– Галь, у тебя соли не найдётся? Щепотку буквально.
Кристина стояла на пороге в шёлковом халатике, наклонив голову набок, и улыбалась так, будто делает мне одолжение тем, что пришла. Ногти у неё блестели – свежий маникюр, розовый с серебряными искорками. Красиво. Дорого.
Я дала ей соль. Полстакана. Она сказала «спасибо, верну» и ушла.
Это был октябрь двадцать третьего. Кристина въехала в квартиру напротив месяцем раньше. Тридцать пять лет, разведённая, работала в каком-то рекламном агентстве. Весёлая, разговорчивая, духи дорогие – в подъезде после неё ещё минут десять пахло.
Я тогда подумала – нормальная соседка. Бывает, у всех случается, что соли нет. Я сама когда-то бегала к тёте Нюре на третий этаж за лавровым листом.
Только тётя Нюра на следующий день приносила мне целый пакетик лаврушки. А Кристина не принесла ничего.
Через четыре дня она пришла за сахаром.
– Галечка, стакан сахара, а? Я завтра куплю и занесу.
Я дала стакан. Она не занесла.
Через неделю – три яйца. «На омлет. Утром обнаружила, что кончились. Магазин ещё закрыт».
Магазин на первом этаже нашего дома работает с семи утра. Кристина позвонила в мою дверь в восемь. Но я не стала спорить. Дала три яйца.
К ноябрю я поняла, что это система. Не случайность, не «так вышло» – система. Два раза в неделю, иногда три. Соль, сахар, яйца. Потом добавились лук, подсолнечное масло, пакетик дрожжей.
Я по образованию бухгалтер. Двадцать восемь лет проработала в ЖЭКе, вышла на пенсию в пятьдесят четыре. И привычка у меня осталась – всё считать. Каждую цифру, каждую строчку.
В декабре я завела тетрадку. Обычную, в клетку, за двадцать четыре рубля. Написала на обложке «Соседка Кристина – учёт». И стала записывать.
«3 декабря. Соль – 200 г. Примерно 8 руб».
«7 декабря. Яйца – 4 шт. Примерно 56 руб».
«12 декабря. Сахар – 300 г. Примерно 30 руб».
Виктор, муж мой, увидел тетрадку на холодильнике.
– Галь, ты чего – бухгалтерию на соседку завела?
– Записываю. Для себя.
– Брось ты. Мелочь же. Соль, яйца – ерунда.
Я промолчала. Он не считал. Я – считала.
К февралю двадцать четвёртого в тетрадке было семнадцать записей. Общая сумма – две тысячи триста сорок рублей. Мелочь? Может быть. Но Кристина ни разу – ни единого раза – не принесла обратно хотя бы пачку соли.
И каждый раз одна и та же фраза: «Я же верну, Галечка!»
Весной стало хуже. Кристина обнаглела – я по-другому это назвать не могу.
В марте она попросила пачку сливочного масла. Целую пачку, двести граммов. «Гости пришли, а бутерброды не на чем сделать».
Я дала. Масло стоило сто сорок рублей. Записала.
В апреле – пол-литра сметаны. «На пирог. Вечером верну». Не вернула. Сметана – девяносто пять рублей.
В мае – десяток яиц. Не три, не четыре. Десять штук. «Свекровь приезжает, надо блины напечь».
Я тогда впервые остановилась у двери и посмотрела на неё прямо.
– Кристин, а ты мне за прошлые разы когда вернёшь?
Она моргнула. Наклонила голову – вот этот жест, набок, как у птицы. И рассмеялась.
– Ой, Галь, ну ты что! Я же по мелочи. Разве ты считаешь?
– Считаю.
– Ну брось! Мы ж соседки. Я тебе тоже чем-нибудь помогу, если что.
– Чем ты мне поможешь?
– Ну мало ли. Посылку принять, цветы полить.
Она забрала десяток яиц и ушла. Цветы мои ни разу не полила. Посылки я принимаю сама – дома целыми днями.
Я достала тетрадку. «18 мая. Яйца – 10 шт. Примерно 140 руб. Итого за май: 420 руб».
К июню двадцать четвёртого набежало четыре тысячи восемьсот. За восемь месяцев. Это если считать по минимальным ценам. Если по реальным магазинным – ближе к шести тысячам.
И вот что меня бесило больше всего. Не сами продукты. Не деньги. А то, что Кристина могла себе всё это позволить. Я видела, как она выходит из подъезда в новом пуховике. Я видела пакеты из «Вкусвилла» – не из «Пятёрочки», а из «Вкусвилла», где йогурт стоит сто двадцать рублей. Я видела, как курьер привозит ей коробки с маркетплейса – одежда, косметика, какие-то свечи ароматические.
