины, на которой ездила в основном Татьяна, потому что его «ведро» вечно стояло в ремонте. А ведь машина оформлена на неё… Но ключи-то вот они. Если продать… Нет, продать быстро не получится без документов. Но можно заложить. В ломбард. Под ПТС? Нет, ПТС у неё. Но можно найти тех, кто возьмет без ПТС. «Разборки», перекупы…
Мысль была дикой, страшной, но она сверкнула в мозгу как молния. Если она не дает по-хорошему, он возьмет то, что сможет. Он должен спасти Иру. А с Татьяной… с Татьяной он разберется потом. Поорет и успокоится. Куда она денется?
Андрей сделал вид, что успокаивается. Он опустил руки, ссутулился.
— Ладно, — буркнул он, отводя глаза. — Твоя взяла. Подавись своими деньгами. Я пойду… пойду прогуляюсь. Мне надо проветриться. Не могу находиться с тобой в одной комнате.
Татьяна подозрительно посмотрела на него, взбивая подушку.
— Иди. Только ключи от квартиры не забудь, я вставать открывать тебе не буду.
Андрей медленно побрел в коридор. Его сердце стучало в горле. Он прошел мимо комода, на секунду замешкался, якобы поправляя шнурки на кроссовках. Рука молниеносно метнулась к полке. Холодный металл ключей от её новенького кроссовера, на который они (точнее, она) копили два года до этого, скользнул в его ладонь. Татьяна, занятая постелью, ничего не заметила.
— Я скоро, — бросил он сдавленным голосом и выскочил за дверь, чувствуя, как карман оттягивает тяжесть чужой собственности и собственного предательства.
Тишина в квартире была не просто гнетущей — она была плотной, вязкой, как застывающий бетон. Татьяна стояла посреди спальни, глядя на пустую поверхность комода. Там, где еще десять минут назад лежала связка ключей с брелоком в виде маленького серебряного поршня, теперь была лишь пыльная пустота. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, отдаваясь болезненной пульсацией в висках.
Она метнулась в прихожую. Куртка Андрея исчезла. Его кроссовки тоже. Но самое главное — исчезла ее уверенность в том, что она знает человека, с которым прожила пять лет.
— Не может быть… — прошептала она, натягивая джинсы трясущимися руками. — Он не посмеет. Он же трус. Он не угонит мою машину.
В этот момент входная дверь распахнулась с таким грохотом, что штукатурка с откосов посыпалась на пол. На пороге стоял Андрей. Он не уехал. Он вернулся. Вид у него был безумный: глаза бегали, волосы всклокочены, грудь ходила ходуном, а в руке он судорожно сжимал те самые ключи.
— Где документы?! — заорал он с порога, даже не разуваясь. Грязь с его ботинок полетела на чистый ламинат. — Где ПТС, я тебя спрашиваю?!
Татьяна замерла, прислонившись спиной к стене. Страх ушел. Вместо него пришла ледяная, кристальная ясность. Он действительно попытался это сделать. Он спустился вниз, сел в её машину, которую она выстрадала, и хотел… что? Продать? Заложить? Отдать перекупам за бесценок?
— Ты хотел украсть мою машину? — спросила она тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в его крике.
— Я хотел спасти сестру! — взвизгнул Андрей, швыряя ключи на тумбочку, но тут же передумал и снова схватил их, словно это был его последний шанс. — Я нашел человека! Он готов взять машину под залог прямо сейчас! Но нужен ПТС! Ты спрятала его! Отдай, живо!
— Ты больной, — констатировала Татьяна, глядя на него как на опасное насекомое. — Ты понимаешь, что это уголовная статья? Угон. Кража. Ты готов сесть в тюрьму ради того, чтобы Ирочка не платила по своим счетам?
— Не пугай меня тюрьмой! — Андрей прошел в комнату, сметая все на своем пути. Он начал выдвигать ящики комода, вышвыривая на пол её белье, документы, старые квитанции. — Я муж! Это совместно нажитое имущество! Я имею право продать половину! Отдай бумагу, тварь! Они ждут внизу!
Татьяна смотрела, как её аккуратно сложенные вещи летят на пол, как он топчет их грязными ботинками. Внутри что-то оборвалось. Словно лопнула последняя струна, удерживающая её в рамках приличия и семейной жизни.
— Ты ничего не получишь, — сказала она. — ПТС в сейфе на работе. Ключи от сейфа у меня. Ты проиграл, Андрей.
Андрей замер с кипой бумаг в руках. Он медленно повернулся к ней, и его лицо исказила гримаса ненависти. Это было лицо чужого, озлобленного неудачника, который понял, что его грандиозный план рухнул.
— Ах, на работе… — прошипел он, швыряя бумаги ей под ноги. — Ты все предусмотрела, да? Умная самая? Подстраховалась? Ты знала, что я захочу взять свое!
— Я знала, что ты слабак, — отрезала Татьяна. — Но я не думала, что ты крыса.
— Я не крыса! — заорал он, подлетая к ней и хватая за плечи. — Я человек, которого ты загнала в угол! Ты, со своими деньгами, со своей карьерой! Ты меня душишь! Ты унижаешь меня каждый день тем, что зарабатываешь больше! Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как на пустое место!