И маникюр. Каждые две недели новый. Розовый, бордовый, с рисунками, с блёстками. Тысячи две за сеанс – это минимум.
А ко мне она шла за яйцами. За моими яйцами, которые я покупала в «Магните» по акции и считала каждый десяток.
Мы с Виктором на двоих получали сорок семь тысяч в месяц. Моя пенсия и его зарплата охранника. Не бедствовали, но и не шиковали. Каждый поход в магазин – по списку. Каждая трата – в голове.
А она приходила с этими блестящими ногтями и говорила: «Галечка, у тебя случайно нет?»
Я перестала давать молча. Я стала напоминать.
– Кристин, ты в прошлый раз масло брала. Принесёшь?
– Да-да, обязательно! Завтра же!
Завтра не приносила. И послезавтра. И через неделю. А потом приходила снова – за луковицей, за парой морковок, за половинкой лимона.
Я записывала. Столбики цифр росли. Тетрадка пухла.
Виктор говорил: «Брось, Галь, нервы дороже». Но он не видел, как она смотрит на меня – с этой снисходительной улыбочкой. Будто я – бесплатный ларёк, который всегда открыт.
А потом случилось то, что переполнило мою чашу терпения. Не яйца и не масло.
Это было в ноябре двадцать пятого. Я возвращалась из поликлиники, поднималась по лестнице – лифт не работал. И на площадке между вторым и третьим этажом столкнулась с Кристиной.
Она несла четыре больших пакета. «Перекрёсток» – я увидела логотип. Пакеты были набиты. Из одного торчала палка сырокопчёной колбасы. Из другого – упаковка креветок. Креветки. Замороженные, королевские – я их видела в магазине, они стоили под семьсот рублей за пачку.
Кристина увидела меня, улыбнулась.
– О, Галь! Привет! Слушай, ты домой? У меня яиц нет, я забыла купить. Дашь десяточек?
Я стояла и смотрела на эти пакеты. На креветки. На колбасу. На её ногти – в тот раз они были чёрные с золотыми полосками.
– Ты в магазине была, – сказала я.
– Ну да.
– И яйца не купила.
– Забыла! Представляешь? Столько всего набрала и забыла.
Я посмотрела ей в глаза. Она даже не отвела взгляд. Ни тени неловкости. Ни намёка на то, что ей хоть чуть-чуть неудобно.
– Нет, – сказала я.
– Что – нет?
– Яиц не дам.
Она выпрямилась. Голову набок наклонять не стала.
– Галь, ну что ты. Десяток яиц – это ж ерунда.
– Ерунда – это когда один раз. А ты за два года у меня вынесла продуктов на сорок тысяч.
– На сколько?!
– На сорок тысяч рублей. Я записывала.
Она рассмеялась. Не весело – с вызовом.
– Ты записывала? Серьёзно? Ты вела бухгалтерию на соседку?
– Я бухгалтер по образованию. Привычка.
– Галь, ты ненормальная.
Она развернулась и ушла к себе. Хлопнула дверью. Пакеты с креветками качнулись у неё на локтях.
Я зашла домой. Руки были спокойные. Сердце билось ровно. Я сняла пальто, повесила на крючок. Поставила чайник.
Виктор вышел из комнаты.
– Что случилось?
– Отказала Кристине.
– В чём?
– В яйцах. Она шла из магазина с креветками на семьсот рублей и попросила у меня десяток яиц.
Он хмыкнул. Ничего не сказал. Но я видела – он впервые не произнёс «брось, Галь».
Три дня Кристина не приходила. Я думала – всё, поняла. Но на четвёртый день – звонок.
Открываю. Стоит. Халатик другой, маникюр тот же.
– Галь, не обижайся за тот раз. Я погорячилась. Слушай, у тебя муки нет? Два кило. Я пироги хочу испечь, а в магазин неохота идти.
Два кило муки. Не стакан, не щепотку – два килограмма. В магазин ей неохота.
Я стояла в дверях и чувствовала, как что-то внутри щёлкнуло. Как переключатель. Тихо, но окончательно.
– Подожди, – сказала я.
Развернулась. Пошла на кухню. Открыла ящик, где лежала тетрадка. Вернулась к двери.
Кристина стояла и ждала – думала, наверное, что я пошла за мукой.
Я открыла тетрадку. И начала читать.