Татьяна не дернулась, не попыталась вырваться. Она смотрела ему прямо в глаза, и этот взгляд был страшнее любого удара.
— А кто ты есть, Андрей? — спросила она спокойно. — Кто ты, если не пустое место? Ты живешь в моей квартире, ездишь на машине, которую обслуживаю я, ешь еду, которую покупаю я. И при этом ты смеешь орать на меня и требовать, чтобы я оплачивала долги твоей родни? Убери руки.
Андрей отшатнулся, словно обжегшись. Он тяжело дышал, осознавая свое поражение.
— Ты пожалеешь, — прохрипел он. — Ты очень пожалеешь. Когда со мной или с Ирой что-то случится, это будет на твоей совести. Ты будешь жить с этим.
— Моя совесть чиста, — Татьяна прошла мимо него на кухню. — Я никого не грабила. А вот ты только что пытался. И знаешь что? Это конец. Не просто скандал, Андрей. Это финал.
Она резко распахнула дверцу холодильника. Свет лампочки осветил полки, забитые продуктами: сыр, колбаса, йогурты, овощи, кастрюля с супом, который она варила вчера ночью.
— Смотри внимательно, — сказала она громко, чтобы он слышал из коридора. — Видишь всё это? Это куплено на мои деньги.
Андрей, прихрамывая, зашел в кухню. Его трясло от злости и бессилия.
— И что? Ты теперь едой меня попрекать будешь?
— Не попрекать. Я буду делить.
Татьяна схватила пакет для мусора и начала методично сгребать в него продукты. Сыр, ветчина, дорогие соусы, фрукты — всё летело в пакет. Она оставила на полках только то, что покупал он: пачку дешевого майонеза, половину батона засохшего хлеба и пару яиц.
— Эй! — Андрей дернулся к ней. — Ты что творишь?! А мне что жрать?!
— А ты у Иры попроси, — Татьяна повернулась к нему, прижимая пакет к груди. — Пусть она тебе закажет доставку из ресторана. Или мама твоя пусть котлеток пришлет. А мой кошелек, как я и сказала, для тебя закрыт. И холодильник тоже.
— Ты совсем сдурела… — прошептал он, глядя на пустые полки. — Ты меня голодом морить собралась? В моем доме?
— В нашем доме, Андрей. Пока еще в нашем. Но правила теперь другие. Коммуналка. Знаешь, что это такое?
Она захлопнула холодильник и подошла к столу, где лежал второй комплект ключей от квартиры.
— С этой минуты у нас раздельный бюджет. Полностью. Ты платишь ровно половину за коммуналку. Не заплатишь — я выкручу пробки. Будешь сидеть без света. Свою еду покупаешь сам. Стиральный порошок — сам. Туалетную бумагу — сам. Возьмешь хоть кусок моего мыла — я выкину твои вещи в подъезд.
— Ты блефуешь, — неуверенно усмехнулся Андрей, хотя в глазах у него плескался ужас. — Ты не сможешь так жить. Мы же муж и жена.
— Были, — Татьяна подошла к нему вплотную и вырвала из его ослабевшей руки ключи от машины. — Мы были мужем и женой, пока ты не решил, что имеешь право воровать у меня. Теперь мы соседи. И поверь мне, Андрей, я — очень плохой сосед для тех, кто мне гадит.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни.
— И да, — бросила она через плечо. — Спишь ты на полу. В гостиной. Диван я продаю. Завтра приедут покупатели. Мне нужно компенсировать моральный ущерб и смену замков в машине, которую мне теперь придется делать из-за тебя.
— Ты не посмеешь продать диван! — заорал он ей вслед. — На чем я буду спать?!
— На коврике, Андрей. Рядом со своей гордостью. Или у сестры. Мне все равно.
Татьяна зашла в спальню и с силой захлопнула дверь. Щелкнул замок. Андрей остался стоять в темном коридоре, среди разбросанных им же вещей. Впервые в жизни он ощутил настоящий, животный страх. Не перед коллекторами, не перед бандитами, а перед той тишиной, которая накрыла квартиру.
Он кинулся к двери спальни, начал колотить в нее кулаками.
— Открой! Тань, открой! Давай поговорим! Я погорячился! Ну прости! Я верну ключи, я ничего не сделал! Тань!
Из-за двери не донеслось ни звука. Татьяна не плакала. Она не зарылась лицом в подушку, как это бывает в мелодрамах. Она сидела на кровати, сжимая в руке телефон, и меняла пин-коды на всех картах. Её лицо было каменным.
Андрей сполз по двери на пол. Желудок предательски заурчал, напоминая, что он не ел с обеда. Он посмотрел в сторону кухни, где в пустом холодильнике его ждали два яйца и засохший хлеб. Телефон в кармане снова завибрировал — звонила Ира. Андрей достал трубку и с ненавистью посмотрел на экран.
— Да пошла ты… — прошептал он и швырнул телефон в стену. Аппарат разлетелся на куски, как и его семейная жизнь.
В квартире повисла мертвая тишина, нарушаемая только его тяжелым, сиплым дыханием. Он сидел в темноте, на полу, в окружении грязного белья, и понимал, что это только начало. Начало конца. И спасать его никто не придет, потому что руку дающего он только что сам откусил по локоть…
8 автобусов из СССР, которые вызывают ностальгию