– Третье декабря двадцать третьего года. Соль, двести граммов. Восемь рублей. Седьмое декабря. Яйца, четыре штуки. Пятьдесят шесть рублей.
Кристина моргнула.
– Двенадцатое декабря. Сахар, триста граммов. Тридцать рублей. Девятнадцатое декабря. Яйца, три штуки. Сорок два рубля.
– Галь, ты чего?
Я не остановилась. Я листала страницы. Месяц за месяцем. Строчка за строчкой. Дверь моя была открыта. На площадке было слышно каждое слово – акустика в панельных домах такая, что на пятом этаже слышно, как на третьем сморкаются.
– Март двадцать четвёртого. Масло сливочное, двести граммов. Сто сорок рублей. Апрель. Сметана, пол-литра. Девяносто пять. Май. Яйца, десяток. Сто сорок.
– Прекрати, – сказала Кристина. Голос у неё изменился. Стал ниже, жёстче.
– Июнь. Лук репчатый, три штуки. Двадцать семь рублей. Подсолнечное масло, стакан. Сорок пять. Июль. Сахар, полкило. Пятьдесят четыре.
– Галина, хватит!
Я подняла глаза. Она стояла красная. Не от стыда – от злости. Ногти с золотыми полосками вцепились в дверной косяк.
– Итого за двадцать четвёртый год, – сказала я, – с учётом всех позиций – сорок восемь тысяч семьсот рублей. Это не считая двадцать третьего, там ещё шесть тысяч. За двадцать пятый – пока одиннадцать с половиной. Общая сумма – шестьдесят шесть тысяч двести. Округлю – шестьдесят шесть тысяч. Когда отдашь?
На площадке было тихо. Потом я услышала, как щёлкнул замок на пятом этаже. Соседка Люба выглянула на лестницу. Тоже слышала.
Кристина стояла и молчала. Секунд десять – я считала. Потом сделала шаг назад.
– Ты больная, – сказала она. – Ты реально больная. Кто ведёт бухгалтерию на соль?
– Человек, у которого за три года вынесли продуктов на шестьдесят шесть тысяч.
– Это копейки!
– Для тебя – копейки. Для меня с мужем – это полторы пенсии.
Она развернулась, зашла к себе и захлопнула дверь. Стена дрогнула. С моей вешалки упала шапка.
Я закрыла свою дверь. Тихо. Без хлопка. Прошла на кухню, положила тетрадку на стол. Чайник уже остыл – пришлось включить заново.
Я сидела и смотрела на эту тетрадку. Семьдесят три страницы. Каждая строчка – дата, продукт, количество, цена. Как ведомость. Как обвинительный акт.
Руки не дрожали. Было странное чувство – лёгкость. Не радость, нет. Просто лёгкость. Как будто я три года носила на плечах мешок, а сейчас сбросила.
Виктор вышел из комнаты. Видимо, тоже слышал – стены тонкие.
– Сорок восемь тысяч за год? – спросил он.
– Шестьдесят шесть за три.
Он присвистнул. Сел рядом. Молчал. Потом сказал:
– Я думал, там тысячи на три.
– Все так думают. А оно копится.
Он погладил меня по руке. Ничего больше не сказал. Но «брось, Галь» я от него с того дня больше не слышала.
Прошло полтора месяца. Кристина не здоровается. Встречаемся в подъезде – она отворачивается, будто не видит. Пару раз я слышала, как она говорит по телефону на площадке – «соседка ненормальная, бухгалтерию на меня завела, крохоборка».
Соседка Люба с пятого этажа остановила меня на днях у почтовых ящиков.
– Галь, а ведь она и ко мне ходила. За чаем, за макаронами. Я ей два раза дала, на третий не открыла. А ты, значит, три года давала?
– Три года.
– И записывала?
– Записывала.
Люба покачала головой.
– Я бы так не смогла. Я бы после третьего раза просто дверь не открыла.
Может, так и надо было. Просто не открывать. Без тетрадок, без подсчётов, без этой сцены на площадке. Но я – бухгалтер. Я привыкла, что цифры говорят громче слов. И когда она стояла на пороге с этими ногтями и просила два кило муки – мне нужно было, чтобы она услышала. Не «нет». А почему нет.
Тетрадка лежит на полке. Я её не выбросила. На всякий случай.
Кристина на прошлой неделе привезла из магазина продукты – я слышала, как грохотали пакеты по лестнице. В мою дверь не позвонила.
Какие мотоциклы в СССР были самыми дорогими